Скрипач (Часть 3)

Роман Алексея Павлова

«Скрипач» – роман жестко-криминального жанра. Место и время действия – Россия, Москва, рубеж веков. Центральная фигура – неуклюжий скрипач, гениально одаренный музыкант, блиставший в залах Московской государственной консерватории, уверенно выходивший на мировой музыкальный олимп. 

Часть 3

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2021г.

ИД «Лит-Издат»

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-1-2

Скрипач

Часть 3

Шли дни. При каждом удобном случае ребята играли на просторах Арбата, пока еще позволяла теплая осень.

В один прекрасный момент здесь же со своей девушкой прогуливался другой студент консерватории. Заслышав звуки музыки, он резко остановился.
– Ты чего? – спросила спутница.
– Погоди, где-то играют.
– Тут везде играют, а там еще и пляшут.
– Нет, это другое. Очень круто. Тихо, где это? Скрипка, – пояснил парень, вслушиваясь и разыскивая глазами. – Вивальди. Нереал, как круто. Вон, идем!

На следующий день этот самый студент, учащийся другого отделения, сообщил своему преподавателю о том, что видел Прокофьева и еще одного скрипача на Арбате. Преподаватель, хорошо знавший профессора Борисову, не преминул оповестить ее при первом же удобном случае.

– На Арбате? – переспросила Ирина Константиновна, задумавшись.
– Да, на улице.
– Арбат – это не просто улица, позволю себе заметить, уважаемый Сергей Станиславович.
– Конечно-конечно, уважаемая Ирина Константиновна. Но все-таки… как-то… студент консерватории, такой талантливый скрипач, ученик самой…
– Да будет вам, лишнее это. Может, он желает для открытой публики поиграть.
– Нет, Ирина Константиновна, они так деньги, как молодежь сейчас выражается, зашибать пытаются.
– Что ж, деньги – не последняя деталь в нашей жизни, да и времена ныне не самые простые, не находите?
– Да, конечно, но…
– Всего хорошего!

Конец урока. Скрипач, складывая ноты, поблагодарил концертмейстера.
– Пожалуйста, Андрюша, с тобой работать одно удовольствие, – отвечала концертмейстер.

– Андрюшенька, – в хорошем настроении пребывала Ирина Константиновна, – вижу, дела у тебя продвигаются, но не так, как хотелось бы. Ты способен на большее. Что мешает?

Музыкант заволновался, не зная, что отвечать.
– Нет, играешь ты уже иначе, меньше зажимаешься в каких-то моментах, изменения налицо, но не все так радужно. С программой справляешься, твоего багажа хватает с лихвой, но это если просто закончить консерваторию и получить диплом. А если у нас иные планы, тогда у меня имеются некоторые претензии. Как, кстати, у тебя дела, как дома, как мама, все ли в порядке?
– Да, все… – волновался скрипач, теребя сумку с нотами. – Спасибо, Ирина Константиновна, все нормально, но… да, вы правы, есть… есть причины… я…
– Что же?
– Я на Арбате играю, поэтому немного медленнее новые произведения разбираю, – сознался скрипач.

Профессор постаралась изобразить удивление, но не осуждение.
– Хм, интересно. А зачем?
– Деньги. Нужны немного деньги, и… мне посоветовали. Я согласился и вот… Вы против?
– Нет. Хорошо, иди, Андрюшенька, занимайся. Мамочке своей передавай мои наилучшие пожелания!
– Спасибо, Ирина Константиновна! До свидания!
– До свидания, Андрюша.

Дверь закрылась. Профессор сидела молча у одного из двух роялей, затем с тоской произнесла:
– Бедный мальчик.

Вечером сын принес лекарства, много, дорогие. Вера Эдуардовна была крайне удивлена, потребовала объяснений. Сначала Андрей упирался, но сдался, признавшись, что играет на улице. Мать сильно заволновалась, сын начал успокаивать, убеждая, что это не простая улица, а Арбат, там кругом порядок и нет хулиганов.

– На мой взгляд, сынок, у нас сейчас нет места, где бы не встретились эти самые хулиганы. Ты хочешь получить неприятности? Ты же у меня такой…
– Я не один, нас двое… трое, – и покраснел. – Я уже взрослый, мам.
– Знаю. Ради меня, сынок, и разрываешься.

Она отметила, насколько действительно сын повзрослел, а он, в свою очередь, как сильно сдала мама – вся седая.
– Андрюша, я против. Слышишь, я тебе запрещаю!..
– Мам…

Он присел рядом с ее кроватью, долго убеждал, что это ненадолго, наконец, нашел слова, после которых Вере Эдуардовне пришлось уступить:
– Мам, тебе нужны лекарства. Если ты не выздоровеешь, что я буду делать? Я же без тебя… Так нельзя относиться к своему здоровью, к своей жизни. И к моей тоже. У тебя есть я, а у меня ты, только ты, и всё. И вообще скоро зима. Это временно, мам. Зато деньги, и совсем не трудно. Я же музыкант, люблю играть для людей. А они любят меня слушать. Мне столько хлопают, не отпускают, просят еще и еще, правда!
– Деньги, – вздохнула мать, – кругом только деньги. Дожила, сын на улице играет, чтобы мне на лекарства заработать.
– Ма-ам…
– А ведь студент государственной консерватории. Московской.
– Мама, все хорошо. Сегодня у меня такая сцена, а завтра будет большая. Я тебе обещаю, стану очень известным скрипачом, у меня будут огромные гонорары. Я вылечу тебя за границей, и мы заживем как… как люди мы с тобой заживем.
– Жить как люди у людей стало целью жизни, не всякий раз досягаемой. М-да… Дай мне воды и вон ту таблетку, сынок.

Пару дней спустя, когда погодка снова порадовала, ребята моментально оказались на Арбате. Конечно, утром доходность совсем не та, но хоть какой-то заработок.

А после обеда, когда пошел самый клев, как выражался Костик, Андрей стал резко собираться.
– Ты куда? – удивился напарник.
– Как куда? Я же предупреждал, у меня урок по специальности.
– Эй, ты чего? Какая специальность, деньги рекой потекли!

Скрипач, который настоящий, посмотрел на напарника, не понимая, как вообще может прийти в голову мысль пропустить специальность.
– Андрюха, давай играть дальше, дело к вечеру! Сейчас богатеи молодых кобылиц выгуливать начнут, деньга еще хлеще посыплется! Ты чего смотришь как ненормальный?
– Костя, это я ненормальный?
– Ну не я же!
– Да как ты… как ты?.. Мне такое предлагать, ты же скрипач!
– А что не так-то?
– Что не так?
– И чего тебе будет? Уж тебе-то точно все можно.
– Ты хочешь, чтобы я пропустил урок у Ирины Константиновны?
– При чем тут твоя блатная профессорша?
– Не смей ее так называть! Она!.. Ты забыл, кто она?
– Ну ладно-ладно, что завелся-то? Я всего лишь предложил денег еще сшибить, и только! А ты сразу…

Андрей, наскоро собравшись, ушел не прощаясь и обидевшись, чудом не опрокинув что-то на своем пути, в кого-то врезавшись, сразу же извиняясь, пока не прилетело пару ласковых и не получил добрый русский ответ.

