Скрипач (Часть 4)

Роман Алексея Павлова

«Скрипач» – роман жестко-криминального жанра. Место и время действия – Россия, Москва, рубеж веков. Центральная фигура – неуклюжий скрипач, гениально одаренный музыкант, блиставший в залах Московской государственной консерватории, уверенно выходивший на мировой музыкальный олимп. 

Часть 4

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2021г.

ИД «Лит-Издат»

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-1-2

Скрипач

Часть 4

– Привет, – протяжный нежный голосок.
– Привет, Альбин.
– Почему мрачный?
– Я не мрачный.
– Поцелуй меня.
– …

– Привет, Андрюша!
– Привет, Виорика! Я так рад!
– Я тоже. Идем?
– Идем! Куда?
– Куда хочешь!

– Андрей!..
– Да, Альбин?..

– Андрюша…
– Виорика, милая!..

– Я не могу…
– Чего не можешь?
– Забыть. Нашу ту встречу.
– Но… да, я тоже.
– Я имела в виду не прошлую.
– Ту.

– Андрей.

Альбина пошла в осторожную атаку, но получила ответ тоном, который ей пришелся не по нраву. Вечером, усадив скрипача в кресло, умело пристроилась сверху, целуя, возбуждая, устроила допрос с пристрастием. Но она удивилась, как тот держался, так держаться не мог даже опытный в амурных делах Герман Сергеевич.

Ответа на вопрос «Кто она такая?» Рутберг не добилась, скрипач поднялся и ушел.

Прямое противостояние она не устроила, и уж тем более обошлась без водевильных сцен ревности, напротив, Альбина действовала хладнокровно, расчетливо и, улучив момент, виртуозно послала скрипача в нокаут грез.
– Ты хочешь сказать, что соскучился?
– М-да… да.
– А я не верю. Уходи.
– Но почему?
– Потому что не верю. Не уйдешь? – игралась она будто кошка с мышонком.
– Я… я не хочу… уходить.

Музыкант потребовал объяснений. Но девушка довела его до состояния крайнего возмущения и точки кипения, удачно подставляя под стрелы мужского негодования манящие формы и дерзко-испуганный взор – сработало.

Скрипач повержен и прямо в постель. И там, под одеялом и над простыней с напрочь замиксованными подушками, он ощутил себя счастливым. Ему казалось, верилось сейчас и после, что он ее, Альбину Рутберг, любит, и не нашлось никого, кто бы влепил ему в глаза – нет, хочет.

Способная львица после пары бурно-помрачительных часов льнуть к нему не торопилась, долго оставалась в душе, дожидаясь и дождавшись.

– Альбин, – послышалось за дверью, которую осторожно открыл смешной кавалер, закутанный в простыню. Смешной сейчас, но минутами ранее был рьян и зол, что ему вполне оказалось по силам.
– Заходи, Андрей. Или ты опять стесняешься?
– Нет.

Он вошел, отодвинул душевую завесу, смотрел на стекающие теплые струйки-капельки воды, поднял виноватый взор.
– Ты чего?
– Мне кажется, я тебя обидел.

Отвечать девушка не спешила, глядя на него сверху и включив душ на полную, используя как преграду и защиту.
– Обидел, да?

Она ответила «нет», но ответ обыграла так, что он в него не поверил. А в довершение нокаута сняла несколько своих волос с простыни, в которую был укутан скрипач. Тот стоял и в ужасе припоминал, что он вытворял и сколько женских волос подрал.

В реальности же никакого насилия не было, зверек действовал строго в установленных тигрицей границах, ширину и многообразие которых та вдруг решила испытать. Да, это не тактичный и обходительный Герман Сергеевич, скрипач Рутберг поразил и совсем не в самое сердце.

Сегодня большой концерт. Возле консерватории толпился народ с заметной примесью студенчества. Появилась Виорика, кого-то искала глазами, понимая, что его здесь быть не должно, он готовится к выступлению.

Но вдруг?..
Не вдруг.
Никого и после.
О нет, ее здесь поджидал провал.

Виорика обернулась, присмотрелась, замерла.

Сокурсники скрипача приметили картину происходящего. Кто-то тихо присвистнул, девчата замерли, дуэль разворачивалась прямо на их глазах.

В вечереющей смеси городских огней наперерез миловидной и доброй девушке выходила стильная тигрица с холодным выверенным взором.
– Ой, что сейчас будет, – прошептал чей-то женский голосок.
– Точно, это Рутберг, – соглашалась другая студентеска, замерев.
– Смотрите, реально пантера. А та кто?
– Не знаю. Хорошенькая.
– А я видела ее пару раз. Помните?
– Да-а, точно. Ну и тихоня скрипач. Ой-ё, вот это взгляд!

Рутберг возникла пред смутившейся девушкой как призрак, молчаливая, уверенная.

Девушка сделала попытку обойти статую, может, ее все же с кем-то путают.

Рутберг сместилась параллельно, преграждая путь, перекрывая кислород.

– Извините, – еще одна попытка обойти, но сцена повторилась.

– Но… да… я поняла, – смиренно прошептала Виорика слова капитуляции.

Дуэль окончена, начался концерт.

Скрипач блистал, приводя всех в восторг, кого-то в зависть. Его сокурсники, самые наблюдательные и любопытные, музыку сейчас не слушали, в огромном зале они вдруг приметили интересный треугольник:

В первых рядах по правому флангу сидела чем-то озадаченная профессор Борисова, временами обращая влево серьезный взор.

Центр сцены занимал скрипач, чей смычок ближе к финалу вдруг заставил скрипку звучать с грустью, петь-тосковать о той, которой здесь сейчас нет.

Левый же фланг, свой ударный фланг, занимала Рутберг, и все видели, как она спокойна и сильна. А та, в свою очередь, изображала большую любительницу классической музыки, настолько большую, что даже не замечала присутствия профессора Борисовой.

Доиграл скрипач плохо, но ярко. Овации шквалом, кричали браво, но тяжелый неподвижный взгляд со стороны профессора затмевал любые овации.

А в это самое время Виорика медленно брела по направлению потерянного взора, тихо хлюпая носом:
– Даже на белую сирень не сгодилась. Андрей, ты… я люблю вас!

Остановилась возле потухшего посреди моря огней фонарного столба и расплакалась.

В дешевом фраке и с бесценной скрипкой в руках музыкант метался, не обращая внимания на море поздравлений со всех сторон.

Там, внизу, поодаль, возле широкого подоконника стояла Рутберг, ослепительная, разящая. Он подошел, она повернула голову.
– Это… это тебе.

Она приняла цветы и с безразличием положила их к стеклу.
– Не могу… не знаю, что это, – путался в словах музыкант, но взгляд выражал открытые яркие желания, – не знаю, чего больше я сейчас хочу. Людей много здесь.
– Я не шалава, Андрей, – вдруг ответила Рутберг, в сотый раз мысленно признаваясь в обратном, и сразу после ушла, разумно оставляя его в одиночестве.

. . .

Авиалайнер вылетал из Европы в Москву. Возникла небольшая путаница в билетах, и музыканту из России предложили другой рейс и место в бизнес-классе. С полминуты он трепал собственный загривок, не понимая, чего от него хотят, да еще и на своем иноземном, затем решил: пусть ведут куда угодно, хоть в полицию.

Но вместо тюремной клетки его усадили в уютное кресло, угостили вкусностями, и вскоре лайнер взмыл под облака.

Поначалу скрипач сильно волновался, переживал, не мог найти себе место, ему чудились всякие страсти, а на вопрос «что случилось?» не смог дать внятного ответа даже на родном русском. Миловидная стюардесса принесла ему сок, конфеты, предложила на подносе все, что могла предложить.

Музыкант что-то взял, полез за деньгами. Ему втолковывали непонятными словами, а больше жестами, что платить ни за что не требуется, это входит в цену билета. Но скрипач не понимал и, вытащив из внутреннего кармана куртки целую пачку долларов, протянул ее, чтобы взяли сколько нужно, доводя стюардессу и соседних пассажиров до смеха.

– У этого парня отличное чувство юмора! – воскликнул кто-то по-английски и по-доброму.

– Слышь, чудила, кого ты тут решил баксами удивить? – а это уже прилетело откуда-то сзади на языке родной культуры.
Музыкант убрал деньги, гонорар, полученный за концерты и несколько мастер-классов, и вскоре, наконец-то, успокоился. Даже задремал.

Турне вышло совершенно случайным, настолько неожиданным, что Рутберг пришлось через Германа Сергеевича помочь Андрею со срочным оформлением загранпаспорта. Тот, кто должен был лететь, заболел, и скрипача спросили – готов? Ирина Константиновна ответила за него – абсолютно!

Русский скрипач дебютировал блестяще, собрав все зрительские симпатии и специальные призы, в том числе и финансовые. Затем провел несколько мастер-классов, не зная что говорить, но поражая виртуозностью и проникновенностью игры, дал частные уроки. Критики сошлись во мнении: рождается новая звезда, самобытная, яркая.

Прилетел скрипач в Европу никому не известным музыкантом на подмену, а улетал в восходящих лучах славы и с многообещающими перспективами уже в скором будущем.

И он мог бы радоваться ошеломительному успеху, признанию, гордиться первым серьезным достижением, только он не радовался. Дремал, съежившись в кресле авиалайнера, постоянно дергался, морщился, временами даже стонал, словно чему-то нечеловеческому противясь, безуспешно сопротивляясь.

И было чему.

Подлетали к Москве, скрипач пробуждался.

. . .

Какое-то время назад, но будто вчера.

Старый Арбат.

– Здравствуйте, – почти пролепетал скрипач, когда к нему приблизился молчаливый хмурый мужчина, один из телохранителей седого незнакомца.

Музыкант проследовал к автомобилю, в салон которого он сначала и залезать боялся – как в музее, только еще дороже. Альбинкина иномарка на его фоне выглядит как маленький тазик с блестками.

Они тронулись, и в окнах мягко сместился пейзаж.
– Это что, мы уже едем? – вслух поразился музыкант. Бульдог за рулем обернулся, реакция ноль.

Мелькнул МКАД, серпантином понеслась до отупения блатная трасса. Через сколько-то километров один поворот, затем другой, пятый-тридцатый, и вот уже огромные ворота и высоченный забор.

– Идем со мной.
– Хорошо, – сказал скрипач и последовал за бульдогом.

Боязливо озираясь на вооруженных безликих людей, музыкант задумчиво произнес:
– Странно, когда у человека есть оружие, почему-то у него нет лица.
– Идем-идем, не останавливайся, тебя ждут.
– Да иду я, иду. Хм, совершенно нет лиц.

