Скрипач (Часть 5)

Роман Алексея Павлова

«Скрипач» – роман жестко-криминального жанра. Место и время действия – Россия, Москва, рубеж веков. Центральная фигура – неуклюжий скрипач, гениально одаренный музыкант, блиставший в залах Московской государственной консерватории, уверенно выходивший на мировой музыкальный олимп. 

Часть 5

(Написано в 2011 году. Вторая редакция 2021г.)

ИД «Лит-Издат»

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-1-2

Скрипач

Часть 5


Лайнер заходил на посадку в столичном аэропорту, когда дикие картины последних месяцев мелькали перед глазами музыканта. Казалось, все, что случилось до гастролей, – не реальность, мир искривленного воображения, извращенность фантазий чего-то подсознательного и бесконтрольного. А реальность иная.

Реальность – это удачный дебют молодого скрипача на международной сцене и шквал оваций, поздравления, восхищение его талантом. В то время как кровь, уголовное дело, расправа над изувером – нет, это провал разума и бредовая насмешка вымышленного кошмара.

Милый голос молоденькой стюардессы вернул музыканта к реальности. Она попросила привести спинку кресла в вертикальное положение и застегнуть ремень безопасности. Скрипач, по обычаю, засуетился, принялся поднимать эту самую спинку, не нажав нужной кнопки, куда-то старался запихнуть проклятый ремень, который, почему-то, никак не запихивался. Стюардесса сожалеюще взглянула на бедолагу, охотно ему помогла, улыбнулась и, пожелав мягкой посадки, удалилась.

Музыкант вытер проступивший пот, судорожно потер виски, затем выдохнул и постарался расслабиться. Пассажир, место которого было рядом, уже давно пересел на противоположное свободное кресло и весь полет наблюдал за странным юношей, эмоции и переживания которого видны невооруженным глазом.

Шасси коснулись посадочной полосы, резкое торможение, скрипач вжался в кресло, уперся ногами, руками вцепился в подлокотники кресел. Наконец-то, земля!

– Андрюша, я так соскучилась, – нежно льнула Альбина, но молодой человек ответил неожиданно резко:
– Не смеши меня. Куда едем?
– Ко мне. Если хочешь. Что с тобой, Андрей?
– В самолете… укачало. Я к маме.
– Я звонила ей сегодня, у нее все хорошо.
– Ты с ума сошла?
– Почему? Нельзя было звонить?
– Предлагаешь, чтобы мы сейчас поехали к тебе, прыгнули в койку, а мама потом, да?
– Хорошо-хорошо, не кричи только! Я не собиралась тебя похищать, просто встретила. Это плохо? Ты не рад? Предпочел бы один выйти, и никто тебя не ждет?
– Мама ждет.
– Она в больнице.
– Там и ждет. Извини, Альбин, я на электричке. Прости.
– Ну уж нет! Садись в машину, отвезу. Зря, что ли, я по пробкам столько пилила? Садись, сказала!

Музыкант согласился.

Девушка обошла свой автомобиль, понадежней захлопнув за кавалером дверь, в голос возмущалась:
– Совсем крыша поехала у звездного мальчика! Лечиться пора!

– Андрюша, сынок! – бросилась к нему мать посреди больничного коридора. – Здравствуй, Альбиночка!..

Вера Эдуардовна готовилась к выписке, чувствовала себя лучше, но вот сын за несколько недель отсутствия приметил, как мама сильно сдала.

Они втроем расположились на диванчике для посетителей, и Вера Эдуардовна запричитала:
– Сынок, а я уже знаю, какой ты молодец! А ведь никто не верил в твою скрипку, никто!
– Ты верила, мам.
– Нет, сынок, признаюсь, и я не верила. Не решалась спорить с тобой, понимала, ты все равно музыку не бросишь. А правильно сделал. Не слушай никого! Даже меня.
– Ну уж нет, мам, тебя не могу не слушать.
– В жизненных вопросах совет может держать только она одна – голова!

После паузы Вера Эдуардовна сообщила, что и Ирина Константиновна звонила ей, она тоже невероятно счастлива за своего ученика.
– Мам, она тебе сюда, в больницу, звонила?
– Да. А Альбиночка приезжала, проведывала меня несколько раз.

Скрипач посмотрел на девушку, мысленно жалея, что так с ней обошелся в аэропорту.
– Извини, побоялась тебе говорить, что я приезжала, – призналась Альбина, – ты такой был…

– Сынок, а ведь Ирина Константиновна большой человек. Вот, похлопотала обо мне. Другой профессор, доктор, приехал прямо сюда, в наше захолустье, ознакомился с историей болезни, со мной встретился, дал много советов здешним врачам.
– Это я ее попросила посодействовать, – не без упрека в тоне произнесла Альбина.
– Спа-си-бо…
– Сынок, ну рассказывай, как ты слетал, рассказывай скорей!
– Мам, заграница – это!..
– Да не интересна мне твоя заграница! Скажи лучше, что ты там ел, кто тебе гладил рубашки, тепло ли ты одевался, не болел ли?

Все трое переглянулись и рассмеялись.

– Сынок, а ведь на днях опять из милиции приходили.
– Что?.. Зачем, мам?
– Все расспрашивали, расспрашивали.
– О чем?
– О соседе нашем покойном. Не слыхала ли я это ужасное слово… как же его, «уродец». Долго все выспрашивали, выведывали.
– И что ты ответила? – настороженно спросил Андрей, одновременно замечая, что мама говорит почти как старушка.
– А что я им могла ответить? Откуда мне про это знать, я ж последнее время из больниц не вылезаю. Эх, Витя, Витя!.. Говорила ему, добром такая жизнь не закончится.
– Мам, я не пойму, ты что, его жалеешь?
– Конечно, жалею, сынок. Так убить человека, как собаку.
– Мама, он не человек и хуже любой собаки! Ты забыла, сколько он издевался над нами, над тобой? Забыла ночи в слезах? Ты же слышала, как я рыдал в подушку от ярости, потому что ничего не мог с этим поделать?
– Слышала, Андрюшенька. Но это все в прошлом. А теперь его прибили… эх, вот жизнь-то пошла!

Альбина не могла себе объяснить, почему сейчас так напряжена, словно мать с сыном не убийство какого-то там сволочного алкаша обсуждают, а всемирный потоп, не меньше. Она слушала их и не сводила с Андрея взгляда. Но почему – не знала.

Маму вскоре выпишут, и сын купит ей путевку в хороший санаторий. Сам же теперь почти почти ночь будет проводить у Альбины.

. . .

Маховик запущен, пружины требовали и давили, вырываясь в жесткое разжатие, выдавливая прочь любые препятствия, до сей поры не дававшие дышать.

. . .

Электричка тяжело и со скрипом тронулась от одного из столичных вокзалов в сторону области. Музыкант успел в последние секунды в нее впихнуться, и тайный жутковатый хронометр начал обратный отсчет.

Он кое-как пристроился в углу душного вагона, достал плеер и принялся слушать в интерпретации мировых скрипачей произведения, который исполнял сам. Но музыки он не слышал, в голове все крутилась одна странная ситуация. Все сегодня шло как обычно, но неожиданно в обед у Альбины резко заболела голова. Правда ли это? И почему-то после она и вовсе попросила оставить ее на некоторое время одну, хотя прекрасно видела, что Андрею очень не хотелось уходить. Что ж, жаль, конечно, но ничего, заодно домой съездит, наведет порядок, позвонит маме и скажет, что все убрано и мамочка может не беспокоиться. После, ближе к ночи, по телефону поболтает с Альбиной, ведь она просила обязательно сообщить, как он доберется.