– Не, он реально неадекват, – сказал пухленький Костик и продолжил игру без своего яркого напарника.

Но его скрипка почти никого не прельщала, не заставляла остановиться, забыться и заслушаться. Вскоре Костя понял, что ничего заработать ему сегодня больше не светит, сложил манатки и поплелся прочь.

И в этот же день в жизни Андрея случится первая знаковая встреча, еще больше окрыляющая к совершенству. Это знакомство он не забудет никогда, и произойдет оно прямо на уроке по специальности.

– Андрюша, еще раз с этого места, пожалуйста, и повнимательнее к штрихам.

Он заиграл.
– Смычок ближе к колодке, – по ходу пьесы комментировала преподаватель.

В двери осторожно постучали, профессор, не отвлекаясь от занятий, бросила: «Да!» и сразу даже не обернулась.

На пороге появилась молодая дама, статусная.

– Наташенька, душечка! – заулыбалась профессор и сделала несколько шагов той навстречу.
– Здравствуйте, Ирина Константиновна!
– Как я тебе рада, моя дорогая! Проходи!

Скрипач присмотрелся, лицо вроде бы знакомое, но от волнения он никак не мог вспомнить, где мог видеть эту красивую девушку.
– Это вам, Ирина Константиновна!
– Ой, спасибо, душа моя! Ну зачем?
– Не могла вернуться без презента.
– Как прошло? Хотя я, конечно же, знаю – все отлично. Ты умница, Наташа!
– Вы, Ирина Константиновна. Это тоже вам!
– Ну что ты!..
– Вероятно, не совсем вовремя, у вас урок, давайте я позже зайду.
– Нет-нет, ты как раз кстати! Садись, садись здесь, пожалуйста. Послушай. Сегодня мы работаем без концертмейстера, ну ничего.

Гостья внимательно взглянула на студента, улыбнулась ему, затем ее снова увлекла Ирина Константиновна.
– Вчера прилетела?
– Сегодня ночью.
– Опять не выспалась.
– Нормально.

Все-таки в некой иерархии внезапная гостья занимала какое-то особое место, что явно отражалось буквально во всем: в осанке, манере говорить, держаться, но скромна при этом. Она еще раз посмотрела на скрипача, державшего под рукой инструмент и нервно теребившего смычок. Ей хотелось спросить, что с ним, почему он так волнуется, но лишь снова мило ему улыбнулась.
– Наташенька, послушай его. Андрюша, прошу!

Скрипач поднял инструмент, поднес смычок, но звука извлечь не успел. Он узнал. Он узнал, кто это. Точно! Вспомнил. Перед ним лауреат нескольких самых престижных мировых конкурсов. Он видел много раз ее фото в консерватории, на обложках музыкальных журналов, на красочных афишах. Эта девушка одна из самых ярких учениц профессора Борисовой и самых красивых буквально во всем.

Волнение окончательно затмило разум, музыкант хотел поприветствовать, выразить свое глубокое уважение и даже восхищение, но терялся.

– Андрюша, пожалуйста, не паникуй! – скомандовала Ирина Константиновна. – Я рада, что ты признал мою очаровательную ученицу, тем не менее начинай, мы ждем.

Он сделал пару неуклюжих взмахов смычком. Уж лучше бы улица, Арбат или кабак, чем эти внимательные взгляды и уникально острый слух.

Наконец, скрипка в его руках запела.

Чтобы не смущать молодого человека, две дамы о чем-то тихо заговорили, но вдруг гостья резко подняла взор, сконцентрировала внимание. Выражение ее лица моментально изменилось с легкого приветственного на серьезное, отчасти даже удивленное.
Она пересеклась взглядом с Ириной Константиновной – дамы поняли друг друга без слов. Профессор осторожно коснулась руки своей ученицы: да, дескать, видишь, Наташенька, такой вот он у нас.

Скрипач, уловив, что его исполнение как минимум не осуждают, почувствовал силы продемонстрировать все свои возможности. Пусть критикуют, пусть ругают за ошибки, помарки, неправильные штрихи, несвоевременную смену смычка и… за что угодно, он желал того, с благодарностью готовый принять любые упреки столь значимых и признанных профессионалов.
– Браво!

Ирина Константиновна молчала, взглядом разрешив ученице подняться и сказать то, что она хотела сказать юному музыканту.

– Браво!

Наталья подошла к скрипачу, вгоняя того в окончательный стресс, смотрела на него открыто, искренне, восхищенно.
– Как вас зовут?
– Ан… я… простите, я Андрей.
– Андрей, вы… вы потрясающий скрипач! Понимаю, знаю, Ирина Константиновна, конечно же, вам постоянно твердит, что вы в начале пути, нужно очень много работать.
– Да, нужно…
– Знаете, она и мне это до сих пор говорит.
– Наташа, разве? – отозвалась профессор.
– Конечно, – обернулась гостья, мило улыбаясь, – только не словами, Ирина Константиновна. Я же не глухая, правда? Вы меня научили очень хорошо слышать.
– Ну, – отмахнулась та от обожаемой ученицы.

– Андрей, вы прекрасный музыкант. Я уверена, мы обязательно встретимся с вами на сцене. Может, вы даже согласитесь сыграть со мной? Немножечко, – умела Наталья нанести на себя легкое кокетство, что придавало ей особый шарм и свело с ума не одного поклонника по всему свету.
– Спасибо… спасибо, – то и дело повторял скрипач, не находя как еще благодарить, что ответить, чтобы… чтобы… только ничего связного не выходило.

Но этого и не нужно было милой русской леди, она слышала его, чувствовала, сразу оценила весь размах и глубину его таланта.
– Вам понравилось? – все же отважился спросить музыкант.
– Очень. Знаете, произведения Дмитрия Дмитриевича не каждому под силу. Я не только технически имею в виду, вы понимаете.
– Да, Шостакович очень сложный композитор.
– Не то слово! Вон, взгляните, я все пальцы стерла на последнем концерте.
– Понимаю. Спасибо!
– И вам спасибо, Андрей.
– За что?
– Ну не знаю, за интересное исполнение. И… – она снова улыбнулась, – и за то, что узнали меня. Мне приятно.
– Я ваш поклонник.
– Уверена, что и я стану вашей.

Наталья вернулась к профессору, они снова о чем-то заговорили, скрипач же продолжил заниматься, потому как стоять без дела было не с руки. Но игра его была уже более размеренной, спокойной.

