Скрипач (Финал)

Роман Алексея Павлова

«Скрипач» – роман жестко-криминального жанра. Место и время действия – Россия, Москва, рубеж веков. Центральная фигура – неуклюжий скрипач, гениально одаренный музыкант, блиставший в залах Московской государственной консерватории, уверенно выходивший на мировой музыкальный олимп. 

Финал

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2021г.

ИД «Лит-Издат»

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-1-2

Скрипач

Финал

Важный заморский господин, большой ценитель женской красоты и завсегдатай концертов классической музыки, посетив столицу России, случайно столкнулся в кулуарах с некой дамой, обомлел и сразу по уши влюбился.

Первое свидание средь бела дня – дама приглашена отобедать.

Второе случилось под вечер в еще более чарующем заведении.

Третье, теперь на всю ночь, в прекрасных апартаментах, и уже следующим днем ей поступает предложение руки, сердца и всякой прочести по ходу страсти.

Виорика, внешне и в манерах теперь сильно походившая на свою негласную наставницу Рутберг, о чем та ни глазом, ни ухом, умело выдерживает паузу, которую не выдерживает заморский гость.

Наскоро одевшись – нечего наготой с волн очарования спадать! – и набрав нужную дистанцию, она, наконец, прервала томительное молчание и для начала мягко поинтересовалась:
– А ты хоть меня любишь?
– Что?.. – переспросил сильный иностранный акцент, обернутый по пояс полотенцем. – Дорогая!.. Я хочу… ты… тобой.
– Это я уже заметила.
– Владеть! Всегда! Хотеть!
– Можно с перерывами.
– Что? У меня есть дом, много, деньги, большой, респект и люди.

Виорика улыбалась, снова вспомнила о наставнице, задумалась, как бы подостойней дать добро на сделку. Но именно теперь ей казалось, что та бы, понимая, что любая вуаль сейчас будет откровенной фальшью, решила действовать без нее, вуали.
– Дорогой, я не против, но…
– Почему «но»? Не понимать я. Любовь! Я все готов!
– Мне кажется, что ты еще в экстазе. Давай завтра обсудим?
– Завтра? Так много время?
– А сегодня мне пора.
– Почему ты уходить?
– Дела.
– Но я не дожить до завтра.
– О!.. ты переживешь любого, вон слон какой.
– Что? Я не понимать.
– Ну все, извини, мне бежать надо.
– Но!.. Ужин! Ресторан!
– Подожди. Смотри, милый мой, подумай вот о чем.
– Думать? Я не хотеть думать! Только любовь!
– До завтра думай. Я хорошая женщина.
– Ты?.. Ангел!
– Только воплоти…
– Что?
– Мои мечты в реальность.
– Опять не понимать.
– Я ангел сейчас. Видишь, большая кровать, ты большой человек – прекрасно!
– Да, супер!
– А если я жена?
– Что? Ты согласна?
– Постой, неугомонный.
– Опять время? Ждать?
– Я не знаю, какая я жена. Не была ей никогда. Вдруг не понравлюсь? Может быть, я плохая жена.
– Ты есть очень хороший жена, я знаю!
– Тогда это будет неинтересно.
– Почему неинтересно?
– Тебе в первую очередь, поверь. До завтра, солидный мужчина. Если передумаешь – не обижусь.
– Обидеть? Тебя? Ангел?
– Думаю, уже не пропаду. Спасибо тебе, дорог… дорогая. А это я не о тебе, до-ро-гой. Целую!

Завтра.
– Я не передумать. Никогда! Только любить!

Тем не менее сегодня у господина экстаз утих, он был более рассудителен, спокоен, но Виорика с легкостью читала хорошо удерживаемые волнение и желание все же заполучить ее навсегда или на очень долго – как покажет жизнь.

– А если ты меня обманешь?
– Что? Ложь? Никогда!
– А жить мы будем не в России?
– В России? Очень хорошая страна! Люди!..
– Да-да, я понимаю-понимаю. Так где теперь я буду жить?
– Дома.
– То есть не в России, да?
– Очень страна хороший, но… лучше дома.