А тем временем обратный отсчет тайного маховика продолжал тикать, медленно и уверенно приближаясь к отметке «ноль».

Не удавалось музыканту ни музыку послушать, ни спокойно постоять. Туда-сюда как ненормальные бегали курильщики, пивники-дымильщики, и те, кому попросту на месте не жилось даже полчаса. Торгаши старались перекричать друг друга, предлагая все что угодно. Особенно успешно шло пиво, час поздний, народ желает расслабона. Здесь же побирались попрошайки, безногие оказывались проворней ногастых, глухонемые имели абсолютный слух.

Казалось бы, скрипач давно привык к тому, что вокруг вечно одни пихают, другие толкают. Но почему-то сейчас, в эти томительные минуты из пресса человеческих тел и полупьяного угара, ему было особенно тяжело, и он вдруг начал злиться.

Минул час, и скоро, наконец-то, выходить. Поредело и в среде пассажиров. За окошками лил косой промозглый дождь, в оконных размытиях мелькали бледно-желтые пятна уличных фонарей, время от времени доносился тревожный перезвон очередного переезда.

Андрей взял футляр со скрипкой и направился в сторону тамбура.

– Разрешите.

Подпитые компании в столь поздний час – дело обычное. Одни вели себя более-менее терпимо: если матерились и плевались, то не слишком явно и громко. Другие же наоборот – изо всех сил демонстрировали идиотизм, дабы весь темный свет не сомневался, что и в дурке бывают дни открытых дверей.

– Пожалуйста, разрешите пройти! – попросил скрипач более настойчиво, обращаясь к стоящему спиной здоровяку, застрявшему в тамбурных дверях.
– Че те? – обернувшись, промычал тот.
– Вторая половина двери заклинила, мне нужно пройти.
– Ну проходи. Широкий, что ль, такой?
– Сделайте шаг в сторону, мне неприятно об вас обтираться.
– Чего?!

Скрипача обласкали как полагается. Дружок пьяненького хамоватого здоровяка принялся хохотать, подпевая приятелю в такт.
– Давай, шкет, шагай! Крути педали, пока не дали!.. – далее привычная брань. – Учить он тут еще будет, где кому стоять!

Андрей возмутился.
– Почему вы меня оскорбляете?

На что получил подзатыльник.
– Кто тя тут оскорбляет, осел? – заартачилась пивная тушка.

Скрипача вдруг охватила ярость, останавливать которую он впервые не пожелал.

Тикал маховик – подползали стрелки к мертвой отметке за нулем.

Перегон между станциями затянулся, ощущение, что длиннющий ночной проржавелый червь, со скрипом проклятия на изгибах путей, вот-вот замрет и сдохнет на месте. Видимо, тайный механизм умышленно тормозил время, дабы не ускользнули крысы из захватывающей их мышеловки.

В прокуренный и загаженный тамбур, по одну сторону которого людовозка, по другую сквозной сортир, вышла женщина. В темном углу притаился щупленький молодой человек с непонятным футляром прямоугольной формы через плечо.

Здесь же присутствовали и парочка выродков – жирный и похудее. Первый вальяжно коптил сигаретой, вываливая клубы дыма и сплевывая под ноги. Второй старался ему подражать, разбавляя плохо различимую речь плевками, похабщиной и животным ржанием.

– Молодые люди, ну что же вы делаете? – не выдержала женщина, закрывая лицо ладонью от едкого угара. – Мало того что все загадили, да еще и дышать нечем!

Жирный обернулся, окинул вполне приличную женщину мерзопакостным взором сверху вниз и обратно, бранно буркнул и, отвернувшись, с особым удовольствием принялся за старое. Жидкий приятель еще охотнее его поддержал.

Электрический червь скрежетал полозьями, оповещая о смертельной опасности тех, кто мог бы слышать – но уже давно все пооглохли.

Женщина не выдержала и заявила:
– Прекратите курить! Милицию сейчас вызову!

Это оказалось ее главной ошибкой и обернулось большой неприятностью. Ее обласкали не щадя. Жидкий демонстративно достал еще одну сигарету и чванно прикурил, трусовато приговаривая:
– Во дура, да? Не, в натуре, тупая, да?

Червь подползал к станции, уже показалась мрачная платформа в клубах дождевого тумана, подсвеченного желтыми бликами-фонарями.

– Извинись перед женщиной, сволочь! – вдруг раздался голос за спинами выродков.

Жирный обернулся к скрипачу, приблизился вплотную, обдавая того вонью и дыша в лицо перегаром. Музыкант пренебрежительно отвернулся.
– Ты че хайло-то воротишь? В глаза смотреть!

Жидкий подскочил, для острастки замахнулся, выдал свою порцию грязного наезда.

– Ребята, отстаньте от мальчика! – начала умолять женщина, понимая, что за ее замечания и негодования теперь эти подонки побьют невинного щупленького парнишку.

А сам скрипач тем временем успокоился, равнодушно смотрел то на одного идиота, то на второго, о своем задумавшись:

«Как же так, вчера мне зал аплодировал, а тут и сейчас… за что? Вчера один урод мою маму обижал. За что?»

Жирный, понимая, что бить этого хильца нет смысла – здесь же и окочурится, в целях воспитания липкой лапой дал ему оплеуху. Музыкант отшатнулся, его голова мотнулась в сторону, но сразу же вернулась на место. Взгляд снова бесстрастный.

У невидимого маховика прошла отметка «три» – станция.
Двери электрического червя проскрежетали, отворились – «два».

– Со мной пошли, – предложил скрипач двоим обидчикам.
«Один».

– Ну черт с тобой, пошли, поговорим, урод! – и жирный сам выволок музыканта за химо на безжизненный перрон.

– Ребята, ребята! Пожалуйста, оставьте паренька! – запричитала женщина, но опять была обласкана, а когда перед ее носом закрывались скрипучие двери, ей приказали закрыть рот.

– Ну, че скажешь на прощание? – начал пафосно жирный, собираясь хорошенько помять щуплика, чтобы знал, на кого пасть открывать.
– Молись, сука! – кудахтал жидкий.

На этот раз жирный сильно ударил лапой по голове скрипача, и тот, вместе с футляром, улетел под лавку.

Больно, но не смертельно. Жидкий принялся сверху пинать его ногами.

Маховик замер – отметка «ноль».

Глухой выстрел – и у жирного прострелено колено.

Скрипач, лежа полубоком и в грязи, в полумраке наблюдал две перекошенные рожи и обомлевшие свинячьи глазенки.

Без длинной паузы раздался второй хлопок – пуля во лбу борова и навылет.

Жидкий неестественно запрыгал на месте, боясь и не решаясь, падать наземь и молить о пощаде либо нестись прочь. И то, и другое ему сродни: что башмак хозяину лизать, что драпать, когда шкуре что-то угрожает.

Скрипач начал подниматься из скользкого месива, сначала на одно колено, затем на обе ноги.

Жидкий, почуяв, что лизать здесь бесполезно и небезопасно, еще раз подпрыгнул на месте и рванул со всех ног, перемахнув перила и рухнув в болотистую слякоть вниз.