– Андрюша, здесь много стаккато, – время от времени комментировала Ирина Константиновна, не отвлекаясь от беседы. – Вибрация… Легато!..

– Наташенька, у тебя совершенно нет совести, не находишь?
– Вы абсолютно правы, Ирина Константиновна. Сегодня же исправлюсь. Вечером буду у вас непременно.
– Жду.

На несколько минут Ирина Константиновна покинула класс, вернулась со скрипичным футляром в руках.
– Вот, моя дорогая, все готово. Амиран Павлович, волшебник наш, велел тебе кланяться. Я, конечно же, воздержусь, но руки у него действительно золото.

Молодая скрипачка с трепетом открыла замки дорогого футляра, осторожно извлекла старинный инструмент, рассматривая.
– Надо же, – молвила она, бережно, словно древнее божество, укладывая скрипку обратно.
– Мастер есть мастер, – пожимала плечами довольная профессор.

Они обе посмотрели в сторону обомлевшего музыканта, нутром почувствовавшего, что находится сейчас рядом с уникальной скрипкой, коих во всем мире остались единицы.
– Извините… – волновался он.
– Да, Андрюша, ты правильно понял, это не простая скрипка. Она из государственной коллекции. Обладать правом играть на ней дорогого стоит.
– Это, простите, Вийом?
– Нет, это не Вийом, и даже не Амати.

Скрипач подошел к открытому футляру и долго всматривался, затем поднял умоляющий взор.

Профессор строго реагировала:
– Андрей, ты сам скрипач и должен понимать, что к инструменту, тем более к такому, прикасаются руки только исполнителя и мастера, который этот инструмент обслуживает.

Но скрипач оставался неумолим. Он потерял всякое чувство такта и здравый разум, стоял как вкопанный и не мог пошевелиться.

Гостья продолжительно посмотрела в глаза педагогу, та, опустив ресницы, вернулась за свой стол.

Скрипачка нежно извлекла инструмент из футляра, замерла на несколько секунд – запрета за ее спиной не прозвучало, – осторожно протянула скрипачу, не сводя с него взгляда.

Даже намека на суету в нем сейчас не наблюдалось. Взглянув в прорези верхней деки, скрипач уловил старинные надписи и замер.

Подняв глаза, он встретился с двумя внимательными взорами, отображавшими одобрение.

Смычок мягко лег на струны, осторожно пошел вниз, смена, движение вверх, первый штрих с предельной осторожностью, дабы не нарушить тишину истории.

Звуки божественной скрипки величайшего мастера на всю жизнь поселились в его душу, сердце, в глубины сознания.

Скрипач играл проникновенно, всецело сливаясь с голосом уникального инструмента.

По окончании он слово спасибо не мог вспомнить, возвращая скрипку ее владелице, которая не сводила с него внимательного взгляда.

– Я… я понимаю, что недостоин, Наталья Савельевна.
– Скоро будете, – мило улыбнулась дама, чье имя-отчество музыкант все же вспомнил.

– До свидания, Андрюша! – строго прозвучало от профессора.

Уже на выходе рассыпав ноты, скрипач сто раз извинился и ушел не попрощавшись.

– Ирина Константиновна, пожалуйста, простите, я не сумела ему отказать! – оправдывалась именитая ученица.
– Да понимаю, Наташенька.
– Знаю, так не…
– Все хорошо, милая, я не об этом. Видишь, какой он у нас?
– Нормальный.
– Нормальный?
– Он совершенно нормальный!
– Интересное мнение. Да и права ты, конечно же, он абсолютно нормальный.
– И бесконечно талантлив! Ирина Константиновна, не мне вам указывать на таланты, но я уже и позабыла, когда последний раз слышала такой звук, чтобы так строили фразы.
– Себя уже не слышишь?
– К себе я привыкла. Мы часто даже надоедаем друг другу – я… и я, – шутливым тоном говорила Наталья Савельевна. – Он гениально играет.
– Я тоже не глухая, Наташа.
– Простите, Ирина Константиновна. Конечно.
– Когда как, моя дорогая.
– Знаете, когда удается услышать вот такого музыканта в начале большой карьеры, меня берет комплекс неполноценности, поверьте. Я не обладаю такими данными.
– Ну-ну, не скромничай. Мир, разумеется, всецело глух, но в нем всегда найдутся те, кто умеет слышать и различать. Ой, что-то я последнее время философствовать много стала, старею.

Профессор поднялась, ее ученица заняла место возле рояля, где несколько минут назад играл скрипач.
– Наташа, ты в своем роде совершенство, тебе дано ровно столько таланта, чтобы твоя невероятная работоспособность не свела бы его на нет. Очень жду тебя вечером, моя милая!

Выйдя из здания консерватории, от волнения здороваясь налево и направо, даже с теми, кого не знал, скрипач сразу и не приметил пару пристально следящих за ним глаз.
– Ну и как смотрины? – прозвучал открыто ехидный вопрос.

Конечно же, он не понял смысла.
– Довольна звезда будущим гением?
– Какая звезда? Ой, это ты?
– …
– Извини, Альбин, не узнал.
– Зато другую признал за километр, нет?
– Ты о ком? О Наталье Савельевне?
– Са-вель-ев-не…
– А почему у тебя такой тон? Ты знаешь, кто она?
– Кто ж не знает!
– Ты слышала ее исполнение?
– Зачем мне это?
– Она… она мой кумир! Да. Ой, а что ты здесь делаешь?
– Вообще-то, из консы меня пока не выперли. Тебя ждала. Нельзя?
– Можно… Кстати, – Андрей стал копошиться во всех подряд карманах, достал деньги, – вот, здесь двести долларов. Спасибо! Очень постараюсь отдать остальное как можно быстрее.
– Ого! Видно, мне пора брать проценты.
– Как?.. Какие? За что?
– За идею. Мысль с Арбатом, если ты не забыл, была моей.
– Точно, сколько? Сколько я еще должен тебе?
– Ты что, серьезно? Дурачок! – наконец рассмеялась Альбина.
– Я не дурачок, а честный человек, – обиделся скрипач, отдельно за Наталью Савельевну.
– Но, знаешь, милый гений, я маленькими процентами не беру, а больших у тебя пока нет. Так что можешь не спешить с остатком, мне не горит. Поехали!
– Куда?
– Ко мне.
– Куда?..
– Говорю же, ко мне. Тут рядом.
– Рядом? – ничего не понимал скрипач.
– Да, а что? В центре жить удобней, мне понравилось.
– Ты нашла чемодан с деньгами?
– Нет, только маленький саквояж, поэтому квартира съемная. Но, думаю, со временем я и этот вопрос решу. Давай в магазине том что-нибудь прихватим и едем.
– Хорошо, – согласился Андрей, которому пришлось в дорогом супермаркете таскать за девушкой корзину и обомлеть от суммы на кассе, которую та с легкостью заплатила.

