Скрипач (Часть 2)

Роман Алексея Павлова

«Скрипач» – роман жестко-криминального жанра. Место и время действия – Россия, Москва, рубеж веков. Центральная фигура – неуклюжий скрипач, гениально одаренный музыкант, блиставший в залах Московской государственной консерватории, уверенно выходивший на мировой музыкальный олимп. 

Часть 2

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2021г.

ИД «Лит-Издат»

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-1-2

Скрипач

Часть 2

Московская государственная консерватория. Андрей Прокофьев – студент первого курса. И не просто студент, а настоящий счастливчик, которому удалось попасть в класс легендарного профессора Борисовой Ирины Константиновны, о чем многие скрипачи со всего света могли только мечтать. Счастье безграничное!

Музыкант не ходил – он парил над землей, нет-то нет, да ущипнет сам себя: вдруг это сон. Но нет, он учится в консерватории, в Московской государственной консерватории имени Петра Ильича Чайковского! Именно здесь одна из сильнейших скрипичных школ мира, и именно тут он теперь учится, да еще и у самой Борисовой!

Андрей со всей любовью прижимал к себе футляр со скрипкой, останавливался и замирал в прославленных стенах, замирал ровно до того момента, пока кто-то сзади не попросит пройти.

Ирина Константиновна, профессор Борисова, уже знала о незаурядных успехах юного скрипача и, разумеется, имела на него свои виды. Музыкант прекрасен, природой одарен сполна, технически не попорчен, самое время после десятка лет старта заняться музыкой по-настоящему.

– Мама, мама, я студент консы!
– Сынок, я уже не первый день как в курсе.
– Мама, это же конса! Сама Ирина Константиновна моя… моя!..
– А еще я очень рада, что рядом с тобой Альбиночка. Она умненькая девочка, ты будешь под присмотром.
– Кто?.. А, Альбинка! И как только она со мной в одном классе оказалась? Вот хорошо, что я последнее время заставлял ее много заниматься. Для нее очень много, для меня только разминка.
– Не зазнавайся, звездный мальчик!
– Я не…
– И не забудь своей бывшей преподавательнице сказать спасибо. Она для тебя от души постаралась.
– Мам, да я ей вот такой букет принес!
– Еще принеси. Помни хороших учителей, их в жизни не много, все больше ремесленники и, как вы их называете, преподы.
– Принесу, мам. Обязательно принесу!

В консерваторскую среду скрипач ворвался подобно вихрю, ни на кого не похожий, страстно желающий мировых выступлений, готовый работать и день и ночь. А работать музыкант умел.

Профессор Борисова Ирина Константиновна, человек со сложной судьбой и непростым характером, на первом занятии присматривалась к новому ученику, задавая ему исполнить то музыкальную безделицу, то фрагмент серьезного произведения. Ее не интересовали ошибки, которые скрипач допускал от волнения – ему легче на любой сцене сейчас бы сыграть, нежели перед столь маститым педагогом, – Ирина Константиновна поглощена иной задачей.

Перед ней на самом старте особенный студент, дарованию которого сойти на нет труда не составит, а вот уберечь и развить, вывести на пик возможностей и красоты – нужно сильно постараться.

Еще профессор также обратила внимание, что у юноши очевидные проблемы с нервной системой, но, к счастью, они моментально исчезают, когда в его руках оказывается скрипка.

Со своей стороны и Андрей удивился, ожидая, что строгая учительница с хода завалит его серьезной программой, сложнейшими произведениями, потребует быстрых результатов, а она спокойно пребывала в глубокой задумчивости и не обращала внимания даже на его явные ошибки от волнения.

Более того, он узнал, что вчера после первого занятия у Ирины Константиновны Альбина Рутберг получила кипу нот, и пахать теперь ей сутки напролет. Это отдельная история, как она умудрилась попасть в класс преподавателя Борисовой И. К., отчасти еще и удачное стечение обстоятельств. Правда, теперь Рутберг негодовала, восклицая: когда же жить, если отныне только скрипи да скрипи, чтобы удержаться в консерватории!