Скрипач смотрел сверху, вытирая свободной рукой разбитый нос, пачкая грязью лицо. Он прочувствовал, что не только смычок может быть идеальным продолжением руки, и не ошибся.

Двумя точными выстрелами жидкий был прикончен как шакал.

– Хорошо-то как… – сказал скрипач не своим голосом и, раскачиваясь, словно пьяный, из стороны в сторону, зашагал прочь в призрачном сумраке перрона, оставляя позади тишину и могильный ужас.

Ослабились пружины маховика, могут подремать до нового завода.

. . .

Виорика оставила своего бойфренда, несмотря на все его сожаления и увещевания. В последний вечер у них случился раздор, когда она вдруг повела себя в совершенно несвойственной ей манере: цинично и даже жестко. Бойфренд терял самообладание, она же, напротив, холодела и без единой эмоции смотрела, удивляясь, как в эти минуты легко предсказываются его слова, действия.
– Знаю-знаю! Я знаю, ты музыкантика своего любишь!

Как же он типичен, ни в чем не оригинален, пусть и вполне себе симпатичный юнец, размышляла Виорика, наблюдая.
– Но что тебе может дать твой музыкантишка? Видел я его!

Она решила немного подзадорить:
– А ты, ты что можешь мне дать?
– А почему сразу дать?!

«Сработало», – констатировала внутренне девушка. А если еще поддать?
– Ну я же тебе не отказываю.

Бойфренд закипал:
– В чем?
– Мое тело, постель. И ты берешь, не стесняясь.

«Ого, как он побагровел», – поразилась она.
– Да!.. Да потому что я люблю тебя!
– Хочешь.
– Что?..
– Ты меня не любишь, а хочешь, не нужно путать.
– А тебе плохо? Тебе со мной было плохо?
– Приятно. Ты достаточно опытный мужчина, умеешь ублажить женщину.

«Так, все, хватит, – подумала она, – а то в порыве страсти он меня еще того. Это в мои планы не входит. Вот это да… планы… так ими можно рулить. Как там тебя, Рутберг, научи, а!»

– Давай прекратим ругаться.
– Так это ты начинаешь, Вик.
– Я не Вика, – поодернула его Виорика, желая заставить кавалера извиняться.
– Да-да-да, прости, пожалуйста, я помню!

Еще раз сработало.

– Но…
– Что «но»? – подняла взор Виорика.
– Почему? За что ты любишь этого беспомощного бездельника?

«А дай-ка я сыграю бурю эмоций, почти истерику! Интересно».

И девушку понесло, но только под ее тайным контролем. Она скруглила возмущенные глазки, набрала в грудь побольше воздуха и:
– Кого?! Как ты смеешь? … Глупец, кого ты назвал бездельником?!
– А что тут тяжелого? Пили и пили себе на своей скрипчонке! Все хлопают, браво, сам в тепле, чистенький весь, еще и бабы по нему сохнут! А встреть я его на узкой дорожке, так он сразу в кусты бросится, если что не так. Такой мужик тебе нужен, да? Таких вы любите?

Пока бойфренд негодовал, она вдруг передумала кипятить его и без того пережаренное состояние, а окончательно укантовать вчерашнего любовника. Страшновато, конечно, но уж жутко интересна его реакция.

Виорика подошла к нему, заботливо, по-матерински положила нежную ладонь на широкую грудь, посмотрела в глаза. Голосок тих, но предельно укоризненный:

– Я не знаю почему, мой герой, но мне кажется, что лучше бы тебе с этим скрипачом на узкой дорожке не пересекаться.
– Что, смычком фехтовать начнет, да?
– …
– Дорогая, я же люблю тебя! Я семью хочу, детей, чтобы как у людей.

Вдруг Виорика поморщилась и неожиданно представила лицо той сильной девушки, перед ледяным взглядом которой она спасовала и уступила. Но запомнила, что-то впитала. Ей очень сейчас захотелось еще раз увидеться с ней, не говорить ни слова, а всего лишь попытаться выстоять, хотя бы чуточку реванша.

Но зачем? Да кто бы знал эти женские сердца и ведал в них пути-изъяны?

Дальше кавалер старался убедить избранницу в том, что он прав, он то, что ей нужно, завидный жених, любит, готов носить на руках, но только в качестве личной собственности на период опять же личной заинтересованности в собственности.
– Пожалуйста, езжай домой. Я устала и хочу побыть одна.
– Нет, прошу тебя, не гони! Давай поговорим!
– Нет.
– Хочешь, я ужин приготовлю?
– Не унижайся. Разонравишься совсем.
– Значит?.. Значит, ты меня…
– Мне приятно с тобой… было.
– Почему было?

Она холодным кивком указала на дверь.

Кавалер повержен, в грязь лицом ему упасть не дала сама же Виорика. Нравилось ли ей это, она не знала, но что-то новенькое в жизни, интригующее.

А затем в ней неожиданно проснулся животный инстинкт, он же и основной, извечный стержень хомо-существа, самки, в частности.
– Подожди.

Он обернулся уже в дверях, взгляд поникший, ожидающий, что сейчас ему что-то добивающее будет сказано, что он никчемный мужчина, неинтересный, и чтобы никогда такую яркую девушку больше не беспокоил. Но вместо этого:
– Я хочу любви.
– Что?..
– Сейчас.
– Я… я не понимаю.
– Туда – дверь в мою спальню, как ты помнишь. А эта дверь на выход. Обе перед тобой. Выбирай.
– А… а после? Виорика, милая!..
– Я не милая. Определись быстрей, пока я не передумала.
– Да, конечно же, да!
– Глупец. Я в душ. Жди меня.
– Хорошо-хорошо, дорогая!

Теплые струйки наперегонки бежали по ее совершенным формам, а в голове творился кавардак. Так все просто? Еще вчера он был на коне, она ждала его, ревновала, боялась, вдруг он с другой или забудет о ней. И это без особой любви, а всего лишь на чувстве симпатии. Но теперь, когда ей вдруг удалось пересилить, превзойти себя саму и свои мнимые планки, впустить внутрь холод равнодушия, ей вдруг стало подвластно подчинять.

Вот прямо сейчас она действительно желала животной страсти, но рассчитанной и контролируемой, и только для себя, для одной, пусть он для нее старается, а ей будет совершенно безразлично, как будет ему. А она в любой момент может и передумать. Да, это жестоко, она должна начать ненавидеть себя, но не начинала, иначе уже завтра бесчеловечно начнут поступать с ней, пользоваться ею ровно до того момента, пока хотят. А как только перехотят, скажут, гудбай, крошка, ты свободна, иди сюда следующая. Ведь для них, для мужиков, даже какая-то там женитьба – это так, чтоб получше девку привязать, когда часто хочешь.

Но все же, что потом, через час, полтора, два?

– Да без разницы, – решила девушка и ступила босой ногой на теплый кафель.

Она вошла в спальню, взор спокоен, свет приглушен, его будто не замечает. На прикроватный коврик вниз соскользнул ее халат.

А где-то через час или два милая и обнаженная Виорика, созерцая в затемненной спальне потолок, помимо множества маловесных для нее слов признания в любви, услышала вопрос:

– О чем ты думаешь? Тебе хорошо?
– Да…
– Ты любишь меня?
– Нет.
– Как? Это ужасно!
– Это нормально.
– О чем, о чем все-таки ты думаешь?
– О дьявольских трелях и о… не важно.