– Как тебя зовут? – послышалось откуда-то сверху, и словно из ниоткуда возник силуэт человека среднего роста с пугающе-спокойным тембром голоса.

Андрей стоял посреди просторного, но сильно затемненного холла, прижимая к себе футляр со скрипкой. Смятение охватило его.
– Ты забыл свое имя? – спросил баритон хозяина катакомб.
– Д-да…
– Такое здесь случается.
– Нет, помню, Андрей. Это мое имя.

Ровной поступью баритон приблизился, и на гостя уставились большие неподвижные зрачки глубоко посаженных глаз мертвого оттенка.

– Вы здесь живете? – спросил музыкант, осматриваясь, улавливая контуры непонятной мебели, облаченной мраком. О боже, а там высоченная стеклянная емкость с огромными рыбами, похожими на акул. Своеобразный аквариум.

Он осторожно сделал шаг, затем другой, третий. Седой не возражал.

Это кем же нужно быть, чтобы обитать в окружении всей этой жути? Точно не человеком. Музыкант покосился на тихо смещающегося за ним следом хозяина и понял, что тот человеком и не является. – Хочешь, садись там.
– А это случайно не электрический стул? – на всякий случай поинтересовался музыкант, но вместо ответа последовала иная реплика:
– Кофе тебе здесь не предложат, я его не люблю.
– Да? Я тоже. Я чай обожаю. С лимоном. Но вы мне его тоже не предлагайте.
– Почему?
– Боюсь.
– Чего?
– Всего. И вас.
– Смелое признание.
– И, знаете, я такой неаккуратный, могу чашку разбить. Представляю, сколько стоит ваша посуда, я за всю жизнь не расплачусь.
– Нисколько, я пью из железной кружки.
– Почему?
– Сподручней.

Тем не менее принесли поднос с жидкостями и чем-то съестным. Зелье, похожее на горький чай, туманил разум.
– Пей, не бойся.
– Поздно бояться. Я уже сделал несколько глотков, и если вы решили меня отравить, то скоро мне будет все безразлично.
– Верно. Но не будет.

– Расскажи немного о себе.
– А вам интересно?
– Нет. И на жизнь не жалуйся: меня не интересуют твоя больная мама и инвалид ребенок.
– Что?.. Откуда вы знаете про маму?
– …
– А детей у меня нет. Я не люблю детей.
– ?..
– Они такие капризные, вечно хнычут, чего-то требуют.

Во взгляде седого ощущалась звериная мощь, страх перед которой моментально поглощал любого собеседника. Любого, но не скрипача в эти минуты. Нет, он не был смелым, но почему-то именно теперь становился ко всему равнодушным, поэтому любопытство – да, присутствовало, а страх – нет.

Седой пересел в глубокое черное кресло в затемненном углу, и наблюдать теперь его возможно было лишь контурно.

Музыкант встал и некоторое время находился в замешательстве, затем спросил:
– Вы же позвали меня, чтобы я поиграл, да?
– Да.
– Хорошо, попробую. Знаете, мне кажется, что… не знаю… не могу выразить… настроение… настрой… обычная игра для вас… даже виртуозная…
– Не смущайся, я понимаю, о чем ты.
– Вот это да! А я нет. Только чувствую, но…
– Ты же не боишься сыграть для меня плохо?
– Я плохо играть не умею. Это не хвастовство, поверьте.
– Я слышал.
– Но сейчас мне интересно подобрать… подыскать мотив… ауру…
– Какую?
– Можно честно?
– Да.
– Всего… всего этого кошмара, который царит вокруг. И здесь тоже.
– Здесь иной, мне более привычный.
– Но… Нет, я не спрашиваю, как вы здесь живете.
– Я часть этого кошмара. Главная.
– Примерно понимаю. Сейчас, я попробую… но вы только не обижайтесь.
– На что?
– На музыку, на мою музыку. Здесь не Арбат, я не смогу сыграть так, как вы вчера слышали.
– …

Музыкант взял скрипку, но играть не решался. Он действительно не мог подобрать нужную интерпретацию, но очень хотел, страстно желал передать, запечатлеть картину увиденного, подобно художнику, попавшему волей чокнутой судьбы в преисподнюю, быстро и эскизно бросающего первые подвернувшиеся краски на измятый холст.

– Знаете, – вновь заговорил музыкант, стоя со скрипкой, – меня почти никто не понимает.
– ?..
– Меня все считают ненормальным. Говорят, что я…
– Кто говорит? – странно и сухо прервал седой, акцентируя слова.
– Все. Почти все.
– Ты не понял мой вопрос.
– Не понял.
– В той стороне грязное болото. В нем жабы живут. Издают много звуков. Но кто они? Жабы. Поэтому, кто говорит?
– А-а…
– А завтра бульдозеры раскатают это болото или оно само иссохнет за ненадобностью. И каков вес слов болотных обитателей?
– О-о… Как с вами интересно. Но… я тоже живу там… на болотах… среди…
– Выходи.
– Как?
– Ты уже…
– Не знаю.
– Не видишь.

Скрипач всматривался в контуры дьявола, затем попробовал взять несколько нот, сделать пару мотивных связок, опустил смычок.

– И все-таки, вы же позвали меня, чтобы я играл для вас. Я буду играть, но, наверное, плохо. Вы очень хорошо понимаете, где плохо, поэтому мне страшновато.
– Я позвал тебя не для того, чтобы ты развлекал меня. В развлечениях я не нуждаюсь.
– А для чего?
– Мне тоже сложно это объяснить. Хотел. Для меня всегда достаточно одного условия для действий.
– Какого?
– Мое желание.
– Интересно.
– Если не можешь, не играй. Я все равно дам тебе деньги. Но если вдруг захочешь… гм, изобразить то, что ищешь, что чувствуешь, я бы это послушал.
– Нет, мне не надо платить. Я на улице уже подзаработал. А деньги…
– Это кровь.
– Да, вы правы, деньги это ужасно.
– Кровь в жилах. Разве это ужасно?
– О, вон вы о чем. Надо же, мне так интересно с вами. Можно еще немного побуду? Несколько минут.

Седой кивнул.

Некоторое время взаимной тишины. Жуткий хозяин катакомб утопал в кожаном кресле, худой силуэт скрипача вырисовывался напротив на расстоянии нескольких шагов. При взгляде с бокового ракурса на расплывчатую картину, обрамленную полумглой-полутьмой и могильной тишиной, мало верилось в реальность происходящего.

– Можно я пойду?
– Отвезут. И вот, держи, карточка того, кто тебя сюда привез.

Скрипач на черной визитке смог разглядеть лишь тисненые цифры номера телефона и только.

Когда музыкант вновь поднял голову, кресло было пустым. Он вздрогнул от неожиданного ощущения присутствия за спиной.

Обернулся. Перед ним стоял молчаливый лакей, который сопроводит его до тяжелых чугунных дверей.

Скрипач еще раз взглянул на кресло, зачем-то произнес «до свидания» и последовал за лакеем.

. . .

Последняя попытка примирения с ненавистным соседом со стороны Веры Эдуардовны увенчалась успехом ровно до наступления сумерек. Гулянка пошла на полную, поднялся дикий гвалт, собутыльники и приблатненная шваль орали, матерились, грохотали, гоготали как возможно громче.

После полуночи Вера Эдуардовна не выдержала, поднялась в квартиру сверху, долго звонила в дверь. Когда та отворилась, женщина спросила, как же так, Витя, мы же договорились хотя бы после двенадцати чуть потише.

Если днем она разговаривала с полупьяным соседом, сейчас же перед ней возникло потно-вонючее животное, изрыгающее отвратительный перегар. Поросячьи глазенки бегали по углам заплывших глазниц, а когда за спиной прорисовались иные пьяные силуэты, животное издало звуки:
– Ч-надо?
– Витя!..
– Имешь-че-сказать, говори. А нет – иди, давай! Хоть в ментуру звони, все решу!

Дверь захлопнулась, Вера Эдуардовна с сильной головной болью вернулась в квартиру и вскоре услышала, как из распахнутого окна сверху начались демонстративные плевки вниз, усилилась брань, алкоголики выкрикивали петушиные реплики, соревнуясь в слюнословии:
– Витёк, а если менты?
– Решим!
– Но стучать ментам западло!
– Накажем! Тьфу, с!.. Наливай!
– Давай, братан! Э-эх, гуляем, братва!
– Всех уроем, если что!

– Боже мой, какой же кошмар! И никому дела нет. Великий наш нар-народец. Только бы Андрюша сейчас не вернулся, – молила Вера Эдуардовна.

Андрей домой вернулся за полночь, доковыляв на последней скрипучей электричке. Он пребывал в отличном настроении, которое, благо, по пути ему никто не испортил. Но войдя в квартиру и увидев мать, он вдруг побледнел, замер на месте.

– Сынок, ты чего? – насторожилась Вера Эдуардовна, стараясь скрыть плохое самочувствие.

Сын сразу не ответил, разулся, снял верхнюю одежду, прошел в ванную, помыл руки. Сверху доносилось то, что доносилось.

Скрипач посмотрел в зеркало таким странным взглядом, как будто увидел там чужого человека.

Выглянула мать, попросила:
– Андрюшенька, умоляю, только не вздумай ему что-то говорить.
– Не буду, мам. Говорить ему я больше ничего не буду.
– Вот и правильно. Куда ж деваться? Жизнь у нас такая.
– Да уж.
– А знаешь, он ведь теперь водит дружбу с новыми торгашами с рынка.
– С теми нерусскими?
– Да. Их тут понаехало, квартир наснимали. Виктор сразу понял, кому стол накрыть. Так что лучше не связываться и никуда не жаловаться.
– Некуда нам жаловаться, мам, – ответил Андрей, приобнимая мать, – у тебя опять давление бьет?
– Нет.
– Да, мамочка, да.

. . .

– Андрей, а чего ты такой злой? – поинтересовалась только что проснувшаяся Альбина, обнаружив, что ее кавалер не спит и напряженно смотрит в потолок.

Скрипач выдавил улыбку.

– Почему ты молчишь?
– Не знаю.
– Опять что-то случилось?
– Случилось. Родиться и жить в этом проклятом поселке.
– Снова проблемы с соседями?
– И мама болеет. Перевезти бы ее куда-нибудь.
– Андрей, не в поселке дело. Такое везде.
– Здесь же тихо.
– А здесь – это совсем не везде. Тишина дорого стоит. Чтобы вокруг тебя было спокойно, нужны деньги. Понимаешь, не зарплата, а деньги.
– Насколько я припоминаю, у тебя даже зарплаты нет, но ты тут живешь. Может, скажешь, как тебе удается?
– Андрей… Ну хорошо, скажу. У меня есть друзья. Не бедные. Сдавать квартиру не хотят, охранника нанимать тоже, наведет кого ни попадя. Я здесь в гостях.
– А ведешь себя как хозяйка.
– Андрюша, а я вообще привыкла быть хозяйкой своей жизни.
– Понятно. Ничего не понятно. Отвернись, я оденусь.