– Так, вроде ничего не забыли, бери пакеты и пошли.
– Пешком или на метро? – подобно Санчо Пансе плелся позади музыкант.
– Нет, вон моя машина припаркована.

Теперь же Андрей чуть сумки не выронил.

Пусть и не слишком дорогая, но иномарка, новенькая, изящная. А в то время и жигуль за роскошь мог сойти для прибито-смертного простолюдина.
– Это твоя машина?! Ты ее купила?
– Нет, подарили, – отвечала Рутберг.
– Шутишь?
– Веселюсь! Андрей, дай повыпендриваться, пока я в экстазе. Садись, пора вмешиваться.
– Вмешиваться? Куда?
– В ситуацию. Уведут ведь.
– Кого? О чем ты?
– Так, вслух размышляю.

Скрипач слушал и ничего не понимал, продуманная до мелочей спутница что-то продолжала говорить, наблюдая за его реакцией.
– Звезде ты, я уверена, не нужен. Ей заграничных принцев предостаточно, половина консы о них судачит. Но вот и наш местный уровень, смотрю, заглядываться начинает.
– Альбин, ты о чем?
– А все почему? – продолжала она, неуверенно трогаясь с места. – Потому что сама она, звезда, от тебя в восторге. Я, конечно, своими глазами не видела, но в кулуарах с ней пересеклась и сразу поняла: эта львица тебя заценит. Споет пару дифирамбов там или сям, какой ты весь гениальный, ее все услышат, и всё – я одна против всех. Но так не пойдет. А что нужно, чтобы выстоять одной против всех, а, гений, знаешь?

Андрей таращился на Рутберг, уже и позабыв, что он в автомобиле, что они едут, им сигналят, а носо-водительница знай свое дело – рулит. Да еще как рулит!
– Не знаешь. Какой же ты после этого гений? А я знаю. Нужно первой действовать, чтобы после всем остальным воевать было не за что, просто не за что, потому что первый всё уже заполучил. Первая.

Минута взаимного молчания, и Рутберг выдала еще один перл, окончательно повергая скрипача в оцепенение.
– Кто она?
– А ты будто не знаешь. И почему ты так цинично о ней говоришь? Ты же не видела ее, не общалась, Наталья Савельевна человек, душа, ранимое сердце, сам видел, я не ошибаюсь.
– Ошибаешься.
– Почему?
– Потому что я уже не об этой принцессе. О другой.
– ?..
– Да-да, той самой. Хорошенькая такая. Кто она и откуда взялась? В консе я ее не видела ни разу.
– Ты о ком, Альбин?
– В кафешке сидели.
– В кафешке? А!.. Которая напротив?
– Напротив-напротив, эти глаза напротив! Ладно, хватит, а то я тебя реально достану, хорошего понемножку. Только скажи хоть, кто же она, интересно ведь.

Альбина остановила машину, прильнула к скрипачу, затем умело притянула его к себе, утопила в затяжном поцелуе. Теперь скрипач морально аннулирован, к здравым мыслям не способен.
– И кто? – шептала Альбина, чаруя юнца искусными поцелуями, сладостью и ароматом изящных губ.
– Ви… Вио-рика, – стыдливо признался тот.
– Ух ты!.. Красиво! Да и сама она ничего, зря не скажешь.

Рутберг снова прильнула, уже не к скрипачу, а к рулю, и поехала дальше.

Квартирка маленькая, но очень уютная и хорошо укомплектована.
– Ничего себе! Классно! – вертел головой скрипач, никогда еще не видевший столь необычной планировки. – А где же кухня? И спать прямо здесь?

Рутберг, улыбаясь, молча наблюдала.
– Нет, вообще-то оригинально. Лежишь себе, смотришь телек, слушаешь Ойстраха или Когана.

Альбина рассмеялась, вообразив такой кошмар, когда просыпаешься с утра и тут тебе по ушам сразу «ойстрахи» скрипят.
– Да, здорово, мне нравится.
– Я рада, что ты не аскет.
– Аскет? А, аскет… нет… не знаю. Да, не то что мы с мамой живем. Ой, Альбин, извини, мне же к маме нужно. Я поеду.

Девушка резко изменилась в лице, спросила несвойственным ей серьезным тоном:
– Андрей, хочешь, я отвезу тебя? Может быть, я помочь чем-то могу, лекарства, например?
– Ой, спасибо тебе большое, ты и так уже помогла.
– Перестань. Ну?
– Нет, пока все нормально, я звонил ей из консы, предупредил, что буду поздно. Мама не против.
– Скажи, а ты умеешь определять, ей действительно хорошо или она просто тебя успокаивает?
– Не знаю, – растерянно признался скрипач.
– Я тебя научу.
– Как?
– По тону. Нужно хорошо запомнить интонации голоса в обоих случаях. Они обязательно будут разными. Хоть в чем-то, но будут.
– Да… наверно. Слушай, а ведь ты права. Здесь есть телефон?
– Вон на стене.
– Это какая-то белая штуковина.
– Это радиотелефон, он кнопочный.

Скрипач набрал номер больницы, как ни странно, дозвониться ему удалось. Вера Эдуардовна в этот момент прогуливалась по коридору, и ее даже позвали.

«Ваш сынулечка!»
«Андрюшенька? Ох, спасибо тебе, милочка. Куда бежать-то, где телефон? … Алло, сыночек!»

Сына Веры Эдуардовны и врачи, и медицинские сестры отделения уже хорошо знали, видели в нем слабого и без мамочки совершенно беспомощного котенка, доброго, преданного и заботливого.

– Как удобно, когда без провода, – сказал скрипач, повесив трубку.
Стоявшая рядом Рутберг пояснила, что она вообще проводов, удавок и пристежек не переносит, затем осторожно спросила:
– Как мама?
– По тону… боюсь даже говорить… надо постучать где-нибудь… По тону она хорошо себя чувствует.
– Поедешь к ней? Отвезти?
– Нет, она попросила не приезжать сегодня.
– Вот как?
– Много процедур, а вечером нельзя. Темнеет рано, я ухожу, а у мамы давление.
– Переживает.
– Да. Пока я домой не доберусь, ей так страшно, что даже плохо. Понимаю, я же не какой-то там здоровяк, меня любой обидит. Ой, Альбин, а почему ты не разулась? Здесь так чисто, все сияет.
– У меня туфли итальянские, они чище любого паркета.
– А мои башмаки совсем заношенные, но они тоже чистые, я их там поставил.
– Ладно, давай и я разуюсь. Ну что, голодный?
– Немного.
– Сейчас чего-нибудь придумаю. Пошли.

. . .