Кавалер опрокинулся на спину, повернул голову и посмотрел на нее как на ненормальную.
– И?..

Виорика пояснила:
– Фриц Крейслер написал «Дьявольские трели» к сонате Тартини. Гениальная музыка!
– О боже, опять этот проклятый скрипач!
– Не поверишь, сейчас я о нем даже не вспоминала.
– А о ком тогда, об этом, Тарини?
– Тартини, Джузеппе Тартини, родом из Пирано. Нет, тоже не о нем.
– Но о ком?
– О девушке.
– О ком?! – воскликнул кавалер, теряя разум.
– Об одной даме. Очень красивой. Но она не любит скрипача. Я люблю, а она нет.
– Боже ж ты мой, Виорика! Да что с тобой?
– Ничего. Я просто сказала, что она классная, я таких никогда раньше не встречала.
– Ты… может, того?.. она тебе нравится?
– Да, я восхищаюсь ей.
– У тебя наклонности?..
– Нет. Просто однажды она меня очень круто отымела. Вот я до сих пор и под впечатлением.
– Что-о?!

Бедняга голышом выскочил на кухню, достал из холодильника бутылку красного вина, выпил залпом один стакан, еще столько же заглотил прямо из бутылки, наспех оделся и убежал из обиталища ненормальной невесты, теперь уже точно бывшей.

А девушка тем временем, получив сполна всего, чего желала, тоже выпив немного вина, приняла еще раз теплый душ, воткнула в магнитолу кассету и под «Дьявольские трели» синьора Джузеппе Тартини из Пирано прикрыла красивые глазки, проваливаясь в сон и не глядя больше в потолок.

. . .

– Андрюша, пожалуйста, еще раз с этого места.
– Сейчас, Ирина Константиновна.
– Побыстрее!
– Да-да, – отвечал ученик, устанавливая ноты.
– Ты не выучил наизусть?
– Выучил.
– Да?..
– Что-то из головы вылетели… ноты.
– Странно, на тебя это не похоже, уж что-что, а текст ты никогда не забывал. Где ты витаешь? Соберись, пожалуйста!
– Сейчас, Ирина Константиновна. Простите! Все, я готов. Играть?
– Давно пора.

Профессор Борисова не переставала удивляться глубоким внутренним изменениям своего ученика, которые нельзя не заметить и невозможно понять. И эти изменения явно были не в лучшую сторону – сердце опытного педагога не обманывало – плохо все это.

Не менее одного переживало и чего-то неведомого тревожилось и второе женское сердце – Альбины Рутберг.
– Андрей, ты меня пугаешь.
– У тебя найдется что-нибудь поесть?
– Ты голодный?
– Как волк.
– Тогда мой руки и подожди, я сейчас приготовлю мясо с грибами. Идет?
– Мясо можно сырым.
– Андрей!

После ужина Альбина спросит:
– Классный все-таки у тебя футляр. Интересно, откуда же деньги? Гонорар вроде бы не слишком и большой.
– Я тебе говорил, из ада.
– Перестань, пожалуйста.
– Хорошо.
– Можно посмотреть внутри?
– Нет! …Извини, смотри, конечно. Иногда мне все равно, что ты там увидишь.
– Уже не хочу, спасибо, – кокетливо обиженно отвечала Альбина.

. . .

Местные следователи относительно убийства алкоголика-дебошира уже начали подумывать, как бы это дело затянуть, а после куда-нибудь да как-нибудь задвинуть. Ну, прихлопнули идиота, и ладно, дело житейское. Конечно, в этом деле были особые странности, что тоже ладно, случается, куда ж без них.

Но всю малину горе-искателям испортило очередное, на этот раз громкое, двойное убийство на железнодорожной станции поздним вечером. И по всем признакам у обоих инцидентов есть одно общее – очень редкое оружие.

– Подарочек, – протянул озадаченный следователь, закуривая, стоя на пресловутом перроне. – Я уже надеялся, что в этом захолустье кроме пьяной поножовщины и базарных грабежей ничего серьезного не случается, ан нет, ошибся. Вот вам иностранный ствол, ищите теперь, откуда ноги растут.
– Стрелок – один и тот же человек, – не менее раздосадован констатировал его напарник.
– Значит, надо искать связь между убитыми.
– Уже. Никакой.
– Что же получается, он маньяк?
– Тоже отпадает. Маньяки так метко не стреляют.
– С такого расстояния немудрено.
– А с такого? – напарник указал вниз, куда тем вечером спрыгнул с высокой платформы второй убитый, пытаясь скрыться. – Заметь, по движущейся цели. Он и первого сработал вот под таким углом, лежа или в падении. И другого легко и наповал, в темноте и в тумане.
– Ты о нем, как о профессиональном снайпере.
– Не исключаю. Траектории пуль, конечно, нестандартные, но все уверенно в десятку.
– В две.
– Чего?
– Даже в три. Одному в коленку и в башку. Другому… На казнь похоже.
– Может, и так. Но палач скорее будет стрелять сверху, а не снизу.
– Сбили с ног.
– Тогда оборона.
– И никакой связи между убитыми, никаких следов, кругом промозглая грязь.
– Да, похоже, реально профи. В общем, одни ребусы. Ладно, едем, погодка не для прогулок. По двести грамм пора.

Тем временем взволнованная и перепуганная Вера Эдуардовна давала наставления сыну:
– Андрюша, ты меня слышишь, ни в коем случае не езди больше на поздних электричках! Ни в коем, ты понял?
– Почему, мам?
– У Альбиночки оставайся, если она не против, конечно.
– Нет, не против. Но, мам, почему ты так беспокоишься? Я уже взрослый.
– Что значит «почему»? Разве ты не знаешь, какой ужас у нас творится?
– Нет, не знаю. В стране, ты имеешь в виду? Ну да, есть немного.
– Андрей, сынок, какая страна?! Ты весь в своей музыке, ничего вокруг не замечаешь! Витеньку убили! Еще двоих на станции!.. Они ведь дети совсем!

Сын не знал, что матери ответить, ужаса и кошмара он никакого не видел, напротив, считал, что все логично происходит. Отчасти он даже не представлял, кто такую «логику» мог бы устроить, потому как сидел сейчас за объемной нотной партитурой и глубоко вникал в оркестровые партии: здесь первая скрипка, тут альты, деревянные духовые, ударные, басы, опять первая скрипка, а вот тут, прямо на синкопе, очень важно правильно поймать момент своего соло.

– Сынок, ты слышишь меня или нет?
– Что?.. Да-да, мамочка, конечно. Какие лекарства нужно будет купить завтра?
– Нет, ты меня не слышишь.
– Мам, не обижайся.
– Ну что ты, душа моя! Сиди, разбирай свои ноты. Ты теперь большой музыкант. Но поздно чтобы ни-ни, понятно?
– Конечно, мамочка.

С недавних пор у Альбины Рутберг возникла дилемма: скрипач реально повзрослел, а значит, с Германом Сергеевичем было бы разумно как-то все логично завершить. Но музыкант пока еще не имел больших контрактов, и оставь сейчас бизнесмена, жить так комфортно уже не выйдет, а она привыкла.

Богатый любовник будто почувствовал, что его юная роскошь начинает к нему остывать, но он-то к ней, как говорят, прикипел конкретно, и без нее его деловая жизнь вмиг покрывалась серостью и теряла все особо яркие краски.