Девушка засмеялась.

Стоя перед кроватью, застегивая рубашку, Андрей сказал серьезным тоном:

– Я не верю, что у тебя есть друзья.
– Почему?
– Ты дружить умеешь так же, как на скрипке играть.
– А мне и то, и второе не сильно и требуется, – ответила нежившаяся в кровати прекрасная юность. – Ты куда?
– В консерваторию.
– А завтрак? Утренний кофе?
– Пей сама! – заявил скрипач и ушел, опять что-то опрокинув в дверях и принципиально не подняв.

Альбина заметила вслух:

– Меняешься, звезда ты моя ненаглядная, меняешься. Неясно, почему только злой такой? Может, я чего-то не замечаю? Уж не та ли красоточка снова объявилась?

Вскоре Альбине позвонит ее временно главный любовник, находящийся в затяжной командировке, реальной. Он станет продолжительно тараторить, как соскучился, как страстно желает обнять ее, целовать, гладить по прекрасным волосам, ходить на цыпочках, когда она мирно спит, и наслаждаться столь изумительной картиной. Альбина слушала, затем ей надоело, и она соврала, что опаздывает в консерваторию.

«Да-да, конечно, моя куколка. У тебя денежки, наверное, кончились?»
– Еще есть. Не нужно, мне неловко.
«Не спорь со взрослым дядей! Зайдешь сегодня в отделение банка, получишь перевод! Обожаю тебя, моя ненаглядная!..» – ну и еще с полмиллиона телячьих нежностей в сторону ледяного изваяния на этом конце провода.
– Я тоже тебя до смерти люблю, – небрежно бросила Альбина, положив трубку, – а после отделения банка полюблю еще сильней.

Настроение Рутберг почему-то резко упало, она разозлилась, посмотрелась в зеркало – девушка супер и оригинальна! – но выдала в собственное отражение:
– Вот ты шлюха!

Она заберет перевод, узнав, сколько там, воскликнет прямо в отделении, смутившись, что привлекла к себе внимание.
– Ну, Герман Сергеевич!.. Ох и люблю ж я тебя!

Вечером, когда почему-то снова на душе заскребли непонятно откуда взявшиеся кошки, красотка решила зайти в ресторан, не простой, дорогой. Захотелось почувствовать себя эдакой светской львицей.

И почувствует, только несколько иначе, нежели ожидала. Отчасти ей аукнется расправа над Виорикой.

Вышло все следующим образом:
– Добрый вечер! Вас ожидают? – поинтересовался наутюженный официант на входе в элитное заведение.
– А если без приглашения, пустите?
– Конечно! Проходите, пожалуйста! Я провожу вас!
– Спасибо, ведите.

И вот тут-то случится казус. Официант усадил ее за не самый удачный столик – он просматривался со всех сторон, и посетительница чувствовала себя, как товар на витрине. Места поуютнее придерживались для более важных персон.

По правую руку расположился солидный господин, немного подшофе, и, судя по всему, человек значимый.

Молоденькая одинокая милашка с цепкими глазками сразу привлекла его внимание, и уже через минуту тот сидел напротив. Начинать диалог в нужном русле он мастер, а «шофе» придавало шарма.

Господин завел разговор, его взор быстро выдал в нем опытного самца, но, к счастью, все пока в рамках приличия.

«Ого! – подумала Альбина в процессе беседы, в которой ей явно не хватало опыта с таким львом. – Вот это я… привлекательная все же я. И человек очень солидный. Черт, но не со всеми же подряд?.. Ладно, увидим, идем дальше».
– Так значит, вы юрист?
– Нет, я тот, на которого юристы работают.

Беседа продолжалась.
– Давайте я попробую угадать ваши желания.
– Не нужно, – немного отстраненно отвечала Рутберг.
– Почему? Нет желаний?
– Примитивно. Хотя, говорят, на девушек работает.

Собеседник, выпив еще вина, хотел сказать, что ныне на девушек лучше всего работают деньги, но воздержался – не обычная длинноногая цапля перед ним. Может, чья-то дочь?

– К тому же я не люблю загадки и не верю в отгадки.
– А что вы любите?
– Честно?
– Конечно.
– Не знаю. Как и все – деньги. О нет, не предлагайте мне их, у меня у самой найдется.
– Выходит, у меня не получается произвести на вас впечатление?
– Уже получилось. Я вижу, что человек вы солидный, добились многого в жизни, скорее всего, сами.
– С чего вы решили, что сам?
– А в другом вы все равно не признаетесь, тем более первой встречной.
– Признаюсь. Мы начинали дружной командой.
– Но лидером всегда были вы.
– Да.
– Ну вот, впечатление произведено. А еще больше на них.
– На кого?
– Вон за тем столиком хорошенькие акулки, они знают вас не первый день, но по-прежнему не сводят глаз.
– Вы необычная.
– Стараюсь такой быть.
– Да, одна из них меня хорошо знает.
– Думаю, она вам надоела, вы ее отвергли, теперь ей остается только преследовать.

Он аж присвистнул.

– Вас зовут?
– Рутберг, – она любила представляться по фамилии. – Альбина Рутберг.
– Послушайте, Рут… Рутберг Альбина, а вы не переигрываете?
– Возможно. По молодости мне простительно. К тому же это лучше, чем недоиграть. Лишнее уберем, а нехватка голодом заморит.
– Ого!..

Ее кавалера отвлек звонок мобильного, и он на некоторое время отлучился. Только Альбина собралась приступить к дегустации поданных блюд, как вдруг к ней бесцеремонно подсела та самая упомянутая отвергнутая акулка. Альбине такой проходной двор оказался не по вкусу, и она пренебрежительно бросила:
– Я вас не приглашала.

Акула напротив была на добрый десяток лет старше, тем не менее пока еще сносно выглядела для обложек модных журналов, откуда, возможно, она и сошла прямо в этот ресторан.

Незванка не спешила ретироваться, напротив, сразу ринулась в наступление на оборзевший молодняк:
– Послушай, школьница, пей свое французское шампанское, жуй лобстеров и трюфель, здесь это вкусно, но сразу после вытирай салфеткой бантики – и до дому, до хаты.

Рутберг замерла, озадачилась. Тон дерзкий, но не театрален, акулица – боец опытный, а за спиной еще парочка подобных пристально наблюдают за неравной дуэлью.

– А рискнешь этого дядечку подснять, даже до постели с ним не доживешь. Лучше и не пытайся.

Такого поворота Рутберг не ожидала: пришла в ресторан, а тут нате вам: сразу и по мордасам.

– В общем, это не твоя лагуна, двоечница!

Напористая акулица поднялась, как бы невзначай что-то опрокинув, запачкав белую скатерть, и, щелкнув чуть пожелтевшими от табака зубами, вернулась в свой аквариум.

Сложилась неловкая картина, Рутберг пришлось выкручиваться.

– Я оплачу, – сказала она подошедшим официантам и, решив, что настал момент контратаки, достала из сумочки внушительную пачку крупнокалиберных купюр.

Купюры мгновенно произвели нужное впечатление на всех без исключения, и вот уже второй официант, расшаркиваясь, дружелюбно заявил:
– Пожалуйста, не беспокойтесь! Сущие пустяки! Не нужно ни за что платить! Мы лишь хотели предложить вам пересесть за другой столик, – лукавил он. – Позвольте, я помогу вам?

Акулы оценили, замерли, расклад теперь выходил иной: дерзкую молодуху как вип-персону обслуживали теперь несколько официантов, а богатый господин в это время на улице кому-то яростно втирал мораль посредством мобильной связи: «И не дай бог тебе еще раз!.. Решай, я сказал!»

Хищные охотницы за кошельками сдаваться не спешили, они заняли свободный столик рядом с Рутберг и теперь откровенно таращились на нее.

Альбина, которой под их взорами кусок в горло не лез, поняла, что ей тут не тягаться, и капитулировала. Обидно, но выхода нет, поддержки тоже, весовые категории разнились значительно.

«Подножку, что ли, ей сделать или вилку в глаз засадить?» – бежали мысли злобным ручейком, но только мысли и отчаяние.

Расплатившись, она прошла к выходу, где главная обидчица, в окружении подруг, потягивая сигаретный дымок, уже поджидала, дабы поддать для ускорения.

Но не успела. Реакция у Рутберг оказалась на уровне, как только нащупала брешь для удара. Теперь она врезала первой и навстречу:
– Ну вот что, переспелая училка малолетних придурков. Уже через пять лет ты старуха и об тебя тот господин даже ноги не вытрет. А я и через пятнадцать буду ярче, чем ты сейчас. Это факт, не обижайся. И брось курить, твоим морщинам дорогой макияж уже не помогает. И это… к стоматологу загляни.

Очумевшая от такого наезда акулица, подавилась дымом, собралась выдать как умела. Но между ними сразу же встал администратор заведения, спиной к акуле и всей своей гостеприимностью к Альбине, громко заговорил:
– Мне очень жаль, что вы так быстро нас покидаете.
– Спасибо, но я наелась. Мне пора.
– Постойте! Вот, это специально для вас, карточка вип-клиента. Здесь много привилегий, в том числе и специальное такси.

Администратор обернулся к местным девицами и таким взором зыркнул, что те сразу вспомнили свое место.
– Хорошо, благодарю вас! – отвечала Альбина. – До свидания!

Контуженая хищница рвала и метала, а ее верные постельно-боевые подруги хихикали, мол, вот, и ты огребла, неотразимая ты наша. Школьница-то с зубками оказалась, остренькими. Теперь, если что, мы про макияж, морщины и желтые зубы не забудем, так что веди себя правильно.

Ее недавний кавалер в это время был в своем авто рядом с водителем, по-прежнему в объятиях с телефоном.

Рутберг села в остановившееся такси, и только тогда наконец была замечена. Он выскочил, держа в руках мобильный.
– Черт, это же она!
– Догнать? – спросил водитель.

Господин подумал и ответил:
– Нет, Саша, думаю, будет разумней, если такая пиранья проплывет немного в стороне. У меня и от своих акул порезов хватает.

. . .

Урок по специальности прошел великолепно: Ирина Константиновна была не в духе и, как следствие, неистовствовала и требовала невыполнимого, тем самым искусно выжимая из ученика гораздо больше, нежели то, на что тот был способен.
– Что, Андрюша, не дотянул каденцию? А ну-ка еще раз от репризы!

Он взял от репризы.
– Теперь штрихи полетели! Еще раз!