Наконец, в конце урока Ирина Константиновна сказала:
– Хорошо, Андрюша, сделай мне к следующему разу вот этот кусочек и… и эту пьеску.
– И все?

– Андрей, привет!
– Привет, Альбин.
– У тебя уже спец была?
– Да.
– И как?
– Пока не знаю.
– А у меня полный отвал. Эта профессорша столько задала! Она что, решила меня на конкурсы готовить?
– А зачем ты сюда пришла, чтобы жаловаться?
– Нет, так, почему-то захотелось.
– Тогда не ной.
– А я не ною. Андрей, ты куда?

Состоялся второй урок по специальности. Скрипач по просьбе преподавателя исполнял один музыкальный фрагмент за другим.
– Андрюша, постой, не так рьяно. Давай-ка теперь вот эту кантилену.

– Неплохо. Еще раз и помедленней, здесь же не аллегро, куда ты спешишь?

«Да, подача интересная. Трактует юноша выразительно. Я бы даже сказала, индивидуально, – рассуждала про себя Ирина Константиновна. – Очень даже интересно».
– Теперь давай вот этот этюд.
«Ну вот, не так все и идеально, а то я уж и расстроилась. Изъянчик в технике мы все-таки обнаружили, хорошо он спрятался, после бы нарывом вылез. Ничего, удалим».
– Андрюша, еще раз с того места.

– Стоп-стоп!
Ирина Константиновна впервые повысила тон и, резко поднявшись, подошла к скрипачу.
– Еще раз отсюда!

– Стоп! Левую руку. Смычок чуть дальше от подставки. … Здесь нельзя играть у колодки. … Так, неплохо… Спиккато легче! … Ага, зажата рука? Вибрация сразу задушилась.
– Извините.
– За что?.. Так, продолжаем, не отвлекайся. Еще раз! … Нет, опусти смычок, расслабь руку, успокойся. Теперь начинай. … Дальше от подставки… не дави… легче! Уже лучше. Внимательней на штрихах!

А уже на третьем занятии Ирина Константиновна четко знала, что делать, и ею был взят мощный старт на всю предстоящую пятилетку. Скрипач взмок подобно спортсмену после предолимпийской тренировки.

– Так, Андрюша, вот тебе ноты, распечатай их, отксерь, и к следующему разу чтобы текст был разобран. Учить ноты здесь нам будет некогда. Ты понял?
– Весь?..

Музыкант так и сел, покосившись на объем работы.
– Мало?
– Н-нет…
– Ступай.

К следующему занятию скрипач пришел еле живой, он старался изо всех сил, но все равно едва лишь половину выучить смог. Результат профессора более чем устроил, но вида она не подала, напротив, намекнула, что мог бы и получше.

– Извините, Ирина Константиновна, я, наверное…
– Никаких наверное. Так, давай, начинаем. Вперед!

В конце занятия, когда у него шумело в голове – умела профессор напрессовать ученика до потери ориентации, – Ирина Константиновна сказала:
– Андрюша, теперь слушай меня внимательно и запоминай. Первое: береги руки.
– Я ничего ими не делаю.
– Не перебивай!
– Изв…
– Не переиграй их. Руки. Сорвешь – все, крест на музыке. Контролируй головой, даже когда десять часов подряд занимаешься. Голова – уши – ощущения! И только потом игра. Мозг – контроль – чувства! Ты меня понял.
– Да, Ирина Константиновна, я вас понял. Я постараюсь.
– Не постараюсь, а сделаю. Хорошо?
– Да, я сделаю.
– И еще. Присядь. Ничего, подождут следующие.