Сначала бизнесмен, подобно всем успешным павлинам, кичился перед самим собой, дескать, не проблема, заключим новый контракт, не хуже, а может, и лучше. Но куда ни поведи расчетливый финансист свой зоркий до женской красоты взор, какая-то тоска кругом.

Одна чухмырла крашеная, прямо размулеванными глазищами вцепилась в его карету – еле те глазищи оторвал.

Другая туда с ходу стала ноги совать едва ли не через форточку, уже старательно стягивая мини-юбку – с трудами и усилиями выпихнул обратно.

А третья, более-менее ничего так курочка, вдруг на десятой минуте общения заявила, что уже сегодня ей нужны деньги, завтра хата, желательно в центре, а после она еще что-нибудь придумает. Бизнесмен распахнул дверь и выволок длинноногую хреновину прямо на тротуар, с которого та принялась кудахтать, козел, мол, чертов!

Но вот ему вроде бы и повезло: дамочка с виду серьезная, приятная, но чуть копнул поглубже, пока морально, так она оказалась вечно беременна завтрашним днем: «Я хочу сэмью-у… рабёночка!» – о, бог ты мой! – взмолился бизнесмен и попросил мамзелину на выход, пока та не беременна реально.

Герман Сергеевич сильно расстроился относительно падения нравов современных жриц любви, обозвал их как мог и, с теплотой вспомнив о скромняжечке Альбиночке, отправился с цветами на поклон.

Они, как принято, посидели в ресторане, после он ее подвез, и…

Вопреки всем ожиданиям, она вдруг заявила:
– Ну все, я побежала!

Рутберг уже хотела выпорхнуть из машины, наспех чмокнув кавалера.

Тот призадумался, тут же вспомнив, что всё их свидание она постоянно витает в каких-то посторонних мыслях, лишь временами оборачивая на него потерянный взгляд, до сих пор незнакомый ему, оценочный.

– Даже к себе не пригласишь? – спросил Герман Сергеевич.

Рутберг словно проснулась, мгновенно опомнилась.

– Извини, пожалуйста! Извини, что-то я… Идем, конечно!
– Нет.
– Ты обиделся?
– Не знаю.
– Честно. Это будет справедливо. Можешь сказать мне всё прямо сейчас.

Герман Сергеевич смягчился:
– Дорогая, я не могу на тебя обижаться.
– Почему?

Тот пожал плечами.
– Но почему?
– Люблю, видимо.
– Любишь? – поразилась Альбина, и никто не знает, наигранно ли. – Герман, ты что такое говоришь?
– А что?
– Дорогой, у тебя есть жена! Ты не можешь любить меня.
– Альбиночка, ты очень умная девочка, но еще маленькая и совсем в жизни неопытная.
– Герман, идем, идем ко мне, нет, к тебе, даже не знаю, как лучше сказать.
– Лучше не сегодня.
– Все-таки обиделся, да?
– Правда, милая, мне бы в банк еще успеть заехать. Нужно крупную сумму заказать, желательно сделать это сегодня. У меня есть немного времени, давай лучше здесь, в машине, поговорим, если ты не против.
– Не против, тут так уютно, жить можно.
– Альбина, почему ты думаешь, что если есть жена, то муж обязательно ее любит или должен любить?
– Не знаю.
– Раньше да, любил, а потом… А если уж появляется…
– Говори – любовница. Я же приняла это.
– Когда у мужчины появляется другая женщина, он вдруг меняется, все в нем становится иначе, он будто возвращается туда, в ту далекую и счастливую эпоху, очень короткую эпоху, где была любовь, нежность, чувства, а не «дай-надо-обязан!» И разве после этого мужчина не может любить другую женщину?
– Я не знаю, дорогой, у меня никогда не было мужа, а следовательно, и любовника.
– Сердце приказам не подчиняется, зашлёпка в паспорте любви не добавляет, скорей остатки вдребезги разносит. И вообще, знаешь, я давно убедился: семья, школа, тюрьма и армия – это то, что смертельно опасно для человека, в частности для мужчины.

Альбина даже головкой немного потрясла от недопонимания, но постаралась сориентироваться в его мыслях.

– Наверное. Но, надеюсь, ты же не собираешься из-за меня оставить жену.
– Я не могу уйти от нее. Она хорошая. Это правда. Но хотел бы я жить с тобой.
– А ты со мной и так живешь.
– Нет, по-настоящему.
– Семейно, значит. Так это ж смертельно опасно!
– Обожаю твою сноровку. Иногда даже пасую.
– Не смеши. Ну так идем?
– В следующий раз. Я старый уже, дорогая, мне время нужно.
– Для чего?
– Для восстановления. Или не у тебя я напролет двое суток в кровати провел, может, уже забыла?
– Ты, мой хороший, ты, – шептала она ему, – такое не забудешь.
– Хм, ну беги, не дразнись, хитрюга.

Они пообнимались, и Альбина выпорхнула из уютного салона. Помахала ручкой, обернула голову и через мгновение обмерла.

Перед ней стоял скрипач, прямо возле подъезда. Он явно долго ждал и вполне мог всё видеть через лобовое стекло даже в калейдоскопе вечерних огней.

– Андрей?
– Кто это? – спросил скрипач мрачным тоном.

В минуты полной растерянности Альбина была способна выдать то, чего никогда от себя не ожидала:
– Любовник, Андрюша, – призналась она.

Музыкант безразлично укнул, может, поверил, или нет, взял ее за руку и повел в квартиру.

Герман Сергеевич тронул с места, что-то говоря себе под нос, их встречи он не видел.

Они вошли, сбросили верхнюю одежду, сняли обувь, но девушка, ожидая всего чего угодно, только не такого равнодушия со стороны странного кавалера, вдруг завелась.
– Андрей, почему ты ничего не ответил? Ты не знаешь, кто такие любовники?
– А что я должен тебе ответить? Любовники – знаю, а как отвечать, не знаю.
– Я думала, ты меня ударишь.

Он взял и ударил.

Но сделал это так, что девушка, обернув на него свое красивое лицо, даже засмеялась.
– Что, сильно? Извини. Прости!

Она что-то ироническое ответила, прошла в спальню, бросая по пути:
– Ты голодный? Есть будешь?
– Буду.
– Сейчас приготовлю, – донеслось до скрипача.

Девушка от души накормила своего музыкального кавалера, затем утащила за собой в душ и добилась, чтоб оттуда и до спальни он нес ее на руках. А еще какое-то время спустя, когда он, утомленный и ублаженный лежал лицом вниз, устроилась на нем сверху и долго гладила.

– Как приятно, – буркнул кавалер от убаюкивающего массажа и вскоре провалился в неземную негу, заодно и в глубокий сон.

– Ты мой, Андрюша, – шептала Альбина, продолжая гладить громко сопящего музыканта, – ты мой и я тебя никому не отдам. Даже той сучке не отдам. Она приходит на твои концерты, я вижу. Хотя зря я так, не плохая она. Но я должна ее ненавидеть, иначе проиграю. Но я ее не ненавижу. Все равно должна! Потому что ты мой. У тебя такие красивые пальцы, длинные, ровные, они действительно божественно владеют скрипкой, что мне, кстати, совершенно безразлично. Нет, не безразлично, я обожаю твои руки, твои прикосновения, так можешь только ты. Только ты.