Еще раз.
– Аппликатура неверная! Сначала!

Скрипач сносил все, стирая пальцы и уже пошатываясь. Очередной студент заболел, и урок с легкой руки профессора пошел на второй круг.

В класс заглянул уже третий ученик, но увлеченный педагог недоброжелательно покосилась, и дверь закрылась с наружной стороны.

На четвертом часе занятий скрипач прислонился к стеночке. Он что-то пробормотал о тех, про кого забыли, Ирина Константиновна строго отвечала:
– Я никогда ни о ком не забываю, Андрюша! Значит, сегодня так нужно. Тебе, кстати, тоже приходилось за дверью ждать. Если дело идет, его ни в коем случае нельзя прерывать! Не каждый день оно идет, как хотелось бы.
– А сегодня шло? Можно я сяду, Ирина Константиновна?
– Да, шло! Садись. Продолжим?

Скрипач встал, послушно поднял скрипку, держась за воздух и на честном слове.

– Растешь, все хорошо, но расслабляться нельзя ни на минуту! Скоро у тебя турне. Не забыл?
– Нет.
– А почему смутился?
– Самолетов боюсь, не летал никогда, – признался скрипач, позабавив учителя.
– Так, к следующему разу финал полностью. В каденции штрихи до ума. Тут выправить аппликатуру. А здесь… ты и сам знаешь, что нужно сделать здесь. Понял?
– Да.
– Иди.
– Спасибо, Ирина Константиновна! – поблагодарил музыкант, покинув класс в полуобморочном состоянии.

В консерватории состоялся небольшой концерт, где совершенно не ожидалось, что вдруг соберется столь обширная аудитория. Студенты не только данного учебного заведения, но и множества иных: музыкальных училищ и колледжей, известных и рядовых музыкальных школ, ученики и их учителя, родители – все пришли только ради одного выступления из целой программы.

– Ого! – воскликнул Андрюша, выглядывая из-за портьеры. – А говорили…
– Они все к тебе, маэстро, – улыбнулась Альбина, почему-то напряженная и сосредоточенная.

Неспроста. В зале, в самых дальних рядах присутствовала Виорика, она жаждала послушать полюбившегося музыканта. Пришла не одна, с кавалером, с которым со вчерашнего дня в отношениях, в которых она отчасти сомневалась, но парень хороший. Правда, не скрипач.

– Знаешь, я не поклонник классической музыки, – заявил кавалер, когда они заняли свои далекие от сцены места.
– Ничего страшного, я тоже, – ответила милая девушка, с нетерпением ожидая главного выхода.

Очередной выступающий не тот, Виорика зевала, и весь зал ей в такт.

Вдруг зрители оживились, отзываясь несколькими волнами не столько бурных, сколько воодушевленных аплодисментов.

Виорика замерла, ее кавалер недоверчиво покосился.

Замер и зал. Зазвучала скрипка.

– Браво! – оглушительно неслось со всех стороон.
– Божественно!
– Браво!

Только парень Виорики продолжал дремать, не понимая, что за удовольствие столько времени слушать это скрипение. Но милый характер его девушки, красивые ножки и гибкий стан утверждали, что теперь ты, поклонник, будешь слушать обожаемое ею скрипение столько, сколько пожелает она, иначе забудь про стан и ножки.

Если юноша пребывал в отличном романтическом настроении, потому что закончился нудный концерт и впереди многообещающий вечер, то у самого скрипача настроение оказалось не на высоте. В кулуарах, в фойе, куда его вынесло волной почитателей, скрипач все же заметил ту, которую заметить был не должен.

Он ринулся за ней, но она резко обернулась и взглядом его остановила. Он снова хотел броситься к ней, но Виорика уверенно взяла под руку своего молодого человека, после они направились в сторону выхода.
– Но!.. да… я понял, – смиренно капитулировал музыкант, огорчаясь и уходя.

Поздний вечер. Андрей вышел из консерватории. Перед этим позвонил маме, сообщил, что останется у Альбины. Затем набрал Альбине на мобильный и предупредил, что искать его пока не нужно. Та запротестовала, но в ответ на нее внезапно наругались. От неожиданности Рутберг опешила, замерла на месте:
– Ого!.. За собственность свою меня уже считаешь? Хорошо, я согласна, мой дорогой гений.

И тут же набрала другой номер:
– Алло, Герман, ты уже прилетел? Здорово. Извини, я хотела тебя встретить, но не стала, вдруг…
«!..»

Скрипач остановился возле таксофона и позвонил, невзирая на поздний час.

Вскоре он сидел в темном салоне большого авто и прислушивался к тихо льющейся музыке. Странно, известный шлягер, но он никогда его даже не пытался наиграть.

В хорошо звучащей аудиосистеме задались нарастающие басовые ритмы Астора Пьяццоллы и его танго о свободе. Затем основательно вонзилось октавное созвучие, и подобно туго затянутой пружине начала раскручиваться витиевато-режущими зигзагами мелодия.

– Сделайте чуть-чуть погромче, пожалуйста, – попросил музыкант.

Водитель обернулся, взглянул, молча прибавил звук. И через полминуты с удивлением обернулся вновь.

Скрипач, сидя, голосом своей скрипки слился с соло из аудиосистемы, обрамляя главную тему своими вкрадчивыми вариациями.

Бульдог за баранкой качнул головой, возможно, у него вообще не было музыкального слуха, но даже абсолютный бездарь с легкостью оценит магию шедевра синьора Пьяццоллы и возможности теперь уже солирующего скрипача.

А еще через час он уже был в жутком, но знакомом логове.
– Не спрашивайте меня ни о чем!

Седой молчал, скрипач извлек инструмент.
– Я признаюсь сразу, меня не интересует, понравится вам или нет. Но я так хочу. Слушайте! Вот вам моя жизнь без слов! Вы же не глухой, значит, услышите.

Звучала скрипка, опять Вивальди, и не только он, но ныне некрасиво развивалась жизнь.

Изгнав все звезды, затушив отставших, теперь она неслась к обрыву под чардаш Монти, походивший скорее на пляску чертей в сиих каменоломнях, в центре черноты которых в креслах тонул никому неведомый Седой.

Он слушал, думал, наблюдал и вспоминал, о чем-то диком, прошлом, страшном. Его глубокие орлиные глазищи держали на прицеле скрипача, из-под морщинистого лба исходила преисподняя.

Музыкант закончил, спрятал скрипку, успокоился, сказал:
– Я сегодня выступал на концерте. Было много оваций, мне кричали браво. Но ваше молчание… даже овации всех концертных залов разом не заглушат вашу тишину. Я не знаю, как сказать то, что хочу сказать. Все, извините, мне домой пора, у меня мама болеет и сосед… нелюдь! До свидания! Деньги не нужно, у меня есть.

Седой сделал жест, и лакей сопроводил скрипача до выхода.

Хозяин еще долго сидел в своей мрачной пещере, где, видимо, только ему комфортно, не шевелясь, как мертвый призрак, как смерть живая.

Андрей полагал, что они больше никогда не увидятся, но ошибся. Уже в ближайший день на выходе из консерватории он приметил знакомый лимузин и бульдога. Тот сообщил, что музыкант может отказаться, и его даже не убьют, но если он не откажется, то…
– Едемте! – уверенно ответил скрипач и сел в сияющий черным лаком катафалк.

Седой подошел, некоторое время смотрел, затем произнес:
– Не надо, настрой не тот.
– Вы не желаете услышать скрипку?
– Желаю. Но той музыки, которой мне сейчас не хватает, тебе не сыграть. Мы сами ее доиграем.
– Простите, я не понимаю.
– Ничего. Я Татархан. Вряд ли ты слышал это имя, но туда, где оно произносится, лучше не попадать.
– Татархан? Нет, не слышал.
– И слава богу. Это тебе.

Он протянул конверт с реально большой, огромной суммой денег.
– Нет.
– Бери. Это всего лишь деньги, фантики.
– Фальшивые?
– Настоящие. Но все равно фантики.
– Тут слишком…
– Я какое-то время буду отсутствовать, затем снова появлюсь. Вот тогда и порадуешь меня своей божественной скрипкой. Если пожелаешь.
– Скажите, а найдется на земле человек, который может… может что-то для вас не пожелать?
– Да.
– ?..
– Ты.
– А у вас есть близкие, родные?

Татархан подумал и неопределенно отвечал:
– Не-ет… ни тех, ни других, ни жалости.

Затем он сел на широкий диван рядом с громадным аквариумом с акулами, звякнул колокольчиком, чтобы подали чайное пойло.

Вкус напитка соответствовал окружающей обстановке теней и подземельности. Скрипач не отрывал глаз от хозяина, от каждого его жеста, ставил ли тот чашку с напитком из горьких насекомых или же брал вновь. Седой немногословен, скуп в движениях. Складывалось ощущение, что когда он говорил или начинал двигаться, то кто-то где-то переставал дышать.

– У вас вообще никого нет?
– Есть. Здесь, в памяти, в мертвом сердце.
– ?..
– Мальчик.
– Ваш сын?
– …он пел. Очень красиво. Арии из опер. Но потом… это звери, они даже хуже меня. Мальчика не стало, но его арии звучат. Зверей тоже не стало, они приняли ванну… с кислотой.

Скрипач замер, седой поднялся и ушел, на его лице не дернулся ни единый мускул, в душе также вряд ли что-то сильно шевельнулось, так, воспоминания… арий из опер.

Минут десять никто не появлялся, музыканту в столь давящей обстановке стало не по себе, жутковато созерцать шорох тяжелого движения акул в рублено-замкнутой водяной болотистой массе.

Он встал, подошел к аквариуму в два человеческих роста, долго смотрел на смутировавших рыб. Одна – огромная, очень страшная, через толстое стекло также его рассматривала. Глаза жуткие – дикий хищник. Она, если захочет, явно с легкостью пробьет стеклянную стену и, пропарив по воздуху, заглотит визитера всецело.

Появилась рыба массой и размерами значительно меньше, подплыла к стеклу. Затем она вдруг набросилась на громадину, и между ними произошла короткая стычка, после чего обе расплылись в разные стороны.

«И не живется вам мирно, – подумал скрипач. – Здесь и так тесно. Везде… так тесно, а они еще и…»

Музыкант вернулся на свое место и, сам взяв колокольчик, один раз в него осторожно звякнул.

Вошел лакей и загробным тоном изложил:
– Вас просили задержаться. Что-то еще желаете?
– А можно я поеду? Я найду дорогу сам.
– Можно. Но вас просили задержаться.
– Хорошо. Тогда мне нужно позвонить.
– Здесь не работают телефоны.
– Но мне нужно позвонить. Маме! Она болеет.
– Идемте, я провожу.
– И дайте стакан воды. Только без яда, я человек, и он на меня подействует.
– Пожалуйста.