После томительной для господина паузы Виорика с легкостью в этой партии объявляет мат.
– Хорошо.
– ?..
– Я согласна.
– !..

«Очень страна хороший, но лучше дома» для кого-то. Порой не только для чужеземных обитальцев.

. . .

Мрачный длинный коридор, пошло крашенные стены, казенный свет, страшилки-стенды, по оба борта наземной катакомбины двери, двери.
За ними кабинеты.

Столы и кривые лампы, табачный смрад и папки дел под номерами, телефонные аппараты и приказы, приказы.

Одинокий стул по центру каждой конуры для изломанных по делу и без, но при кандалах для всех. Перед стульями вопросы и допросы, допросы.

Вне одного из кабинетов дознания на кривенький стульчишку был сгружен щупленький сильно исхудавший юнец. Ручки тонкие, в оковах, голова безжизненно свисала на груди.

По обе стороны от него изваялись два здоровенных омоновца с автоматами.

И вокруг томящая душу тишина, временами нарушаемая скрипом дверей, тяжелой поступью ведущих и ведомых с мертвыми глазами.

Вот мимо проследовала униформа с двумя вертикально уложенными звездами на погонах. Лик его уставший, яркой краснотой отдает суровый взор. Остановился, покачал головой, спросил омоновцев:
– К Губину?
– Так точно! – ответ не человека – стража.
– Значит, тот самый?
– Не могу знать.
– Он. Ни в одном сне бы не подумал, и это за столько лет службы. М-да…

Вертикальные звезды качнули башней и проследовали дальше.

Но вот что-то сей уклад внезапно нарушило. Уверенная приближающаяся поступь вдоль коридора привлекла внимание омоновцев. Два важных мужских силуэта в костюмах и пальто вырастали будто из ниоткуда, из мрака, потустороннего мира. Лица бледные, ничего не выражающие, глаза неживые, но все движения господ уверенные, они точно знают, куда и зачем идут.

Нежданные гости остановились возле закованного юнца, который по сей момент головы не поднимал.

Омоновцам была предъявлена некая важная краснинка, в их причудливой среде важная, те взяли под козырек, после чего первый из господ небрежно толкнул дверь в кабинет.
– Товарищ Губин? Останьтесь!
– Остальные на выход! – приказал второй вошедший.

Минут через десять или сорок – сейчас здесь время веса не имело, – дверь снова распахнулась, важные гости вышли, и крайний омоновец заметил, насколько бледен, едва ли не мертв сидевший за столом поникший следователь Губин.

– Наручники с него снимите! – последовал приказ, и второй омоновец потянулся за ключом от оков.

Скрипач поднял голову, стараясь разглядеть, что за изваяние перед ним стоит, но разум не спешил расшифровать картину происходящего, которую видели его глаза.
– Что?.. Что вы хотите? – спросил он, потирая запястья и с неким любопытством разглядывая темные продавлины на них.

– Господин Прокофьев, сейчас вам необходимо…

Скрипач сконфузился, поморщился от нестыковки: он ожидал, что вот-вот его поведут на смертную казнь, но разве приговоренных к казни называют господами?

– …вы меня слышите? Пожалуйста, зайдите в этот кабинет и подпишите пару бумажек.
– Бу-ма?..

Омоновцы, прекрасно знающие, кого они доставили и в чем обвиняется данный хилик, засуетились, начали с волнением переглядываться. Но пригвожденные суровыми взорами, они замерли на месте и быстро упомнили, что дело служивых – верно служить, и не важно кому и чему.

– Господин Прокофьев, пожалуйста, пройдемте в кабинет.

– Губин! Чего сидишь-то там? Иди, помоги, мальчишка и так вне себя!

Теперь по голосу второго было ясно, что это все же чиновник, скорее всего, очень высокого ранга. Другой же – нет, совершенно не от людей.

– А вы свободны! – команда омоновцам. – И это, прочь грабли от гения!