Наутро они оба решили пропустить какие-то малозначимые занятия в консерватории, долго валялись в постели, затем резвились, куролесили, творили все что хотели и могли, между делом чего-то расколотив.

После завтрака, случившегося ближе к полудню, Андрей ушел.

А вечер застал его стоящим возле окна где-то в кулуарах вуза. Он долго смотрел сквозь стекло, задумавшись и… и тоскуя о Рутберг. Он желал ее, хотел быть с ней, обладать ею, но… но у нее любовник. А может, она пошутила? Нет, не пошутила, она целовала его в машине, скрипач разглядел это даже сквозь море играющих и смеющихся, хохочущих над ним огней. Но почему ему не противно? Он же должен беситься, рвать и метать, ревновать, злиться, ненавидеть. Должен! Но он не ненавидел, рвать-метать также не желал. Но вот действовать решил.

– Андрюша, почему ты сегодня такой напряженный? – поинтересовалась Ирина Константиновна, недовольная своим учеником.
– Нет, я не напряженный, так, мысли…
– Мысли должны быть только о музыке!
– Угу…
– Что?
– Простите, Ирина Константиновна, вспомнил учительницу в музыкальной школе, она все время так говорила: думать только о музыке, жить только музыкой.
– Спасибо за сравнение, мой дорогой.
– Простите мою бестактность, неудачно…
– Нет-нет, как раз наоборот, очень даже удачно. Хорошо бы думать только о том, чем занимаешься, но это невозможно. Ну что ж, продолжим, давай, соберись и еще раз после репризы.

По окончании занятия студент аккуратно сложил ноты, осторожно прикрыл футляр, поблагодарил профессора за урок и удалился.

Он вышел из консерватории и направился пешком по хорошо знакомому маршруту. В голове по-прежнему звучала музыка из «Кармен», фантазия, затем Пабло де Сарасате, один из кульминационных моментов. Эта музыка будет во всем его сознании до конца дня, вечера, начало ночи. И странно, что никто вокруг не слышал сейчас этого звучания, его, скрипача, собственной воображаемой интерпретации.

«Но что я ему скажу? Не знаю. А если он меня?.. Все равно, я должен. И мне не страшно. Нет, страшно… тоже не знаю. Нет, я бы вот так закончил эту фразу и сразу же вышел на репризу. Нельзя здесь надолго останавливаться, нужно без отдыха, без паузы сразу выходить на пассаж, а после очень напряженное спиккато смычком. Да, только так я могу сыграть. Только так».

Красивый автомобиль припарковался возле подъезда, в одном из окон верхних этажей немного приоткрылась шторка. Солидный мужчина с букетом роз направился к парадной двери, но неожиданно его окликнули. Он обернулся:
– Что, простите?
– …
– Молодой человек, чем обязан? У меня нет времени.

Но молодой человек по-прежнему молчал, осматривая господина с ног до головы.
– Вы, видимо, ошиблись. Всего хорошего!

Герман Сергеевич всегда был в себе уверен, вел себя соответствующе, никогда не пасовал, а в этом случае, когда перед ним неизвестный хлюпик, тем более.

– Альбина Рутберг.

Бизнесмен резко обернулся, присмотрелся, приблизился обратно.
– Кто она для вас?
– А вы, простите, кем будете? – голос понизился, уважительность убавилась.
– Я скрипач.
– Скрипач… Ах, вон оно что. Я, кажется, понял, – заулыбался господин с цветами. – Вы поклонник, добиваетесь руки и сердца, и вот дежурите под ее окнами. Но откуда вам известен адрес?
– Неважно.
– Хорошо. Извините, юноша, но ничем не могу помочь.
– Я спросил, кто для вас Альбина Рутберг.
– В смысле кто? – начинал негодовать господин.
– Любовница? Говорите прямо.

Герман Сергеевич опешил от такой бесцеремонности, мимика резко изменилась, тон перешел на вызывающий. Через несколько фраз между ними уже пробежала кошка. Черная.

– В общем так, музыкантишка, тебя спасает только то, что ты еще сопляк и я не могу врезать тебе по физиономии за такую дерзость!
– Пожалуйста, не хамите мне и не угрожайте, я этого не люблю. Кто для вас Альбина Рутберг?
– Да боже ж ты мой! Парень, а ты не обнаглел ли случаем?
– На «ты» я тоже не общаюсь с незнакомыми людьми. Так кто?

Герман Сергеевич психовал, шторка в окошке наверху приоткрылась сильнее.
– Значит, так, студент творческого фронта, я посоветую тебе…
– Не надо мне советовать и тыкать в меня не надо, я же предупредил. Почему вы, люди, такие непонятливые? Просишь вас по-человечески, а вы!.. Кто она вам?
– Да тебе-то какое дело? А ты кто ей? Втюхался, так я-то тут при чем?
– Если вы любите ее и хотели бы… возможно, я оставлю вам эту девушку. Но если просто забавляетесь, то попрошу вас прекратить! Она еще глупая, не понимает, что делает, но вы-то умный и опытный человек. Не будьте подлым!

Герман Сергеевич желал выпалить: «Она не понимает, что делает?!», но эмоции перехлестнули через край, свободной от букета рукой он схватил музыканта и потащил в подъезд, где можно и несколько иначе потолковать с конкурентом, не привлекая общественного внимания.

– Отпустите немедленно! – требовал скрипач, удерживая футляр со… со скрипкой и нотами. Разозлившийся оппонент продолжал одной рукой удерживать музыканта, другой букет.

Скрипач был впечатан в стену, достаточно увесисто, чтобы на несколько мгновений потерять ориентацию в пространстве.
– Короче, наглец, только молодость тебя спасает, а то бы я тебя сейчас так!..

Подъезд темный, старо-трубно-сырой запах доносился откуда-то снизу. А в голове музыканта продолжали звучать фантазия «Кармен» и навязчивый вопрос. Кое-как он высвободился, отскочил в сторону, поднялся до уровня первого этажа, на подоконник пристроил скрипичный футляр. Взъерошив волосы, заговорил:
– Да, вы правы, я веду себя некультурно, задавая такие вопросы. Извините! Но мне нужно знать, мне очень нужно знать!
– Что тебе нужно знать, балбес?!
– Это вы привыкли развлекаться с красивыми девушками, а я…
– А кто тебе не дает? Видел я твою консерваторию, женский цветник, только успевай налево и направо юбки!..
– Почему же вы все такие странные и некультурные? Почему вы… налево-направо? Я не люблю шутить, не люблю развлекаться! И девушка, хорошая девушка, разве она для развлечений?
– А для чего же еще, умник?
– Вы серьезно?
– …
– Тогда вы подлец! Уходите и больше не появляйтесь здесь!
– Чего ты сказал, щуплик?

Герман Сергеевич начал грозно подниматься по ступенькам, и как назло никто в этот момент в подъезд не входил.
– А ну-ка иди сюда, червяк смычковый!

Щелкнули замки футляра, господин на время остановился, напрягся, но его лицо стало еще более злобным. Он жаждал дуэли, но уж слишком хилый вид юноши смущал.

– Последний раз вас предупреждаю, я ненавижу, когда мне хамят.
– А я ненавижу, когда лезут в мою личную жизнь, – прошипел господин, поднявшись еще на одну ступень.
– Она не только ваша. Я был в этой квартире не раз.
– Что?
– Да. И ночевал.
– Что ты сказал, гаденыш?