В консерватории у Альбины возникла проблема, которая для любого другого студента оказалась бы глобальной, но только не для Рутберг. Педагог никак не мог убедить ленивую студентку начать хоть чуточку больше заниматься, и вскоре на горизонте замаячил вылет за неуспеваемость. По остальным предметам все более-менее, ум у девушки цепкий, память отличная, но вот по специальности, где нужно скрипеть и скрипеть, все шло совсем плохо.

Ее преподаватель достаточно молод, хорош собой, студенты его обожали, девушки особенно. Но взять его в оборот сумела только Рутберг, с легкостью добившись того, чего ей было нужно. И никаких на этот раз постельных трюков-пируэтов, напротив, она умудрилась всего лишь посидеть с ним в кафе. Ненароком заметившая их профессор Борисова подумала: «Ну стерва!», но виду не подала, а сам препод в ответ на признание невинных глаз, какая она ленивая, уже уговаривал:
– Альбиночка, буквально часик в день, и у тебя все получится. Ты же сама говоришь, тебе обидно вылетать из такого престижного вуза, так позволь мне помочь. Один часик, и мы все сможем.

Рутберг добивала полчаса, максимум сорок минут ежедневной каторги, и вылет ей пока не грозил. Бедный препод наслаждался ее красотой с близкого расстояния, всякий раз твердя самому себе, что он не сволочь, ни-ни! Рутберг же для себя быстро решила: если он попробует перейти границу допустимого, она его обломает – не те вершины, чтобы пускать в ход такие чары, всего лишь консерватория.

– Андрей, как там Ирина Константиновна? – спросила Альбина скрипача, когда они очутились в ее квартире.
– Ты не представляешь, у нас последний раз!..

Она слушала, разуваясь, раздеваясь.
– А на том уроке!..
– Да, ты говорил.
– Я такую скрипку в руках держал, Альбин! Даже не уверен, можно ли говорить какую!
– Да помню твою скрипку! – теперь уже девушка отозвалась из ванной. – Все знают, на чем твоя звезда на международном конкурсе играла!
– А ты где?
– Тут. Подожди, пожалуйста, я сейчас душ приму и выйду!
– Хорошо! А потом заниматься будем?
– Что?.. Будем-будем… заниматься.

Вполне себе приличный бизнес Германа Сергеевича уверенно шел в гору. Человек он проворотливый, коммерческая жилка на уровне даже без облизывания красных стен – в те времена это было еще не обязательно и не принудительно. Для своей молоденькой очаровательной любовницы бизнесмен не только снял уютную квартирку, но и позволил ей немного посорить деньгами, для него не много, для нее поначалу совершенно непривычно.

В свою очередь Альбина не просто расцвела, она стала неотразима, а ее прохладный взор и непринужденный шарм придавали даме особые оригинальные черты.

В эти дни делец находился в командировке, в настоящей, потому обитательница уютных апартаментов могла творить что желала. Мелькнувшего здесь пару раз скрипача приметили соседи. Но кто ж, глядя на него, мог подумать, что он больше, чем просто музыкант? Никто. Значит, нет причин для беспокойства.

Командировка чуть сокращена, и два-три дня Герман Сергеевич пребывал в сладострастном раю, в финале которого он, осчастливленный кобель, взял принцессу за руку, усадил в свою карету и повез… Пока вез, разок притормозил, подумал, напомнил сам себе, что жизнь прекрасна, и следующую остановку сделал возле автосалона.
– Выбирай!

Девушка возмутилась, дескать, это очень дорого, но кавалер только улыбался.
– Герман, я не могу!..
– Алло!.. Подожди, дорогая, выбирай, какая машинка тебе больше нравится, а я немного потреплюсь по телефону. Алло, привет, дорогой! Пришли деньги? Ой, прекрати, миллионом больше или меньше, так, кажется, в том фильме с тем усатым?

Герман Сергеевич не демонстрировал сейчас примитивного цирка эдакой крутизны, скорее пребывал в отличном настроении: дела идут, любовница его просто огонь! Да и привез он ее не в салон «Роллс-ройс», к тому же, так, иномарочки среднего класса, не более.

Пока он трепался по мобильному, Рутберг размышляла на тему «А почему бы и нет?»
– Герман, ты такой богатый?
– Принцесса, так хочется сказать, что да, невероятно богатый, но если честно, то вернее будет – очень обеспечен. Так что выбирай, эти цены для меня не проблема!
– Зря ты так, дорогой мой.
– Зря? Что именно?
– Женщина должна верить, что ее мужчина самый-самый, иначе в один момент она ему этого может не простить.
– Вот как? Что ж, «ее мужчина» мне понравилось.
– Извини, я ехидина.
– Ты прекрасна! Ну, какую будем примерять? Ту красненькую или эту синенькую? Да не переживай, милая, был я когда-то беден, надоело. Ну же!

Менеджеры салона ходили вокруг, не зная, кому из этой пары как угодить и какой кофе предложить. Они напряженно гадали, как бы довольного туза раскрутить на автомобиль подороже, пока дама продолжала о чем-то думать, поглядывая то на одну машинку, то на другую.

Сострой сейчас Рутберг губки силиконом, подвой что-то типа: «Ко-отик, я так-тя лу-ублу-у, ты такой клас-сны-ый!», делец моментально б раскусил и, возможно… всякое возможно. Но Альбина даже не пыталась играть, открыто демонстрируя, что да, какая ж дура откажется? Она тоже не дура. Но как-то аж мурашки по коже. Может быть, чуть позже она привыкнет, и тогда ей яхту подавай. Скорее всего, так и будет, но пока – мурашки.

Новенький авто оформляли, Рутберг смотрела на своего кавалера со стороны, оценивала, размышляла, но затем внутренне отмахнулась и решила просто радоваться жизни, тем более что кавалер ее не какой-то жирно-сальный чинуша с соплями в нестиранном платке, а мужчина что надо: моложав, ухожен, с ней обходителен – исполнен прямо как в заказ!

Тем не менее вскоре между ними случился первый конфликт, грозивший разрывом. Рутберг не стала изображать из себя обиженную курицу и реально готова была отказаться от всех прелестей жизни, разумно рассудив, что бизнесменов полная столица, а вот превращать себя в послушную постельную марионетку однозначно не стоило.

Разрыва не случилось, примирение сторон состоялось в тот момент, когда кавалер позволил себе лишь на миг припомнить, как она прекрасна так… эдак… а вот так!.. – сдаемся!

Едва отдышавшись от страстей и пока еще не приняв даже сидячего положения, Герман Сергеевич поинтересовался, неужели она была готова расстаться?

Рутберг, также еще не остыв от только что утихшей бури, честно отвечала:
– Нет, конечно же, я тебя ждала.
– Но на тумбочке лежали ключи от квартиры, машины, документы, дверь захлопнула снаружи. Как это понимать?
– Не знаю. Наверно, была уверена, что ты меня вернешь.
– А если бы нет?
– Есть лучше варианты, Герман? – Альбина состроила достаточно обиженное личико.
– Все-все, дорогая, это я так. Иди ко мне!
– Попить что-нибудь принести?
– Я сам, лежи.