Скрипач осторожно сел на край стула.
– Андрей, ни для кого не секрет, и для тебя в том числе, что ты человек талантливый. Не будем делать вид, что мы этого не замечаем. Нам с тобой не один год быть вместе, впереди большие цели, поэтому и говорить давай открыто. Одних способностей мало. Раньше, давно, на них можно было уехать достаточно далеко, а сейчас – увы. К нам сюда со всего света такие дарования слетаются, и тебе придется стать самым ярким среди них. Придется, даже не думай мне возражать, иначе я откажусь от тебя!
– Извините.
– Так вот, столько незаурядных ребят погорело, сорвались, прямо на моих глазах, а знаешь почему?
– Почему, Ирина Константиновна? Они мало занимались?
– О!.. Что ты, пахали как проклятые, это уж они умели, поверь! Отсутствие самоконтроля! Кто-то сгорел на старте, иной в середине пути подумал, что всего уже добился, а кто-то… В общем, мой дорогой, думать и работать, и снова думать! Быть готовым ко всему. Особенно к провалам и срывам, психологическим! Запомни: если хочешь стать большим музыкантом, один талант тебе не поможет, скорее навредит. Даже бесталанный сумеет тебя обойти, если все будет делать правильно. Ступай, до следующего раза!

Так и начался процесс становления музыканта высшего звена.

Зато Рутберг только и успевала жаловаться Андрею на свою тяжко-скрипучую участь, на профессора, которая на последнем уроке заявила умопомрачительную вещь:
– Альбина, фальшь – дело непозволительное! Здесь не место работать над недостатками техники, их ты должна устранять сама.

– Она права, – ответил Андрей.
– Я не могу не ошибаться, это не гитара, на грифе даже ладов нет.
– Да, скрипка – она не для глухих.
– Прокофьев, ты иногда так меня бесишь!
– А ты меня нет, – ответил Андрей и ушел в другую сторону.

Вера Эдуардовна радовалась за сына бесконечно, слушая, как он каждый раз рассказывает что-то новое из жизни консерватории, с особым упоением о любимой преподавательнице. Вроде и совсем недавно у нее, а влился мальчишка – как там и был.

И действительно, Андрей нашел в профессоре Борисовой именно то, что ему очень не хватало – далекие, но видимые высоты к совершенству и бескрайние, но осязаемые широты к мастерству.
– Мама, ты представляешь, Ирина Константиновна лично знала!..

Одновременно Вера Эдуардовна замечала, как заметно повзрослел ее сын. Да, он пока еще оставался ребенком, но это уже больше для нее, как для любой матери.
– А еще, мама! Ирина Константиновна играла с самим!..

К новому году скрипача знала почти вся консерватория, ему прочили большое будущее, многие завидовали, но лишь некоторые открыто. На концерте, где Андрею изначально отводилось минимум времени для исполнения небольшой пьески, он от волнения так разошелся, что искушенная публика больше всех его игру и запомнила.

После концерта Ирину Константиновну поздравляли.
– Да будет вам, рано хвалить, мы только начали.
– И сразу такой старт, уважаемая профессор!
– Обычный. Не слететь бы.
– В ваших божественных руках не слетают.
– Я вас умоляю, вы мне льстите.
– Вон, Наташенька блистает. Ваше детище!
– Мое, – тихо и не без гордости ответила Ирина Константиновна и поскорее покинула оживленные кулуары.

На следующий день Андрей шел по коридорам, снова что-то роняя, на ходу поднимая, роняя другое. Его окликнули.
– Андрюша, привет!

Музыкант обернулся и сразу не определил, кто из мельтешащих туда-сюда студентов с ним поздоровался.

– Привет, Прокофьев!
Еще чей-то баритон мелькнул и исчез.

Скрипач замер, прижимая крепче ноты, чтобы снова их не выронить. Из его рук сыпалось все что угодно, но ноты – точка предела, за ними была скрипка, которую он не выпустит даже при собственном падении, чего, благо, не случалось.