Минуло полчаса. В болотистом водоизмещении за толщенным стеклом одна рыба-мутант до сей поры оставалась в укрытии, выжидала, пока другой хищник закрывал своей тушей водяное небо, создавая под собой тягостное осадное положение.

Тяжелые двери отворились, и внутрь проникла группа сторонних лиц, странных, все возрастные, с глубокими морщинами, темными взорами. Молча, не замечая скрипача, они расположились на широком диване из почерневшей кожи и замерли словно неживые.

Затем был введен полноватый человечек с овально-сплюснутым откормленным лицом. Он ярко выделялся на общем фоне. Сесть ему не позволялось, молчаливая публика чего-то ожидала.

Упитанный человек с неприятным отпечатком на скользкой мордашке, хитрыми лисьими глазками и отработанной фальшивой улыбочкой от волнения теребил в руках все подряд: фирменную авторучку, снятые с руки часы, блокнот. Но как ни старался он держаться чинно-важно, ничего путного из этого не выходило.

Вошел еще один темный человек, более молодого возраста, поставил рядом с упитанным нестандартный чемоданчик.
– Ну вот, я же говорил, там все хорошо! Ничего опасного! – суетился упитанный. – Надеюсь, вы надежно все просветили, да?

Ему не отвечали.

Вскоре он обратил внимание на огромный камин особой конструкции, видимо, там по воле хозяина жгли чертей, и случалось такое не редко. Вот и сейчас в каминном дышле с ленцой забавлялись тягучие языки пламени.

Двери снова растворились, и появился седой. Как всегда, хмур, безэмоционален, сумрачно-сер – его только что отпустили на сиесту из преисподней.

Он утонул в отдельном кресле по правую сторону от дивана с хомо-муляжами. Меж ними всеми и овалолицым небольшой стол, возле которого стоял чемодан-саквояж.

– Разрешите, уважаемый? – будто червь на гребешке засуетился кругломордый, кланяясь.

Но седой упредил его порыв, кивнув скрипачу.

Музыкант покосился в сторону хитрого человека, и чувство отторжения и даже неприязни взыграло в нем.
– Не мог бы ты мне помочь? – спросил седой.
– Я? Вам?.. Но чем? – не понимал скрипач.

Оваломордому дали знак, чтобы тот приступал, и он снова засуетился подобно волчку. Всем раскланялся, за исключением музыканта, взял с пола чемодан, обтер днище загребущими лапами, уложил на стол, старательно демонстрируя фальшивую аккуратность в движениях.

Судорожно потерев ладони, он щелкнул замками. Поднялась крышка – внутри еще один кейс специального изготовления.

Отвесив очередной поклон в адрес молчаливого хозяина, презентальщик все же вскрыл доставленное сокровище.

Скрипач замер, не веря увиденному. Совершенно он не ожидал, чтобы внутри на красивом бархате мирно покоилась скрипка, по всему походившая на старинную, ручной работы. Неужели это?.. А кто рискнет доставить сюда что-то проще?

Овальный фейс в почтительном реверансе шагнул назад, ожидая дальнейших пожеланий в форме повелений, вытирая об себя потные ладони.

– Посмотри, – попросил седой юного гостя.

Музыкант смутился, но к открытому саквояжу, конечно же, подошел и долго рассматривал инструмент. Никто в этот момент никуда не спешил, за исключением червя, суетно шевелящегося за спиной музыканта, от которого не отрывал пристального взора седой, удерживая с ним молчаливый экстрасенсорный контакт.

Скрипач, волнуясь, предположил, что это, видимо, старинный инструмент.

– Ко-неч-но!.. – залебезило сзади. – Это же, простите, Стра-ди-ва-ри! Вам, юноша, не доводилось такое держать в руках или даже смотреть со столь близкого расстояния на гениальное творение великого…
Но его вновь заткнули взорами.

– Доводилось, – словно сам себе тихо ответил музыкант, глядя внутрь кейса.
– Да-а?..
– Да… Недавно.
– И ка-ак? – выдавил кругломордый едва ли не фальцетом.
– Божественно.

Седой поднялся, подошел.
– Видишь ли, я не могу обратиться за помощью в государственную коллекцию. И к твоему незаурядному профессору тоже не могу.
– Ирине Константиновне? – неуклюже воскликнул скрипач и заулыбался, ведь в этих темницах-катакомбах только что упомянули о самом светлом человеке на свете. – Спасибо, что вы признаете ее!

Седой уважительно кивнул, продолжил:
– Не мог бы ты… поиграть? Немного.
– Я?! Вы позволите мне прикоснуться к этому уникальному инструменту?
– Не позволю, попрошу.
– Спасибо, – молвил скрипач, еще больше охватываемый волнением.

– А она не кусается!

Это был последний возглас кругломордого, хитромудрого и, видимо, сильно узкоголового, раздавшийся за спиной. Увлеченный музыкант, не отрывая взора от таинственной старины, лишь услышал где-то сзади, как тухлый делец подавился от направленных на него взоров.

Скрипач, ероша волосы, потерев ладонями виски, едва ли не с дрожью в руках осторожно тронул инструмент и крайне бережно, будто сердце из груди живого человека, извлек.

Улавливая красноватые сполохи пляски смерти, устроенной языками пламени камина, заглядывая в прорези верхней деки, музыкант смог обнаружить что-то внутри нежного тела скрипки.

Боже, неужели это Страдивари? Одно дело в классе всемирно признанного педагога, из рук скрипача мирового уровня, и совсем другое здесь, во мраке жути и аду.

Он принял скрипку под подбородок, занес смычок, замер.

Первое касание.

Остановился, не понимая.

Второе. Легато пары-тройки нот произвольной мелодии. Смена смычка.

Стоп.

У-ужас, что услышал музыкант, воспринял на столь близком расстоянии.

Его ощущение моментально перехватил взор седого. Теперь он смотрел в глаза скрипачу, а тот не моргая – ему в ответ.

«Попробуй еще раз», – словно говорил напряженный взгляд седого, и музыкант повиновался. А сразу после он, вдруг уверенный и даже всесильный, подобно вершителю судеб, небрежно кладет вещицу в форме скрипки обратно, поверх и поперек бархатного ложа.
– Это не Страдивари!

Пауза. Все молчали.

Тишина воцарилась будто в гробу.

Вскоре физиономия упитанного дельца вытянулась в неестественно длинный горизонт, глазенки заметались подобно маленьким свинушкам перед убоем. Теперь ему светили не бесконечные пачки зеленой валюты, а несколько иное жарево.

И снова тишина, от которой могут рухнуть стены.

– Да что же это?.. Уважаемые, ведь… я ж…

Но дельца никто не слышал. Седой обратился к скрипачу:
– Скажи, ты можешь ошибиться?
– Сейчас нет.

– Это почему же нет?! – сам не свой завопил мошенник, решивший сыграть партию жизни со смертью.

В группе мрачных мужчин все взгляды разом были переведены на музыканта, и тот еще более убедительно произнес:
– Нет. Это не Страдивари!

Слова скрипача прозвучали приговором.

К ужасу обледеневшего и одновременно обильно потеющего мошенника, седой поднялся и подошел к нему, некоторое время смотрел, прощаясь и не сожалея. Затем снова посмотрел на музыканта, стоявшего на расстоянии шага.

– Значит, он нам принес… дрова?

Скрипач не нашелся что ответить, пожал плечами, но в его вердикте никто не сомневался.

Туман будто по заказу, и к замку был подан лимузин. Седой пригласил скрипача внутрь. Тяжелая машина с сопровождением тронулась к воротам.

Неожиданно музыканта охватил страх, обычный человеческий страх, о котором в последние часы он позабыл. Осторожно спросил:
– Что?.. Что вы с ним сделали?
– Отправили по назначению, – не поворачивая башни, ответила торчащая скула седого.
– Куда?..
– В качестве дров. Для камина.

По въезде в столицу кортеж притормозил, и скрипач ступил на землю, на мокрый асфальт.
Поднял руку и через час с небольшим уже был дома.

– Сынок? – воскликнула мама. – Но откуда такие деньжищи?!
– Заработал, мамочка. Гонорар, – отвечал Андрей, подумав: «Из ада, мамуль».

. . .

– О, Андрей, привет!
– Привет, Костя, – почему-то скрипач был не слишком рад вчерашнему напарнику по уличной игре.
– У меня к тебе вопрос! Поболтаем?
– Только недолго, извини, времени нет.
– Слушай, тут такое дело, шабашка классная подвернулась.
– Что подвернулось?
– Денег можно поднять. Короче, банкиры и прочие богатеи решили закатить фуршет по старой моде, как раньше: фраки, балы, поклоны, манеры, чмоканье бабских лап и все такое, хренотень, в общем, всякая. Но платят нормально.
– А я зачем?
– Эти балбесы и балбески заказали квартет, струнный квартет. Я – вторая скрипка, ты, разумеется, первая. Альт и виолончель совсем не проблема. Согласен?
Подумав, Андрей ответил:
– Нет.
– Но почему?
– Тебе нужны деньги? Вот, возьми.
– Ничего себе ты разбогател! Реально мне?
– Тебе.
– Половина?
– От чего? А, понял. Нет, примерно десятая часть.
– Ладно, и на том спасибо, Прокофьев! Другой бы ничего не дал.
– Мы вместе начинали. Но больше дать не могу, я все рассчитал: мама, лекарства надолго вперед. Не знаю, когда в следующий раз хорошо заработаю.
– Так я ж тебе и предлагаю!
– Не хочу, извини, Костик.
– Постой. А если я предложу тебе половину от всего дохода? А остальное мы между собой поделим, идет?
– Понимаешь, мне заниматься нужно. Ирина Константиновна сильно недовольна.
– Чем? Кем?
– Мной.
– Тобой?! Ну ты даешь! Не верю.

Музыкант пожал плечами.

– Андрюха, ты понимаешь, от чего отказываешься? Банкиры и эти, бабы в старинных балахонах с веерами – это только первая ласточка!
– Первая ласточка от чего?
– От полностью поехавшей крыши и халявных мешков денег! Но и нам хорошо! Соглашайся.
– Спасибо, Костик, не хочу.
– Ты ненормальный!
– И да, если делить, то только честно, поровну на всех. Всегда.
– Без проблем, я согласен!
– А я уже нет.

Андрей ушел. Костя Филимонов что-то нелицеприятное буркнул в его адрес и вскоре тоже ушел – из консерватории.

. . .

Все эти события происходили стремительно, и происходили они еще до первого и единственного заграничного выступления скрипача, после которого он вернулся совершенно иным человеком. Справедливости ради стоит отметить, что иным человеком он и улетал на зарубежные гастроли.