Скрипач произнес еще одну фразу, после которой сомнений у Германа Сергеевича не осталось: он здесь ночевал и не просто… ночевал.
– Вот паскуда!
– Вы о ком сейчас?
– Пошел вон, сволочь малолетняя!
– Если вы оскорбили меня, я стерплю, потому что вы хороший человек. Но если девушку, я не смогу вам простить.
– Ты идиот?
– Да.
– Заметно.
– Кого вы назвали таким низким словом?
– Да шалаву эту, как ты не поймешь, баран? Ты-то – пустое место!
– Шалаву?..
– Шлюха она последняя, почему же ты не видишь, идиот?!

Бизнесмен выдал столь низкие слова от внезапно охватившей ярости, негодования в собственный адрес, вскоре он сильно пожалеет о сказанном, ведь и сам-то не святоша. Тем не менее скрипач себя уже не контролировал, такой грубости о его девушке простить не мог.

Рутберг приоткрыла входную дверь, желая выйти и спуститься навстречу дуэлянтам. Сама творила, сама и ответит. Будет даже забавно, если теперь Герман Сергеевич ее ударит, и скорее всего, его оплеуха окажется непохожей на неуклюжее касание музыканта, от которого ей хотелось хохотать как от щекотки. Но сейчас ее не на шутку потряхивало.
– Пусть бьет, я заслужила, – в голос произнесла Рутберг.

– Я знаю, буду не прав, вы хороший человек, я вижу! – тараторил музыкант. – Но даже вам непозволительно!..
– Чего ты тут лопочешь, сопля на ветру? А ну-ка иди сюда, хамьё невоспитанное! Все-таки надо тебя проучить!
– Отпустите! Прошу вас, вам же будет хуже, остановитесь! Я даже могу простить вас! Нет! Не надо!
– Иди сюда, сказал, соловей скрипичный!

Рутберг уже вышла на лестничную клетку, как вдруг до нее донеслись странные звуки, после чего кто-то громко вскрикнул, затем хлопнула внутренняя подъездная дверь.

– Кажется, началось! – воскликнула Рутберг, только теперь заметив, что она не обута. Быстро вернулась в квартиру, секунда на раздумье, и все же спешно прошла снова к окну.

Там, внизу, из подъезда пробкой вылетел солидный господин, спотыкаясь и едва удерживая равновесие. Осеннее пальто распахнуто, рукой он держится за ухо. Отнимает ладонь, и та в крови. Он морщится, на лице ужас и полнейшее смятение, повторяет то и дело: «Вот я черт с рогами!»

Следом за ним вышел внешне безмятежный скрипач, в руках футляр, взглянул на господина, снова приложившего руку к окровавленному уху, отвернулся и ушел.

Герман смотрел вслед, будто на приведение, затем сел в машину и резко сорвался с места.

Теперь под окнами внизу не было никого, кроме прохожих, равнодушно переступающих через сиротски валяющийся букет из красивых роз. Здесь же звучала кульминация фантазии «Кармен», но этой неистовой музыки никто не слышал – люди часто слепы-глухи к прекрасному и ничего не понимают в нотах и ритмах.

– Ого!.. – ошарашена была девушка, не зная, что между ними случилось, но сильно испугавшись за – да леший бы знал почему! – за Германа.
Дьявол, что ли, этот скрипач? Как он мог уйти таким спокойным, без привычной суеты, сумбурности движений? Его даже не швыряло из стороны в сторону!

Альбина внутренне испугалась, сильно, не понимая причины, по которой ей становилось настолько страшно.

Она быстро собрала вещи, заказала по телефону такси, положила на журнальный столик ключи и документы от машины, взяла листок бумаги, авторучку, написала трясущейся рукой:

«Герман, я знаю, ты не сможешь меня простить. Я все видела…»

Альбину колотило, и она решила писать открыто, пусть и бог весть что:

«Я циничная змея, мне нужен этот музыкант. Ты мужчина, а он выгодное будущее, мое бабское будущее. Знаю, низко это, но я такая, Герман. Прости, что не оставляю тебе деньги, которые ты недавно перевел. Даже такой гадине, как я, они нужны. Мне было хорошо с тобой, это единственная правда, во всем остальном я всегда лгала. Если сможешь, не ищи меня, я свой выбор сделала. Прощай!»

Она выволочет тяжелую сумку, заплатит дополнительно таксисту, тот охотно поможет вытащить еще три баула и упакует все в багажник.
Альбина еще раз вернется в квартиру, постоит с минуту-другую, подумает, как интересно порой жизнь водоворотит, затем положит поверх записки ключи и захлопнет снаружи дверь.

На послезавтра Рутберг купила путевку на курорт, а завтра, выйдя из консерватории, встретит его, своего роскошного, но уже бывшего любовника. Правда, с заклеенным ухом.

– Ты действительно змея, – холодно произнесет Герман Сергеевич, а Альбина все это время будет молчать и смотреть на него без капли смущения, но и не скрывая страха в глазах. – Красивая змея. Но я о другом.
– ?..
– Он не музыкант.
– ?..
– Я не знаю, может, оборотень какой, мутант, но это не му-зы-кант! Ты не понимаешь, дурочка, у меня ведь за плечами не просто армия, не только спорт. Такой скорости, меткости, от пояса… он просто не пожелал меня убивать, но не промахнулся! И его глаза, бледное лицо… он не из ваших нюнь.
– …
– Уйди от него. Я не предлагаю тебе вернуться ко мне, но если ты захочешь, устоять не смогу. Да-да, именно ты многому меня научила, признаюсь, не устою.
– …
– Не хочешь – не возвращайся, но от него уходи. Да, ты сволочная, но не дешевка, Альбина. Я бы не хотел, чтобы с… господи, какую чушь я несу! Ты вернешься?

Она чуть заметно отрицательно качнула головой.
– Тогда… тогда вот, на, держи.

Бизнесмен достал из внутреннего кармана сверток с внушительной суммой в реальной валюте, то есть иностранной, и протянул ей, немало удивляя.
– Не смотри так, это компенсация.
– ?..
– Ты видела мою жену, я знаю, и сделала это специально и очень искусно. Видела, что она хорошенькая. Я был с ней и с тобой почти одновременно. А ты со мной и с ним. Но женат только я, не ты. Тогда кто из нас большая сволочь? Альбиночка, я ненавижу тебя сейчас, но люблю каждый иной миг. Злость пройдет, а память о наших встречах затуманит мозг любому кобелю. Возьми, они тебе нужны, у меня этих бумажек много.

Рутберг так сейчас захотелось, чтобы этот благородный кобель со всего маху саданул бы ей по физиономии, чтобы кровь из носа, да ручьем! Чтобы все вокруг это увидели, и она бы униженной убежала прочь. Но зачем ей такой позор? Да занадом! Чтобы никогда больше не играла в пошлые игры: любовь за деньги, совесть в обмен на комфорт и заграницу, выбор только за перспективу.

Она приняла циничный вид и вызывающе направила взор на Германа Сергеевича.
– Даже не знаю, чего я сейчас больше хочу, – злобно произнес господин.
– ?..
– Тебя? Или так бы… дать, да… не смогу никогда этого сделать.

Краем глаза Рутберг заметила проходящую мимо профессора Борисову, а краем уха услышала: «Вот!..». Затем Ирина Константиновна с тоской подумала, что именно такая и сможет удержать столь странного скрипача, другой он окажется не под силу и не по плечу.