Вскоре эта тема была продолжена, когда он сидел за рулем своего дорогущего внедорожника, девушка рядом.
– Знаешь, ты стала много для меня значить, дорогая.

Он что-то еще говорил, рассуждал, философствовал, едва ли не открыто признаваясь в некотором недопонимании, почему эта ледянка так ему по нраву, так влечет его, что в ней есть такого, чего совершенно нет в других, и не только в курицах.

Рутберг слушала, но не очень слышала, подбирая момент для смены темы – ей так сейчас хотелось. И подобрала. Ее рука осторожно скользнула по его шее, а дальше:
– Аль… Аль-бина!.. – шептал-дышал Герман Сергеевич, стягивая одежды. – Дорогая моя! Ты!.. Ты же!.. Я!..

Не отрываясь от дела, она не сводила с него манящих глаз, в которых тот безнадежно тонул как кот-матрос во сметане.
– Нет… – он.
– Что?.. – она.
– Идем обратно.
– Куда?
– В квартиру.

Уходя, Герман Сергеевич оставил девушке приличную сумму на личные расходы, все же спросил:
– Ты готова была меня бросить?
– Нет.
– А мне кажется, что могла.
– Герман, уж если становиться шлюхой, то хотя бы немного нужно в гордость поиграть.
– Прекрати, слышишь, прекрати сейчас же! Ты не шлюха! Это жизнь, понимаешь? Ты еще очень молодая, так устроена наша жизнь!
– А я думала, что в этой жизни только ангелы. Отпусти, больно.
– Ой, прости!
– Иди, Герман, мне плохо.
– Но ты?.. Ты же не… исчезнешь?
– Очень бы хотела. Но не смогу, душонкой не вышла.
– О боже! Пожалуйста, я вечером приеду! Не уходи! Мы устроим ужин при свечах. Хочешь, поедем в ресторан? Хочешь?..

Девушка отвернулась и ушла в ванную, где заперлась. Под дверью долго стоял ее любовник, нервничал, думал, что та плачет, но театральных всхлипываний и возрыданий он не слышал. Затем открылась дверь, и Альбина, обернувшись большим полотенцем, улыбаясь, пояснила, что она всего лишь хочет принять душ – никаких мировых трагедий, напротив, все очень хорошо, даже отлично, к тому же, она уже заметила деньги на тумбочке.
– Я запутался. Хорошо, поеду, ладно, дорогая?
– Конечно. Спасибо.
– За что?
– Примитивно, Герман, за деньги. И за них тоже.
– Тебе… было…
– Ты потрясающий любовник, я оценила. Правда. Езжай, вижу, спешишь.

Альбина, закрывшись в ванной, тихо расплакалась. И не потому что ей было за что-то стыдно, нет, не поэтому. Скорее по причине, что как-то странно и бесповоротно ломались последние оплоты совести, морали и порядочности – всего того, чем нормальные люди дорожат. Но они еще дорожат кривыми дачными заборами, грошовой посудой и прогнившими жигулями. Им дорог их незатейливый быт с мухами и тараканами, с паутиной и матерщиной под пивной перезвон непрерывно опорожняемой стеклотары. Им дорог, а ей нет. Они за это держатся, она от этого бежит любыми тропами. Любыми. Даже такими.

Герман уехал, Альбина вышла из ванной, навела наа фейсе макияж, посмотрелась в зеркало, произнесла:
– Хороша, стерва. Что ж, значит, так устроена наша жизнь. Или с мухами и тараканами, пьяными дебошами, или… сейчас Германы, завтра виртуозы-скрипачи.

Богатый любовник не появлялся уже несколько дней, поэтому сегодня Альбиной Рутберг в уютные апартаменты был доставлен скрипач.

– Фух, что-то жарко! Андрей, я в душ.
– Угу, – буркнул тот, разглядывая модный журнал с видом, будто там по-иностранному написано.
– Хочешь, иди первый.
– Ой… нет, я… я нормально.
– Ладно, будет нужно, сама тебя отмою.
– Отмоешь? От чего? Я не грязный.

Альбина улыбнулась и скрылась за дверью.

– Андрей! – вскоре послышался нежный голосок. – Принеси мне полотенце. Я его там, на кресле, забыла.

Музыкант бросил журнал, суетливо глазел по сторонам, наконец обнаружил большое полотенце, схватил его, не понимая, куда нести. В ванную? Да как же это? Ах да, девушка просит, надо нести.

Он осторожно приблизился к двери.
– Здесь открыто, давай!

Скрипач отвернул голову назад насколько мог и просунул в образовавшуюся щелку руку с полотенцем.
– Держи, вот.
– Андрей, я так не дотянусь! – донесся голос в миксе с ароматами шампуня, лосьонов и обволакивающей влажной теплоты.

Бедолага зажмурил глаза, для пущей надежности прижал к ним ладонь свободной руки и сделал шаг внутрь, словно перепуганный дуэлянт возле барьера, вытягивая вперед руку с… но нет, не с револьвером, всего лишь с полотенцем.

Альбина хохотала, затем все же заставила его начать созерцать все вокруг. Музыкант, подобно контуженому коту, разожмурил сначала один глаз, а вот второй уже распахнулся самостоятельно, после чего он на несколько секунд замер в полуобмороке от избытка чувств и охватившего волнения. Столь прекрасные видения он даже во сне стеснялся представлять.

Девушка не стала сразу идти в атаку, понимая полную беспомощность перепуганного котенка, потому, попрактиковав того в искусстве поцелуев, взяла непродолжительную паузу.

Позвонив маме, Андрей понял по тону, что она чувствует себя неплохо, лечение в больнице дало положительные результаты. И теперь он не знал, как лучше поступить: ехать домой на ночь глядя или… или?

Альбина взяла инициативу в свои руки, в них же и телефонную трубку. Она рассудительно изложила, что им надо учить сольфеджио, гармонию, и ей крайне необходима помощь такого профессионала, как сын Веры Эдуардовны.

Мама Андрея, повесив трубку, улыбнулась:
– «Сальфеджу» они учить собрались, так, значит, теперь это называется. М-да, взрослеет сынок. А эта прохвостка его многому научит. Но почему прохвостка? Умная девочка, сразу видно.

Альбина стояла напротив музыканта, который в затемненном углу вжался в кресло, в глазах страх, руки постоянно чего-то теребили. Он боязливо посматривал вверх, осознавая, что сейчас ему предстоит серьезное испытание.

И тут его осенило:
– А в душ можно?

Альбина рассмеялась.

Он бы до утра оттуда не вышел, но в приглушенные тона любовной ауры дама практически его сама и выволокла.