А изменили его до неузнаваемости жестокая реальность, в которой проходил их с мамой быт, и последняя встреча с седым призраком из катакомб. Музыкант сам набрал номер и спросил, возможно ли. Механический голос бульдога, узнавшего его, отвечал:

«Набери завтра в это же время, я скажу решение хозяина».

На этот раз они бродили возле замка, и, будто повинуясь воле злых колдунов, на землю снова ложился тяжелый туман. Казалось, встреча происходит на иной планете, где нет солнца, жизни, только медленно смещающийся туман, скрывающий руины цивилизации, обнажающий лишь острия ее обломков. И он, седой, здешний властелин всего того, чем дышало это мертвое обиталище. Властелин, которому очень естественно тут обитать и властвовать, но одновременно чрезмерно тошно от всего, что уже до мозга старых крепких костей приелось.

Татархан смотрел на чрезмерно взволнованного музыканта, переспросил:
– Уверен, что нужно?
– Поговорить? Да… нет, не знаю… но… нужно.

Музыкант был на грани нервного срыва.

– Понимаете, я не знаю, что делать, как жить!
– Вижу.
– Поверьте, мне… мне не смычок в руки взять хочется!
– Верю.
– Черт, даже произносить такие слова страшно.
– Не бойся, произноси.
– Я хочу… нет, не могу, я же человек, а не…
– Все боятся смотреть в глаза реальности, поэтому и страдают.
– А вы, вы не страдаете?
– Мои страдания – это мои ошибки, а ваши – смирение и безысходность как результат.
– Сейчас, сейчас я пойму, что вы сказали. Да, правильно, как же это правильно – безысходность… как результат.

Взаимная пауза, музыкант не находил места ни рукам, ни ногам. Татархан продолжал смотреть на него, затем спросил:
– Если я прикажу решить твои проблемы, тебе станет легче?
– Откуда вы знаете, какие у меня проблемы?
– Не имеет значения.
– Почему?
– И проблемы у людей, и решения всегда одинаковые.
– Одинаковые?
– Конечно. Эта тварь, она еще человеком называется, свой же человеческий язык начинает понимать, только когда ее шкуре что-то реальное угрожает. Шкуре, не стоящей ногтя любого другого животного.
– Мне страшно признаться, но я согласен с вами, теперь согласен.

В памяти музыканта стояли гул, ор, оскорбления и матерщина, обильно распространяемая ненавистным соседом все последние дни. И хором ему вторили дружки-собутыльники.

– Я пришел к вам не просить о помощи… нет, неправда, я пришел за этим, но… не знаю, я ничего не знаю! Как мне быть, скажите?!
– Ты гениальный скрипач, наверное, я все же помогу тебе. Тебе. Но!..
– Что?
– Сначала дай согласие, а я уже отдам приказ. Одно твое слово и…
– И?..
– И чья-то бестолковая жизнь.
– Но почему сразу жизнь?
– А на меньшие купюры я с юности не размениваюсь. Да и скажу тебе, меньший вес у них обычно бесполезен. У людей.
– Боже, как же все дико!
– И еще: уйдет эта проблема, за ней придут другие. И так будет всегда. В жизни каждого. Человека.
– ?..
– Ты интересный случай. Всего лишь музыкант, но мне кажется, ты можешь.
– Чего?
– Многое.
– Откуда вы знаете?
– Вижу.
– Это отчаяние. Я в отчаянии!
– Только отчасти. Твое отчаяние дикое. Где другие умирают от страха, ты совершенно спокоен. Я многое видел, но ты… Ты, как и я, мы оба радикальные и оба… жестокие.
– Нет, я не жестокий! Вы – да, возможно. Но я скрипач, я музыкант!
– Видишь, даже не боишься говорить мне такие слова. Другие под дулом рта не откроют.
– Я тоже боюсь.
– Тебе так кажется. Говори, тебе можно.
– Что говорить?
– Например, что ты готов убить.
– Нет, не готов.
– За мать.
– …
– За слезы.
– Д…
– За мамину жизнь, наконец. За ее честное и доброе отношение к людям ты на многое готов.
– Да…
– Это стартовый камень, но самый мощный, это сердцевина. Как у пули.
– ?.. – музыкант не сводил глаз с мерно рассуждающего седого.
– А дальше привычней. Обидят друга, девушку – методы останутся прежними. Жертвы. Будут жертвы. Но тебе их будет не жаль, мне тем более.
– По-че-му вам не жаль?..
– Я презираю людей. Они для меня тараканы и пауки. Мешает – давим.
– А я?
– С пауками разговаривают?
– Вы сказали мне комплимент?
– Нет, отделил от грязи.

Еще несколько фраз седого, попавшие в самые уязвимые места, и скрипач сорвался:
– Да, да, я хочу! Как же вы правы! Я очень хочу засунуть ему палку в проклятую глотку и смотреть! Смотреть, как он!.. За маму!
– Это… хорошее зрелище.

Музыкант едва не разрыдался, но вдруг принял совершенно спокойный вид и сказал:
– Я ненавижу себя, потому что слабый. Презираю, как беспомощного червяка, которого так легко может унизить даже алкоголик.
– Алкоголик – тварь не безобидная.
– Я боюсь гулять с девушкой, потому что у меня нет железных мускулов и сильных кулаков. Мне каждый раз страшно, а еще больше противно! А вокруг столько людей.
– Это стадо, не люди, понимают только кнут.
– Я с вами не согласен, люди – не стадо.
– Вас с мамой вчера обидели?
– Не только вчера.
– Никто не видел?
– Многие видели.
– И?
– Никто ничего не видит.
– И после этого ты называешь их людьми?
– Но понимаете, это все потому, что люди боятся… они не хотят… у нас такие законы!..

Грунт бы треснул под ногами седого, если бы он сейчас расхохотался на весь туманосвод над их головами. Потому он и не расхохотался.
– Идем со мной, – сказал он скрипачу.

Они вышли на задний двор усадьбы, двое охранников молча двигались на расстоянии за своим хозяином.

– Держи.

Скрипач сделал непроизвольный резкий шаг назад:
– Нет.
– Держи. Второго случая не будет.

– Давай.
– Не могу!..
– Ну!
– А-ай!

– Больно?
– Немного.
– Дело привычки. Возьмись вот так. Расслабься, это та же скрипка, только без смычка.
– Сейчас.
– Стой-стой, туда.
– Ай!

– Уже лучше. Ну как?
– Даже дух захватывает!
– Или чей-то останавливает.
– Так непривычно.
– Это быстро проходит. Давай, еще раз.

– Ну как?

Скрипач что-то ответил, но выглядел он сейчас уже иначе. Лопнула последняя, она же и единственная, струна-грань между вечной покорностью и могуществом, пусть даже временным.

– Держи, это тебе мой подарок. Тоже ручная работа редкого мастера, в любой руке лежит как влитой. А это в довесок. Запомнил, как пользоваться?
– Зачем столько?
– Такого добра много не бывает.

Несколько минут музыкант рассматривал подарок, пытался сделать с ним то одно, затем другое действие. Ему молча помогал седой, подсказывал, обучал. Затем скрипач посмотрел и признался:

– Я не готов сказать вам спасибо.
– Пусть теперь тебя другие благодарят.
– Кто?
– Те, у кого останется возможность посещать твои концерты. Все, уходи, я устал.
– А можно мне еще с вами побыть? Совсем чуть-чуть!.. Мне кажется, я больше никогда вас не увижу. Да?
– Да.
– Мне так жалко. Вокруг вас самое… да, самое мирное место.
– Хм… – седой хотел сказать, что очень много мертвецов сейчас бы от изумления ожили, но промолчал.
– Надо же, скрипка – надо много тренироваться. А здесь раз, и все.
– Нет, ты – гений. Но помни, это тоже скрипка. Расчехлил – «отыграй», слабости духа она тебе не простит.

Татархан ушел, впарился в тяжелый вязкий туман вместе со сворой бульдогов. Скрипача сопроводили до ворот, где на этот раз его поджидало обычное такси.

. . .

– Андрей?.. – удивилась Альбина, увидев его хмурого возле своей машины.
– Поехали.
– Но куда?
– К тебе.
– Хорошо, как скажешь.

Приехали. Вошли в квартиру, и дальше девушка лишь едва успела вскрикнуть. Скрипач, не церемонясь, швырнул ее на кровать.

Некоторое время спустя, когда он встал, она, немного отдышавшись, спросила:
– Теперь ты куда?
– Домой. У меня мама болеет.

– Ну и ну… – покачала Рутберг головой, заслышав, как кавалер опрокинул в коридоре вешалку, и, видимо, умышленно.

Неприметная коморка мастера, куда только что вошел музыкант.

– Здравствуйте.
– И вам здравствовать, молодой человек! Это вы звонили по объявлению?
– Я.
– Слушаю вас.
– Мне нужен футляр для скрипки. Можете?

Мастер помялся и ответил:
– Могу, конечно, но ведь у вас свои мастера имеются. Уверен, они больше меня знают толк в этом деле.
– Свои не подойдут.
– Вот как? Ладно, говорите, что и как желаете.
– Вот, – скрипач открыл свой старенький футляр, – здесь лежит скрипка, тут место для смычка, для всякой мелочи, отдел для нот.

Но мне нужен футляр чуть больше, примерно на столько.
– На столько?
– Да.

Скрипач как мог объяснил в деталях свои предпочтения.
– А вот в этом месте должен быть незаметный язычок. Тянем за него, и открывается еще одна ниша. Размеры я вам сказал.
– А, понятно! – засмеялся старый мастер приятной еврейской наружности. – Так сказать, двойное дно.
– Примерно.
– И что туда должно помещаться? Валюта? Или, может… еще что-нибудь эдакое?..

Скрипач нахмурился, мастер замолчал. Заказчик положил на его стол вполне приличную сумму.
– О, ну, знаете ли, молодой человек…

Музыкант достал еще несколько сотен долларов и добавил сверху.
– Даже не знаю, как вас и благодарить!
– Лучше просто забудьте. Очень прошу вас забыть меня. Навсегда.
– Хо-ро-шо, – отвечал старый мастер дорогих сумочек, замысловатых чемоданчиков и иной различной сложности кейсов.

. . .

Примерно двумя неделями позже и произошло кульминационное событие. Жуткое, но логичное. А наутро музыкант снова проснулся в кровати Альбины.