Скрипача почти под руки ввели в кабинет, усадили за стол, положили бумаги, указали, где черкать. Музыкант едва справился с шариковой ручкой, разумеется, не думая и не глядя, что подписывает, – какая ему теперь разница?

– Ну вот и все, господин Прокофьев. Вы свободны. А это вам, – на стол легла объемная папка, содержимое которой никому не известно, сверху непонятная визитка с номером телефона и совершенно одинаковыми именем, фамилией и отчеством.

Второй из гостей обернул взор на Губина, тот, продолжая оставаться в полном ауте, кивнул, дескать, конечно, никто к этой папке даже прикоснуться не посмеет – жизнь дороже.

– До свидания, господин Прокофьев!

Жутковатого вида гости покинули прокуренную конуру, и их силуэты стали растворяться.

– Пос… постойте!

Вдруг подскочил со стула скрипач, бросился им вслед, что-то опрокинул, ударился в косяк. Но теперь его несуразные движения выглядели не комично, а скорее болезненно и даже трагично.

– Пож…пожалуйста, подожд!..

Силуэты обернулись, ждали.

– Но как же?.. Почему?.. За… за что?..

Чиновник осторожно коснулся плеча музыканта, постарался улыбнуться, пояснил:

– Видите ли, молодой человек, в этом, так сказать, мире, обитает один очень почтенный господин. В летах.
– Кто?..
– Вспомните, если пожелаете. Так вот он – он! – истинный ценитель прекрасного. Музыки.
– Музыки?..
– Да. Остальные только прикидываются. Мое почтение!

. . .

Годы, затяжные и не слишком веселые, сильно изменили Альбину Рутберг не в лучшую сторону, не в молодость, разумеется. Тем не менее, как и прежде, она оставалась выдержанной и все еще очень привлекательной женщиной. Одинокой.

Альбина стойко пережила все то, уже далеким ставшее, время, когда музыкальная общественность, и не только музыкальная, была потрясена событиями, о которых ей, общественности, позволили узнать.

Поначалу не верили, что неуклюжий скрипач оказался способным на столь чудовищные преступления, никто не знал, как воспринимать страшные новости, пронизавшие зыбкую душу публичного пространства. Ходили полярные толки.

От:
«Кто-то своих выгораживает, вот и свалили все на первого попавшегося и беззащитного».

До абсурдных:
«Он всегда был не такой, как все, сразу видно, скрипка – прикрытие».

И до окончательно идиотских:
«Однозначно, спецоперация!»

Но самое удивительное началось, когда со скрипача совершенно неожиданно сняли все обвинения и он попросту бесследно исчез, а новости о нем будто и не появлялись на первых полосах и в срочных выпусках. Вот тогда многие поверили, что такое сотворить мог только он – скрипач.

«Да неужели?»
«И кто бы мог подумать?»
«А я всегда говорила: скрипеть – это от дьявола! Вот вам, пожалуйста! Идите грехи отмаливайте!»
«Какой ужас!» – восклицали все те, кто вполне нормально продолжал пребывать в ужасе уже собственном.

Получилось так, что только Альбина Рутберг знала настоящую правду, жестокую и страшную, и не понимала, как жить дальше. Она не могла есть, спать. Некоторое время спасал крепкий алкоголь, но с ним девушка разделалась умеючи, только легче от этого не стало. Картины одна краше другой всплывали перед глазами все эти годы. Она хотела попробовать найти скрипача, но столбенела при одной только мысли, кто он на самом деле и насколько лишен человеческого разума.

Коренная ломка произошла в характере Рутберг. От той предельно циничной и расчетливой девицы остался лишь спокойный оценивающий взгляд.

Когда очередной богатый господин решил к ней клеиться, позируя финансами, она равнодушно ответила:
– Мне это больше не интересно.