Музыкант залез под ласкающее одеяло – не то что его старое байковое! – и укрылся с головой, свернувшись в клубок и отвернувшись.

Нет, разумеется, он всего желал, но уж как-то слишком страшновато поперву, да еще с такой уверенной в себе львицей.

Сначала Альбина от души хохотала, а после с необычайной легкостью взяла все, чего желала.

Поутру скрипача ветром сдуло, едва забрезжил восход заоблачного солнца. Альбина, приятно потягиваясь, снова смеялась над забавным кавалером. Поднимаясь с кровати, она подумала, что он классный, добрый и нереально чистой души человечек, и таких в порочный век, каковыми, в принципе, являются все века, с огнем не сыскать и даже в заказ не получить.

. . .

Несмотря на некую веселость событий, обычная жизнь у Андрюши и его мамы лучше не становилась, напротив, только хуже.

Причина – все тот же проклятый сосед. Тот пил безбожно, устраивал постоянные дебоши, материл всех кого не опасно, и ненавистным ему соседям жизнь превратил в полный кошмар.

Вера Эдуардовна как могла скрывала от сына, больше отшучивалась, вроде как все в порядке, пьет он себе и пьет. Самому Андрею также пару раз досталось, когда он встретился с соседом в подъезде.
– О, сучок, эт ты, что ль? А ну-к, идь сюда. Подошел сюда, сказал!

Дядя Петя, который с недавних пор перебрался в столицу, в конце концов обо всем узнал и пошел разбираться. Пригрозил, приложился в бренное брюхо рабочим кулаком. Витёк скорчился, стерпел и затаил злобу. На следующий день он проставился литрами водки соответствующей публике, и вскоре уже дяде Пете не поздоровилось. Но и тот в долгу оставаться не желал, скучковал своих мужичков, прихватили монтировки. Только восстановить справедливость не удалось: гостей повязали стражи порядка, которым Витёк успел настрочить заявление, дескать, его пытались убить. Теперь гнусный сосед ликовал и с дружками праздновал победу.

– Да, Витёк, серьезный ты мужик! За тебя!
– За тебя, Витя!

Довольный забулдыга, пока еще в силах, поднял граненый стакан:
– Мужики, вы держитесь меня! Мне стоит только позвонить, и сюда такая бригада на джипах подкатит! Эх, были времена, делали мы дела! Вон, местные менты до сих пор мне пятки лижут. Помнят.
– Погнали, за тебя, Витёк!

Дядя Петя избежал дальнейших проблем согласно общепринятым нормам – взятки.

. . .

Андрей встретился с Виорикой. Сам не знал зачем, ведь вроде бы как у него была уже девушка, но хотел. Разительно они с Рутберг отличались. Обе чертовски привлекательны, нежны, но будто с разных планет.

Виорика, к собственному удивлению, очаровалась музыкантом, сложно сказать, влюбилась ли, но постоянно только о нем и думала.

Для нее он также был инопланетянин.
– Прости, что ты сказал, я не расслышала?
– Я сказал, что мечтаю сыграть этот концерт с симфоническим оркестром в Большом зале.
– Уверена, ты обязательно сыграешь.
– Я постараюсь.
– А меня пригласишь?
– Конечно, приглашу! Очень буду рад, если ты придешь!

Затем Андрей долго рассказывал о великих композиторах, гениальных произведениях, историях их создания, витиеватых судьбах прославленных музыкантов. Он говорил увлеченно, и Виорика слушала, не сводя с него глаз.

Откуда он такой взялся? Она знакома с некоторыми профессиональными музыкантами – вполне себе нормальные люди, четко знающие, что хотят, к чему стремятся. Как и все, в принципе, – рабская работа по специальности, машина, дача, кредиты. Этот же юноша иной, совершенно иной, и да, он гениален, никаких сомнений, он потрясающий и бесконечно талантливый.

– Скрипку ему починили, – увлеченно продолжал Андрей рассказ об одном известном музыканте из былых времен, – и маэстро снова вышел на сцену. Многие в зале даже плакали. Они узнали голос той уникальной скрипки, которая чуть не погибла. Теперь они слушали ее звучание в руках такого виртуоза. Они словно слились воедино, скрипач и божественный инструмент.

Как-то неожиданно все вокруг стихло, или им казалось, что стихло, и во всем мире остались только двое. Музыкант вдруг прямо посмотрел в ее глаза, затем, не стесняясь, опустил взгляд на ее грудь, обратно, начал рассматривать Виорику уже не как друга или собеседника. Девушка замерла, сопротивляться не смогла и не пожелала. Теперь он был совсем рядом, расстояние близкое к нулю, касание губ. Непродолжительные легкие прикосновения, и вокруг все выключалось, заходило в туман, уплывало, оставалось поодаль.
– Ты… ты такой… Андрей, – шептала Виорика.
– Все считают меня ненормальным, – тихо отвечал он, увлекшись ею всецело.
– Они ничего не видят, мир безумцев.
– Да. Какие у тебя приятные губы.
– Ты очень сильный человек, Андрей.
– Нет, я слабый и большой трус, – вдруг опротестовал он. – Я даже не могу ударить того, кого нужно ударить.
– А я чувствую твою силу. Она пугает меня. И манит. Что это, Андрей?
– Вокруг столько хулиганов, я их боюсь.
– А я боюсь только тебя. А от хулиганов убежим вместе.
– Я не побегу.
– О боже, какой ты… Андрей…

Едва ли он не овладел ею, но в этот раз обстановка не позволила.

. . .

Нужны деньги, и музыканты снова на Арбате. Прокофьев злой, готов кусаться, да не умеет, потому неистовствует смычком.
– Ты чего? – спросил Костик, довольный, что гений рядом, значит, пахнет барышами.
– Ничего! Давай, не останавливайся.
– Давай. Только ты такую хрень играешь. Может, Монти зарядим?
– Лучше похоронный марш.
– Андрюха!
– Ладно, поехали, Монти так Монти.

Чардаш не пошел, внимания особого не привлек, их слушало лишь несколько зевак.

Наконец, скрипач, позабыв о ночных кошмарах со стороны соседа, потихоньку вернулся через музыку к жизни. Появился и зритель, зазвенели первые монеты, приземлилось несколько бумажек в открытый скрипичный футляр Кости Филимонова.

Время вечернее, теплое. Последние деньки уходящего индийского лета, по-русски почему-то бабьего. Отдыхающих много, вокруг все пребывало в положительном настрое. Скрипачи разошлись на полную, и вот уже толпа пританцовывающих, балдеющих или просто восхищающихся виртуозностью парней, особенно одного из них. И хоть Костик тоже сильный музыкант, тем не менее разница класса видна даже «глухим» взором.