– Ты не спишь? – славно тянулась девушка.
– Нет.
– Андрей, ну что с тобой? Я тебя не узнаю, – она села на кровати, не сводя с него глаз. – Приехал среди ночи, сам не свой, весь бледный как смерть.
– Угадала, – он пожал плечами.
– Да ну тебя! Ты стал очень замкнутый и постоянно сердитый, мне тяжело так.
– Выгони.
– Не хочу. Я тебя… ты мне очень нравишься.
– Мне тоже нравится быть с тобой.
– Быть?
– Не только ночью.
– Хорошо. Завтракать будешь?
– Да. Приготовь.
– Уже приказываешь?
– Пожалуйста.

За условным завтраком между ними разгорелась небольшая распря:
– Андрей!
– Что Андрей? Альбина, может, ты мне скажешь правду?
– Какую?
– Зачем я тебе?
– Сказала же, нравишься.
– Сейчас вот та ваза разлетится о твою голову, поняла?
– Напрямую хочешь?
– Да. Ненавижу вранье!
– А я не вру, Андрюша, ты действительно мне очень нравишься.

Он коснулся цветочной вазы – разумеется, до битья стекла, и тем более о милую женскую головку, не дошло бы ни при каких обстоятельствах. Тем не менее девушка испугалась.

– Да отойди ты от этих цветов, мне и так не по себе!

Он молчал, но требовательно ждал.

– Ладно, Андрюша, будь как будет. Открываем карты.

Альбина помолчала, сидя за кухонным столом и свесив голову, затем начала свою исповедь:
– Андрей, с детства я посмеивалась над тобой. Всерьез никогда не воспринимала.

Он внимательно слушал, присев с соседнего края стола.

– Но и отпускать тебя не хотела. Ты очень выгодная партия в жизни женщины.
– ?..
– …
– Дальше, шахматистка!
– Тебя нужно только влюбить, и это не сложно, потому что ты совершенно неопытный. И никогда бы со своим характером опытным не стал. А это значит, что обычная постель, где, как ты заметил, я дорогого стою, сведет тебя с ума и ты примешь это за любовь. Ты станешь играть в любовь всю свою жизнь, а мне останется только осторожно аккомпанировать. Чем не вариант, Андрей?
– А какой смысл? Где кульминация? Я вижу только сплошные репризы.
– Как? Как же ты не видишь, гений? Ты же не сегодня, так завтра прогремишь на целый свет. Тебе станут по всему миру рукоплескать, промоутеры в очередь с контрактами выстроятся. А кто всегда рядом, внимателен, заботлив, кто любит тебя? Я хороша собой, умная и хитрая. Все только и станут твердить: «О, маэстро, какая же очаровательная у вас жена!»

Скрипач, дослушав, тихо спросил:
– И ты всю жизнь собиралась играть?
– Да.
– В любовь?
– Я в нее не верю, Андрей.
– А если б начала лажать?
– Так я с детства лажаю. То на скрипке, теперь вот, все карты тебе раскрыла.
– Не все.
– В остальных тузов не осталось, это правда, Андрей.

Поразмышляв недолго, он признался:

– Я тоже должен сказать тебе правду.
– Ты встречаешься с ней?
– Уже нет. Я тебя не люблю, Альбина.
– Жаль, конечно, но я в этом не очень нуждаюсь.
– А в чем тогда?
– Чтобы ты без меня не мог.
– Ого! Серьезные аккорды, но такие далекие тональности, что ни модуляция, ни транспорт не помогут.
– Ой, прошу, не надо этих терминов.
– А если смогу? Без тебя.
– А чего ты тогда вчера тут позабыл? Или у тебя был обычный день?
– То, о чем забуду завтра.
– Проверим? Послезавтра. Или после. Не придешь? Заметь, сама не позову.
– Я сейчас задушу тебя.
– В постели?

Пока обошлось без мировых баталий.

Пару дней спустя.

– Андрюш, еще положить?
– Угу. Вкусно.
– Сейчас. Давай, тарелку. Сиди, я сама.
– Спасибо, Альбин. Мне, правда, понравилось, очень вкусно.
– Я стараюсь, мой дорогой, я очень стараюсь.

Он смотрел на нее, внутренне осознавая, что да, действительно, он нуждается в ней, не любит, но крайне нуждается.

Она сидела рядом и наблюдала, как он ел, продолжив свой невеселый признательный монолог, сама не понимая зачем, но ей так хотелось:

– А потом, Андрей, ты внезапно стал меняться. Еще недавно был такой беспомощный, неуклюжий, хуже чем ребенок. Но вдруг я тебя не узнаю. Резко и неожиданно. Не знаю, что и где у тебя случилось, но…
– Я тебе изменил, – серьезно заявил скрипач, не отрываясь от тарелки.
– Другая сейчас бы вцепилась тебе в волосы и закатила скандал.
– Закати.
– Не буду.
– Почему?
– Не отношусь к бесконечному числу дур. И толку ноль, и себя уважать перестану. К тому же, умный мужчина в этом случае ответит, что он пока ни в чем и не клялся.
– И я тебе не противен после этого?
– Вроде бы нет.
– Странная ты.
– Странные люди. Еще вчера были с одним, сегодня с другим, завтра с пятым – но все такие верные, плюнуть негде. Не люблю людей.
– Хм…
– Что?
– Что-то общее.
– С той, с которой ты спал? Жаль.
– Нет. Совершенно с другим человеком. Тот тоже людей считает странными.
– Это была женщина?
– Дьявол.
– О боже, какую чушь ты говоришь. Не пугай меня, Андрей, я ведь не дьявол. Давай еще положу.
– Давай.

Еще несколько дней спустя.

– Андрей, я хочу тебе признаться.
– Тоже изменяешь?
– Ой, давай не будем о глупостях и мелочах.
– ?..
– Боюсь тебя. И из-за этого еще сильней тянусь, как жертва.
– Ты не жертва.
– Вот, сейчас, никогда раньше у тебя не было такого тона, такого взгляда, пугающего спокойствия. С этим мужчиной я не справлюсь. Ты рушишь все мои планы.
– Какие?
– На будущее. Моё.
– …
– Я стала влюбляться в тебя. Но одновременно мне жутко, не знаю от чего. Ты очень сильный, но мне неизвестно в чем.
– Слабее ты найти не сможешь. Спасибо, очень вкусно, Альбин.
– Мне почему-то кажется, что это не так. Я не о еде.
– Иди ко мне.

Пребывая в состоянии некой потерянности, Альбина вдруг сползла со стула вниз, присела возле его колен, покорно сложила красивую голову. И в данные минуты она не играла. Ее тело едва заметно подрагивало, словно она беззвучно всхлипывала.

Скрипач неосознанно гладил рукой по ее волосам и смотрел куда-то вдаль, сквозь стены, время и события, невольно заглядывая во вчерашний день.

Вчера.

Скрипач только что вошел в квартиру, вернувшись от мамы из больницы. Он был опустошен и предельно измотан от усталости, но ко сну и намека не наблюдалось.

На этаже выше стояла жуткая матерщина. Гулянье шло полным ходом: орала блатная музыка, один за другим раздавались пьяные вопли, а вскоре посыпались и оскорбления по адресу этажом ниже.

«Как они узнали, что я дома?» – подумал скрипач и продолжил заниматься домашними делами, желая поскорее с ними покончить и уйти отсюда прочь.

Уйти быстро не удалось, время близилось к ночи. Собутыльники соседа сверху расползались, зазывая упитого в доску хозяина присоединиться к ним. Тот отказывался.

В надежде, что теперь наступит тишина, Андрей передумал покидать квартиру, но сосед, до сих пор не потерявший сознания, вдруг вспомнил, что еще недостаточно на сегодня попортил крови кому-то, высунулся из своего окна и начал орать на весь двор:
– Эй, ты дома, штоль? А чего не в обс… обсерватории своей?!

Скрипач не реагировал, сосед с этим не мирился.
– Алле, к тебе обр… общаюсь, обращаюсь, скот!

В соседних окнах свет, но тишина.

– Слышь, ушлепок, ты не прикидывайся, что тебя нет, я насквозь всё вижу! И мать твою насквозь… эх, я бы… да вот прямо!..

– Витёк, здорово!! – еще один идиот проорал, высунувшись из дырки в стене дома напротив, такой же буйный пьянчуга.
– А, это ты?! Здоров, бродяга! Как сам?!
– Как новый!
– Могу сделать старым!
– Есть чего выпить?
– Всегда есть! Идешь?
– Сейчас!
– Постой!
– Чего?
– Глянь, подо мной, скрипун дома или свет забымши потушить?
– Вроде дома, ходит кто-то!
– Ага, значит, попался, ушлёпок!

Алкоголика напротив не пустила боевитая жена, и вроде как наконец наступила долгожданная тишина. Но скрипач и не думал об отдыхе, шутка про маму ему не давала покоя, и он, вдруг остановившись среди комнаты, оглянулся по сторонам, разыскивая футляр со скрипкой, новый футляр.

Звонок в дверь.

Хозяин открыл не сразу, в хламину пьяный и орущий по радиотрубке стационарного телефона:
– Это, постой, Пашок, тут уродец один на… гонь… огонь-ёк заглянул! Не клади!.. Чё надо, чмырь?!

Ответа не последовало.

– Короче, ты, сучий потрох, не понял? Сейчас. Аллё, я перезвоню! Идь сюды, гнида!

Буян неожиданно схватил непрошеного гостя за грудки и со всего маху хотел спустить с лестницы – силы у него еще оставались.

Мгновения неравного противостояния, и вдруг буян, обмякнув, начал заваливаться набок, тараща глаза и не понимая, что произошло.

– Никому нельзя оскорблять людей, – произнес сухой голос.

Витёк продолжал оседать, испуская дух.

– Мама – это святое. А ты, сволочь, так этого и не понял.

Вслед за этими словами раздался второй глухой хлопок.

Затем контуры уходящего человека быстро спустились вниз до первого этажа и исчезли.

. . .

Примерно через полчаса к квартире на верхнем этаже поднялись трое местных алкоголиков, дебоширов и тунеядцев с объемным пакетом, наполненным водкой, закуской и снова водкой. На дворе ночь, но спать им не хотелось – желали продолжения где-то начатого банкета – получили.

– Ё-п-р!.. – взвыл первый, завидев вывернутую набок простреленную тушу другана, отдыхающего в луже крови, по-видимому, собственной.
– Да ну на!.. Валим отсюда!
– Валим! Только мы уже наследили, поздняк!
– Тогда надо в ментуру звонить, там свои!
– До мокрухи были своими, а теперь на кого проще повесят!
– Мужики, давайте водкой здесь все зальем, может, наш след и не учуют псы ментовские.
– И обувь на улице посжечь всю надо!
– Водяру жалко!
– А на нары не хо?!
– Тихо, соседи выйдут. Так, быстро, по-шустрому все делаем и валим! Давай, распечатывай! Дай глотну сначала!
– И кто же это его?

Все это случилось вчера.