И в голосе ее звучали нотки абсолютной истины. В очередной раз господин сказал, что может предложить гораздо больше, чем просто деньги.
– Уже не хочу. Сыта. Уходите, пожалуйста.
– Альбина, дорогая, послушай. У меня есть… состояние, положение. Наконец, я почти свободен. Я… да, черт возьми, я люблю тебя!
– А у меня нет сердца. Я тебя не люблю.
– Ну постой, прошу!
– А без любви я в постель больше не лягу.

Господин не выдержал и сдал уровни высоких позиций.
– Скажи, вижу, умна ты. Что мне делать?
– Не поняла?
– Я чувствую, передо мной не просто прекрасная женщина.
– Может, и так.
– Как мне быть?
– Хм, вот интересно, был в моей жизни только один мужчина, который точно знал, что ему делать и как поступать.
– Кто он?
– Об этот вопрос даже черти рога переломали.
– Вы… были?..
– Он был мой мужчина.
– Где он теперь?

Рутберг нашлась ответить так, что солидный ухажер всерьез засомневался, здорова ли она.

Альбина ждала.

Ждала, когда пройдет время, наступит момент и к ней вернется хотя бы сон, она сможет дышать, смотреть на людей, и, проходя мимо консерватории, не замирать внезапно на месте, особенно при виде студента со скрипичным футляром.

Иногда ей казалось, что Андрей наблюдает за ней, когда начинает темнеть, он стоит прямо за тем углом дома на Брюсовом переулке, за той машиной. Она снова резко останавливалась, часто вскрикивала.

– Больная, что ли? – чья-то очередная реакция в ее адрес.

Все же наступил момент, когда она стала нуждаться в нем как в воздухе. Ей был нужен тот защитник из темного леса: спокойный, сильный, честный и всегда действующий по зову сердца, большого и… да, доброго сердца.

Осуждала ли она? На поверхности – конечно. Но Рутберг давно научилась ставить себе прямые вопросы без вуалей зыбкой морали, той самой морали, что на прочность слабее всякой вуали.

– Они были не люди, – шептала она, вспоминая рожи тех двоих поздним вечером в лесу. – Да, прав он, господи, прав! Андрей, ну где же ты? Я приезжала, но дверь никто не открыл! Не было никого за дверью, я чувствовала! Андрюшенька, где же мне искать тебя?!
Слезы градом, но бесшумно.

Дабы окончательно не сойти с ума, Альбина надолго уехала. А когда немного пришла в себя и вынуждена была вернуться, решила до конца дней искать. Не важно, получится ли, но искать будет ровно столько, сколько сможет дышать. Не осталось для Альбины Рутберг больше в жизни ничего и никого важного или хотя бы мало-мальски значимого, кроме одного, которого уже давно нет рядом.

. . .

Не играет роли, сколько еще времени минуло, но напала все же Рутберг на след. И случилось это, как говорят в России, у черта на куличках, куда на всех парах мчалась теперь Альбина, позабыв обо всем: самолет, поезд, затем грязный поезд, вековой автобус, местная попутка-полуразвлюшка.

– Ой, девушка, я туда не поеду, – запротестовал немолодой водитель в телогрейке, – там такое место, должен вам сказать. Вам-то зачем?

Задремав от дикой усталости, вымотанная, едва ли не обескровленная, она приоткрыла глаза.
– Столько хватит?
– Ну… ладно, и чем только дурак не рискнет ради легкой деньги!

– Стой, дочка!
– Что, простите?
– Сумка твоя как же ж? В багажнике у меня.
– Подождите меня, пожалуйста. Я доплачу.
– Да ты хоть знаешь, куда приехала?
– Знаю.
– Во дает! А коли возвернешься, а я убёг? Одной отсюда не выбраться.
– Тут и останусь.
– Ой ли, дочка? – озорно посмотрел местный мужичонка в телогрейке, поражаясь городской диковинке.
– А у нас, знаете, везде… как тут, – диковинный последовал ответ.

Старое крыльцо с отвалившимися камнями, железная дверь с облупившейся краской, давилка казенного звонка, поодаль доносился голодный собачий лай, монотонный и бесцельный.

Набрав в легкие побольше воздуха, она осторожно нажала безымянным пальцем на кнопку. Еще раз и третий.