Конец очередного заводного шлягера, и народ требовал еще. Футляр наполнялся деньгами, пухленький скрипач сиял и обливался потом, словно скользкое мыло в несвежей бане.

В какой-то момент Андрею вдруг стало не по себе. Он мельком взглянул на слушателей, затем еще раз – рядом люди как люди. Но ощущение крайнего дискомфорта не покидало, напротив, усиливалось.

Перед ним мужчина крепкого телосложения, строго одетый, все больше глазеющий поверх голов – но нет, он никто и скрипачу не интересен.

Другой, поменьше, но пошире, вид бульдога – такая же серость нынешнего дня.

Но кто же так мог беспокоить или что?

Музыка Андрея начала замедляться, сбиваться с темпа, терять ритм. Напарник, подлавливая, не понимал, что с гением творится.

И вдруг вот – он, прямо здесь, на пугающей прямой линии глаз.

Невысок, пожилой, седой. Тяжелый взор из-под мрачных бровей. Бульдоги по обе его руки.

Седой смотрел на скрипача своими жутковатыми замороженными пару веков назад глазницами.

Скрипач остановился, не выдержал взора, за ним умолк и напарник. Люди вокруг насторожились, отошли с опаской на дистанцию.

– Неплохо. Очень неплохо.

Седой сделал жест, и бульдог справа достал из портмоне стодолларовую купюру, небрежно бросил ее в открытый скрипичный футляр.

Скрипач посмотрел вниз, поблагодарил. Его напарник поскорей наклонился, чтобы поднять деньги – не сто рублей, могут и уплыть. Но сухощавый дедок придержал его порыв, взглянул на своего бульдога, и тот поднял заокеанскую бумажку. По движению головы хозяина понял, кому именно предназначались деньги, и протянул их скрипачу.

– Не поднимай с земли то, что швырнули как собаке, – произнес седой, по-прежнему обращаясь только к одному из музыкантов.

Скрипач не знал как реагировать, уж больно пугающим выглядел своеобразный любитель музыки. Вроде бы и одет прилично: осеннее пальто, белая сорочка, лаковые туфли, но люди к нему даже приближаться побаивались. И телохранители тут ни при чем, именно хозяина все вокруг страшились.
– Извините, но нас двое, – заговорил Андрей, держа в руках деньги, – мы вместе учимся и вот… вместе работаем.
– Двое? Этот?
– Да.

Костик невнятно залепетал, просунулся между ними. Очевидно, что уж очень ему хочется пристроиться к богатому господину: может, еще денег подкинет, а тот сыграет, спляшет и соловьем зальется, если барин пожелает. А что вид господина ужасающий – музыканту-то что, он всего лишь музыкант.

Седой зыркнул, и Костик проглотил язык, попятился назад – денег больше не желалось.
Андрей же, напротив, оставаясь спокойным, пояснил, что они из консерватории и учатся на одном факультете струнно-смычковых инструментов.
– Почему ты тут играешь? – спросил седой, акцентируя «тут».
– Я… – мялся скрипач.

– У него мама болеет! – встрял Костик.

Андрей бросил на приятеля крайне недовольный взгляд.

Седой подумал, ткнул Костю Филимонова в грудь кривым пальцем с блеснувшим перстнем, сказал отойти в сторонку. Обратился к скрипачу:
– Я хочу тебя попросить. Поиграть. Мне. Не здесь, не сейчас.
– Хочется отказаться, но…
– Что?
– Я боюсь.
– Чего?
– Вам отказать.
– Не бойся сказать нет, когда принуждают. Но я же не приказываю, а прошу.
– Хорошо, я согласен. Конечно.
– Спа-си-бо. Завтра в это же время будь здесь. Этот человек заберет тебя и привезет ко мне.
Старичище достал еще несколько высокодолларовых купюр и протянул музыканту.
– Это тебе.
– Много.
– Не подачка.

Седой коснулся плеча музыканта, развернулся и пошел прочь, надежно оберегаемый бульдогами. Один из них, получив на ходу какое-то распоряжение хозяина, отделился и направился в другую сторону.

Несколько минут музыканты сидели на коробке, глазели соображали, что это было. И стоит ли продолжать развлекать народ или лучше собрать манатки и по домам? Вскоре к ним подошел старый знакомый Гарик-гаврик, вид озадаченный, глаза напуганные.
– Вот.
– Что это? – спросил Костик, поднимая жадный взор.
– Не видишь? Деньги.
– Какие? За что?
– Ваши. Приказано вернуть и ни копейки больше с вас не брать.
– С нас?
– С него, – кивнул местный погонщик в адрес Андрея.

Костик побыстрее забрал купюры, упрятал в карман, как вдруг скрипач поднялся, заставил вернуть деньги обратно.
– Приказано, – мялся местный гаврик.

Андрей мотнул головой, дескать, я никому не подчиняюсь, сумбурно растолковал, что тот ему дал место, где можно заработать, значит, деньги его.

– Ну, как знаешь. Спасибо типа. Только если что, я тебя сдам, своя башка дороже денег, уж извини, виртуоз.
– Конечно, говори как есть. Всегда нужно только правду говорить.

Местный усмехнулся, упрятал купюры и ушел, но скрыться из виду не успел, как Костик его вдруг нагнал:
– Слышь, братан!
– Чего тебе?
– Ты это… ну, типа…
– Ну типа не юли. Чего хотел?
– Долю.
– Какую?
– Смотри, если бы не мы, столько внимания к этой точке бы не было, значит, и столько дохода. Нас заметил этот дьявол – видите ли, музыку он любит. Он дал команду, и ты потерял все наши деньги. Но мой приятель того, добренький, дурак, одним словом, и денежки ты сохранил. Это наша заслуга. Поэтому я хочу половину. Вроде все по совести разложил, нет?

Местный оценочно-презрительно посмотрел на Костика, заключил:
– Слышь, фуфел, зря ты в блатные расклады подался. Я разложу тебя, даже если ты прав. Но ты не прав, и я обосную. Короче, весь кипишь и любовь к музлу реально тот пацан заделал, не ты. Эти бабки на возврат ему предназначались, но ты услышал, что он ушел в отказ. Он, не ты. Какие еще вопросы? Ладно, держи, вот тебе мелочь, на бодяжный пивасик хватит. И это, фраер, с ним играть тут можешь, а один лучше не появляйся, работать не дадим.
– А-а… – терялся Костик, держа в ладони грязную мелочь, – но авторитет же… он же за нас слово…
– За него. Гуляй!

Больше на Арбате музыканты не появились. А у скрипача начинается совершенно иной в жизни этап, стремительный, пугающий, на сто восемьдесят резко развернувшийся от направления к звездам.

. . .

© Алексей Павлов «СКРИПАЧ»
Написано в 2011г.
Новая редакция 2021г. 
ISBN 978-5-9907791-1-2

Добавить комментарий

десять − семь =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.