Сегодня.

Какое-то время скрипач еще продолжал гладить девушку по волосам, наконец она подняла голову.

– Еще что-нибудь приготовить?

Он не ответил, встал и ушел в ванную, где долго мыл руки, умывался, вымочив часть одежды, после полез в горячий душ, холодный, снова кипяток. То вдруг его начинало знобить, то в жар бросало.

– У тебя новый футляр, – улыбнулась Альбина, когда скрипач снова появился. – Очень красивый. Дорогой? Можно открыть?

Андрей решил, если судьба, пусть так и будет, и он жестом позволил, до сего времени не произнося ни слова.

Девушка пересмотрела все внутри, не с крайним любопытством, но и не без чисто профессионального интереса.

– И как тебе? – спросил скрипач.
– Классный, – ответила она, закрывая. – Ну?.. Андрей, ты не заболел, а?
– Я отравился.
– Тошнит?
– Воротит.
– Может, ко врачу?
– Лучше к палачу.
– Перестань!
– А за ним даже и ходить не нужно.
– Ну, дурачок, пожалуйста, хватит черного юмора.
– Да, ты права, как-то надо жить. Дальше. Ведь есть еще мама, музыка… ты… тоже есть.
– Я тебя не понимаю.
– А я, кажется, начинаю.
– Андрей, может, ты мне позволишь знать чуть больше, чем я знаю?
– А ты? Мне.
– …
– …
– Ты куда, Андрей?
– Поеду. Надо быстро в консу и к маме в больницу. Там на столе деньги.
– Какие? Ты же все отдал.
– Так, на жизнь. Я много заработал, хочу, чтобы у тебя были свои карманные деньги.
– Андрей, – заулыбалась Альбина, – а ты помнишь, когда у меня денег не было?
– Не помню. Но возьмешь.
– Конечно, возьму, даже не сомневайся. Вечером будешь?
– Не знаю. Позвоню.

Он ушел, она осталась одна. Одна в пустой квартире в окружении меблированного комфорта и финансового благополучия.

– И как теперь выкручиваться? – размышляла Альбина, глядя на деньги, оставленные Андреем, а также помня о приличном денежном переводе от Германа Сергеевича. – А если они прибьют меня? И ведь будут правы. Герман, конечно, это не опасно, если что, я сама из него виноватого сделаю, а вот гений мой – что-то мне страшновато становится. И откуда у него вообще появились деньги – загадка. Андрюша, а ведь я влюбляться начинаю. Наверное, за деньги, – язвила она в собственный адрес.

. . .

Двое сотрудников дел внутренних опросили соседей, вышли из подъезда, остановились возле служебного автомобиля. Заметив их, скрипач замер на месте.
– Добрый день, молодой человек! Вы здесь живете?
– Да, – ответил Андрей неуверенным тоном.
– В какой квартире?

Музыкант едва смог вспомнить номер.

– Этаж четвертый?
– Четвертый.
– А что сегодня ночью на пятом случилось, знаете?
– Нет. Меня не было дома.
– И вчера?
– Да. Или…
– Тогда разрешите поинтересоваться, где вы были. И, если документики при себе имеете, покажите.

Музыканта внутренне заколотило.

– Только студенческий билет. Вот.
– Где учитесь?
– В консерватории.
– В консерватории? А это у вас?..
– Скрипка. Надо открыть?
– Нет. Так где вы были вчера?
– Сначала у мамы. В больнице.
– И ночью?

Но как только Андрей заговорил о маме, дрожь и страх сразу же его покинули, теперь он готов был сражаться, вмиг сообразив, что, если он проколется, мамочка такого не перенесет. И он внезапно собрался духом:

– До самого вечера я был в больнице, потом меня прогнала охрана, я бы и до утра там просидел!
– А после?
– А после я поехал к своей девушке.
– Где живет ваша девушка?
– В центре Москвы.
– Она может подтвердить?
– Конечно! Давайте я продиктую вам ее телефон. Сейчас найду, это здесь в футляре скрипки, придержите, пожалуйста.

Наконец, второй сотрудник, понимая, что этот неуклюжий, рассеянный, совершенно безобидный музыкантишка априори не может иметь отношение к любому виду криминала, и уж тем более к убийству, сказал напарнику:

– Хватит, едем, некогда. Спасибо, молодой человек, не нужен телефон. Лучше держите наш, вот. Что-то услышите, увидите, вспомните, звоните сразу.
– Хорошо.

Сейчас оперативники ушли, но объявились снова, когда Андрей в своей квартире – в полной человеческой тишине! – упорно занимался, готовясь к своему первому зарубежному выступлению.

Звонок в дверь, и он открыл.

В процессе быстротечной беседы у оперов возник вопрос:

– «Уродец» – вам ни о чем не говорит?
– Что?.. Кто?..
– Простите. Ваш сосед в последние минуты жизни разговаривал с кем-то по телефону. С кем – мы установили, и он нам сообщил, что убитый кого-то называл уродцем. Что-нибудь можете сказать на этот счет?
– Может быть, ваш покойный сосед кого-то так часто называл? – поинтересовался второй оперативник.

Скрипач потрепал загривок, постоянно думая о маме, и выпалил, что-то роняя из рук:
– Этот сосед никогда ни с кем нормально не разговаривал! Он всех как только ни называл и всегда не по-человечески! Все у него уроды, козлы, идиоты, а остальные матом!
– М-да, видно, не слишком хорошие отношения у вас были с убитым.
– Я его ненавидел!
– Вот как?
– Он обижал мою маму! Всегда! Но я музыкант, слабый, не умею бить, драться, не могу дать сдачи. Могу только на скрипке играть. И что, я его любить должен?
– То есть, вы не сожалеете о случившемся?
– Нет, мне его не жаль. Простите, но это правда. Вы меня арестуете?
– Да будет вам, до такого еще не докатились, за ненависть пока статью не придумали, – улыбнулся первый оперативник, наблюдая волнение музыканта.
– Даже к власти, – решил разрядить обстановку второй опер. – Что ж, юноша, и на том спасибо. Желаем вам успехов на этой, как ее, скрипке!
– Хорошо.
– Что?
– Спасибо.

При выходе один из оперов все же заинтересовался редкостным футляром, необычайность которого виделась только непосвященным, для владельцев дорогих скрипок подобный кейс обычная необходимость.

– Интересный у вас чемоданчик.
– Это…

Сердце музыканта заколотилось, футляр был по глупости «не пуст», но снова перед глазами мама, и скрипач уверенно принялся показывать содержимое:

– Вот, смотрите, я его недавно купил! Дорогой, еле накопил! Тут много нот умещается. Здесь смычок, можно и запасной закрепить. Это место для канифоли.
– Канифоли?
– Ну конечно! Если не натереть, то скрипка играть не станет.
– Чего не натереть?
– Волос смычка!
– Ну и наука!
– В этом месте можно еще что-нибудь положить. А еще он защитный. Хотите, я уроню его на пол, и скрипке ничего не будет, потому что здесь вон какие стенки толстые. Он даже может долго удерживать внутренний климат! – несло скрипача, самому неизвестно куда, но пока выходило то что нужно.
– Достаточно-достаточно! И ронять не нужно! А то кто знает, чем обернется.
– Чем?
– Пойдете на нас жаловаться, мол, заставили разбить вашу скрипку, вдруг она какая-нибудь эдакая.

И Андрей, которому никогда не свойственно врать, впервые с легкостью фантазировал:

– Да, она из государственной коллекции. У меня скоро турне за границу, вот и выдали. Я заслужил! Она стоит… нет, не скажу. Это великая скрипка!
– Ого! Так, ладно, не будем прикасаться к ней, лучше мы пойдем. Спасибо, молодой человек, желаем вам больших успехов! До свидания!
– До свидания, – добавил второй оперативник, и они оба покинули квартиру музыканта.

Андрей сел на диван, рядом положил раскрытый скрипичный футляр, долго в него смотрел. Затем извлек одну скрипку, после приподнял за невидимый язычок дно и созерцал другую.

– Как интересно, – бурчал он тихим голосом, по-своему размышляя, – здесь, сверху, прекрасное и чистое, а ниже страшное и ужасное. Как на земле и под землей. Как на кладбище, где много красивых цветов и ярких обелисков. Эта играет и дарит радость, счастье. А нет… Нет!

Он резко захлопнул футляр и побыстрее убрал его с глаз долой.

На улице оперативники закурили, стали наскоро рассуждать:

– Убитый хорошо знал убийцу.
– Не обязательно. Он был в состоянии сильного алкогольного опьянения, мало ли что мог трепать по телефону с таким же забулдыгой.
– Возможно.
– Вероятно. Но вот куда мы денем тот факт, что стреляли из такого редкого оружия?
– А эксперты что говорят?
– Руками разводят. Такой образец достать одних денег недостаточно. Ручная работа.
– М-да.
– Да-да. А ты говоришь, кто-то из местных.
– Да, ведь он дальше винных ларьков и станции последние лет пять не ходил. Кому и где мог так насолить? Да еще чтобы такую мастеровую волыну запалить в наших базах.
– Загадок хватает. Слушай, а музыкантик-то этот, случаем, не того, ни с какого боку не клеится сюда?
– Я тоже думал, но нет, не клеится. Пробили уже.
– И?..
– Денег ни рубля, на лечение матери не хватает. Занимает у подруги.
– У той-то откуда?

Коллега по цеху многозначительно посмотрел, откомментировал, показывая ее фото:
– Все при ней, и мозги что надо, деньги всегда будут.
– Согласен. Ты прав, музыкантик, если уж сосед его бы извел вконец, скорее загрыз. Такой ствол купить простому человеку нереально.
– Даже серьезным парням не выйдет.
– Ладно, поехали.

В это время сам скрипач лежал на кровати прямо в одежде, смотрел в потолок. Никак в его разуме не укладывались столь очевидные нелогизмы, парадоксальности, откровенные кривозеркалья. Почему наверху сейчас тихо? Никто не орет матом, не топает как слон, не грохает всем подряд? Это же ненормально! Не плюют до тошнотворности показательно с окна, желая попасть на окно ниже! Спускаясь или поднимаясь по лестнице, как бы ненароком никто не грохнет в дверь квартиры четвертого этажа и не затопчет под дверью окурок. Странно все это, и странная тишина вокруг.

Усталость и перенапряжение последних дней дало свои результаты, музыкант на пару часов провалился в сон, которому вторила…
…ти-ши-на!..

Что-то с этим миром было однозначно не в порядке.

. . .

© Алексей Павлов «СКРИПАЧ»
Написано в 2011г.
Новая редакция 2021г. 
ISBN 978-5-9907791-1-2

Добавить комментарий

шестнадцать − шесть =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.