– Ну и жизнь пошла в наш пошлый век. Давид Федорович в гробу б перевернулся, окажись сейчас возле родных стен, – не обращая внешне ни на кого внимания, повернула за угол Ирина Константиновна.

Альбина взяла деньги.

На узкой улочке, на Большой Никитской, напротив Московской государственной консерватории, припарковалось вип-такси, выпустив из своего вип-нутра хорошо одетых людей. Рутберг подошла к машине, уверенно села на заднее сидение и захлопнула дверь, называя адрес, куда ей нужно ехать.

– Простите, мадам, но я на заказе. Этих господ надо ждать, а то бы с радостью.

Она протянула пятидесятидолларовую купюру и повторила адрес.
– А вот это уже другое дело, барышня! Карета ваша!
– А господа? – поинтересовалась девушка, которой они были сейчас до лампочки.
– Да какие они… Жадные, как черти! Подождут нищеброды!

«Подождут нищеброды, – повторила про себя Альбина, – а я хоть и дрянь, но барышня».

Случается, что жизнь в одной точке пересекает едва ли не всех участников событий, прямо как сейчас. Всю эту сцену со стороны наблюдала Виорика, пришедшая купить билетик на концерт, в котором гвоздем программы выступит скрипач.

– Какая же ты!.. – прошептала Виорика в адрес Рутберг, позабыв о концерте, успев внимательно рассмотреть прошедшего мимо поникшего господина с пластырем на ухе. – Да будь я хоть чуть-чуть похожей на тебя!..

. . .

Музыкант тем временем входил в свой «скрипичный» раж. Раньше ненавистный сосед сверху циркулировал внутри себя проспиртованную кровь, не давая заниматься, сейчас другой идиот из соседнего подъезда, закадычный горец и базарный торгаш шаурмой из хвостов дохлых кошек, подолгу курил на балконе, демонстративно громко плевался вниз, что в вечерней тишине у нормальных людей вызывало особый рвотный рефлекс.

– Да что же это такое? – возмутился скрипач, откладывая инструмент. – Когда ж они вести себя научатся как люди?

«Они не люди», – никто ему не отвечал.

Музыкант терпел долго, насколько мог. Через неделю все же заглянул к идиоту.

– Здравствуйте.
– Ну?..
– Я с вами поздоровался.
– Чо хочэщ?
– Ну хорошо, – стерпел скрипач. – Я бы хотел попросить вас не плеваться так громко.
– Чо?
– Прошу вас не плевать громко. Мы же с вами не верблюды.
– Чо ты сказаль? Слищ, ты кого вэрблудом назваль?
– Я не сказал, что вы верблюд, – скрипач вдруг начал заводиться, – но очень хотел. Только давайте останемся культурными людьми! И не орите матом на всю округу, когда по телефону разговариваете. Вы пугаете мою маму, она у меня болеет.
– Молодэц! Мама – это главное! Иды!
– Мы договорились?
– Иды на хэр оцуда! Молодэц, да!
– Не оскорбляйте меня, я не люблю этого!
– Тэбя? Еслы я тэбя оскарблу, ты здэсь уже стоят не будэщ, да? Иды, баран! Нэ злы мэня!

Завязалась перебранка, в которой горец крыл музыканта во всех лестных-прелестных и в один момент перешел все дозволенное, упомянув, что бы он сделал, да не только с ним.

Музыкант постарался сдержать самые сильные желания, потому как мог ударил по небритой роже. Всего лишь ударил нежным кулачком.
Ответ не заставил себя ждать, пришлось тяжко.

– Отпустите! Отпустите, я вам говорю!.. Вам же будет ху-же!.. Ду-ра-ки! Какие же вы все глу!.. Ай!..

Шаурминый торгаш вытащил музыканта на улицу и там продолжил метелить. Соседки возле подъезда укоризненно мотали головами, мол, понаехали тут, наших детей обижают. Хотели сообщить по нуль-два, но, решив, что и там нет порядка, продолжили охать и сокрушаться из своих укрытий.

Скрипач сдержался в тот раз. Однако уже через несколько дней роковая неслучайность столкнула их на местном базаре, куда музыкант пришел подобрать себе новую обувь.

Горец с орлиным носом как тут и был. Здесь он оказался цельный авторитет: имел кого хотел и мог, а заодно и несколько прибыльных точек в проходных местах. Платил кому нужно, их же старательно лизал, остальных посылал с бесконечными родственными упоминаниями.
– Тана, пачэму товар не вэсь?! Тана, я твой мама, Тана! Бистро тавар клады!.. Эй, Луда, вэчэром заходы, будэт тэбэ прэмия!
– Мне бы зарплату за вчера получить.
– Слущай, нэ грузы мэня, да! Приходы вэчэром, будэм чай пить, вино пить, мясо кущать! Прыдещ?

Орел продолжал орать, пока вдруг не заткнулся на полуслове, углядев знакомое лицо. И этот глупый баран, покупает хорошие ботинки у конкурента. Нет, он покупает плохие ботинки, отвратительные ботинки у конкурента! И еще имеет наглость стоять сейчас и дерзко смотреть на него, на орла, на хозяина жизни.

– Чэго ты смотрыщь, щякал? Иды, бурды-мурды, твой мама!..

Юноша всунул ботинки в пакет и ушел, едва справившись с желанием поступить иначе и прямо здесь. Справился сейчас, но музыкальная память и абсолютный слух отчетливо записали самые мерзопакостные оскорбления в адрес его мамочки.

Поздний вечер, кругом туманно и грязно.

– Тьфу! Ть-фу!.. Я вашу!.. бурды-мурды!.. О, эта ешо кто? А!.. Ты шоль? Ну? Че надо?

В ответ тишина.

– Не надо? Тогда…
– Я хочу, чтобы вы извинились. Тогда я постараюсь простить вас.

От услышанного на подпитое ухо орел готов был мягко спланировать в ближайшую грязную лужу.

В той самой луже местного барыгу и обнаружат наутро с простреленной башкой. И так к лицу ему была столь красочная сквозная дырка, будто с ней и родился гордый орел, с ней и в вечность матерщинную отплыл.

Порожденные шоком тишина и покой воцарились в поселке, зато вся округа бурлила слухами, которые вскоре достигли столицы. Уже на следующий день после очередного убийства оттуда прибыла целая следственная бригада.

Сыщики опрашивали всех подряд, трясли местных барыг и алкоголиков, дотошно теребили пенсионных посиделок. Вроде бы и деталей много, но ни одна из них не прибавляет понимания, кто же здесь ведет отстрел?

– Скажу тебе так, капитан, видел я на своем веку всякое, но в такой блуд попадать не доводилось.
– Да уж, и самое главное, весь поселок перепуган, товарищ майор.
– Это не главное, капитан. Всех интересует, кто будет следующим.
– Думаете, будет?
– Не знаю. Боюсь и предполагать. Но порядок здесь навели конкретный.
– Какой порядок?
– Ты видишь в округе хоть одного хулигана?
– Даже забулдыги все по норам попрятались. Тишина полнейшая. Молодежь тут приметил: пиво по карманам и тикать до хаты.
– Во-во.

. . .

© Алексей Павлов «СКРИПАЧ»
Написано в 2011г.
Новая редакция 2021г. 
ISBN 978-5-9907791-1-2

Добавить комментарий

3 × 1 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.