– Здравствуйте.
– А, это вы? Заходите.

Тяжелым лязгом дверь захлопнулась за ней.

Затхлый запах, на окнах проржавелые решетки, и хотя вокруг достаточно чисто, находиться здесь не всякому под стать.

– Что, непривычно?
– Признаться, да.
– Понимаю, вы люд столичный, к другому приспособлены. А мы вот ничего, обтерлись с годами, обтесались. Здесь, пожалуйста, осторожней.
– Да, спасибо, вижу. Ой!
– Не пугайтесь. Забыли дверь прикрыть, но тут это и ни к чему, дверь-то закрывать, не тюрьма чай. И вы бы… ну… мы же договаривались… уж простите, что напоминаю.
– Ах да, вот, возьмите.
– Подождите-подождите, пусть пройдут, у нас народ, знаете ли, всякий.
– Это так. Всякий.
– Ну… вот теперь давайте.
– Можете пересчитать.
– Ну что вы, как можно? Такая солидная женщина не может обмануть. Очень благодарствую, очень! Что ж, тогда идемте. Сначала заглянем сюда… так, снимайте ваш прелестный светленький плащик, надевайте халатик. Надевайте-надевайте, у нас здесь строго, во всем порядок железный.

«Как ржавая входная дверь», – подумала Альбина, откровенно брезгливо косясь на поданный ей несвежий халат.

Странно и даже неуместно смотрелась стройная молодая женщина среди здешних обитальцев, когда-то потерявших вместе с реальностью и самих себя.

Она шла, мерно цокая каблучками, и видела не лица, а только глаза – рассеянно-отсутствующие или, наоборот, с любопытством провожающие взоры тех немногих, кому дозволялось выйти хотя бы сюда, в тускло освещаемый казематный коридор. Создавалось непреодолимое чувство, что все общество, вся страна, подобно некой лаборатории, состоит из таких вот бесконечных коридоров и дверей с наружными запорами, уверенно ведущих в алогическую мглу.

От непонятных звуков она пугалась, вздрагивала, но старалась держаться в присутствии сопровождающего ее пожилого распорядителя здешних душ. А внутренне ей хотелось кричать, не верить, возмущаться и негодовать, почему ее путь длиной в столько лет лежал именно сюда, в эти тяжелые стены-устои с безмолвными дверьми, в зловеще мертвое смиренье.

– Скажите, а его мама?..

Сопроводитель пожал плечами, дескать, на все воля чья-то.

Молчаливый санитар открыл ключом дверь, толкнул ее внутрь.

– Вот, пожалуйста, проходите, – сказал распорядитель, подумав: «Если сможете».

Она ступила.

Мрак и пустота, озноб и… кровать. Железная, прикрученная к полу, к казенному бетону.

Она ступила еще шаг.
Второй, третий.
Замерла.

На железной кровати, поверх умятого матраца и серой простыни, сидел совершенно неизвестный человек, неузнаваемый, даже когда поднял лицо, безучастно глядя на вошедших и на все вокруг.

Но все же Альбина распознала. Руки. Кисти, некогда гениальных рук, ныне себе же не послушные, зигзагами и всплошь покрытые вздутыми венами.

– Андрюша…

Рядом валялась разломанная игрушечная скрипка, на стене на старом листе, начертанная черным, кривая мишень.

Вот и вышло время славы скрипача. Угасли и звезды, так спешно и в пору к нему снисходившие.

. . .

Играла скрипка, звучал Вивальди,
Красиво воспевалась жизнь.
И море, море звезд с небес спускалось,
Дабы дорога увенчалась.
Но жизнь реальностью врезалась,
Кошмаром рока пробегалась,
И звезд, что с неба…
…не осталось.

Конец

© Алексей Павлов «СКРИПАЧ»
Написано в 2011г.
Новая редакция 2021г. 
ISBN 978-5-9907791-1-2

3 аудиофрагмента из 1-й редакции романа 2012г. 

Добавить комментарий

три + 12 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.