– Андрюш, ты так классно вчера играл! Сибелиус улётно вышел!
Теперь приятный женский голос. Скрипач принялся искать глазами, кто приветствует.
– Как вышел? – не понимал он пока местного сленга. – И куда мог Сибелиус выйти?

И так почти каждый день.
– Привет, Прокофьев!..
– Андрей, привет! Как дела?..
– О, достойная смена идет! – добродушно кто-то из выпускников похлопал его по плечу.

Скрипач не успевал вовремя здороваться и благодарить всех приветствующих. Наконец, он оставил это пустое занятие и вел себя в своей манере, ничего и почти никого не замечая.

Публика сначала приняла это с одного ракурса:
– Глядите-ка, даже не здоровается!
– Зазнался, звездный мальчик.

Но затем с другого:
– Нет, он не зазнался. Наверное, плохо видит.
– Почему тогда не в очках?
– Нормально он видит, просто пацан немного того, что-то не то с ним.
– А вы Рутберг спросите, она его давно знает.
– Рутберг? А кто это?
– Тоже первокурсница, только… холодная такая.
– Сам ты холодная, нормальная девчонка, просто на других не похожа. А Прокофьев – да, с ним однозначно что-то не в порядке. Больной, может.
– Больные так не играют.
– Народ, а может, мы присутствуем при становлении гения? – вполне серьезно спросила девушка в профессорских очках, но не ботаничка.
– Скоро узнаем, – благоразумно заметил другой студент, потому как всем известно – эти стены видели разное: крах в начале взлета гениальных музыкантов, падения в середине учебного пути, звездное угасание на выпуске, и всякий раз огорченная публика отказывалась верить столь печальному исходу.

Андрей и сам понимал, что выглядит нелепо, пропуская мимо ушей приветствия, явно адресованные ему, решил исправиться, но попал в еще более комичную ситуацию.
– А привет!.. Да, нормально, спасибо! А ты как, Лена?
– Я Наташа, – смеялась однокурсница.

– Спасибо, и тебе привет, Наташ!
– Андрей, я Таня! А это не Иван, а Сергей. Прокофьев, ты такой забавный! Ну, давай, увидимся!
– Хорошо… Лена… Таня… Сергей… Как же вас всех запомнить-то, записать, что ли?

Не найдя возможным записывать, он побыстрее ушагал дальше своей дорогой. А вскоре все-таки сделал пару пометок у себя в блокноте:
«Наташа – голос в районе ля, си-бемоль. Таня звучит всегда на крещендо и от фа-диеза. Сергей – ре и ниже до ля малой».

Как ни странно, а может, вовсе ничего удивительного, но женская половина демонстрировала неуклюжему студенту свою симпатию. Естественно, что ни о каких серьезных отношениях в виде даже коротких романов речь не шла, мужчину в нем никто не наблюдал, тем не менее девушки музыканта вниманием не обделяли, некоторые обожали.

. . .

Выходной день. В районе обеда приехал дядя Петя. Давненько он не появлялся.
– Ну, племяш, что так невесел?
– Так, грустно.
– За маму переживаешь?
– Угу.
– Я вчера был у нее в больнице.
– А меня сегодня с утра не пустили, сказали, рано, пришлось ждать.
– Не вешай нос! Мама обязательно поправится, и мы с тобой вместе за ней поедем.

Петру было больно смотреть на племянника, который без матери будто пришелец на планете зверей и людей, значительная часть которых хуже зверей.
– Я бы до ночи около нее сидел. Ни за что бы не ушел.
– А какие проблемы? Выгоняют?
– Да. И заниматься нужно. Только ничего не выходит. Играю, стараюсь, но все равно не получается.

Не получается – неверно сказано. Услышь кто-нибудь из профессионалов столь грустный голос скрипки даже в оживленных произведениях, замер бы на месте от интерпретаций.

. . .

Управы на соседа по-прежнему не было никакой. Распоясавшийся, опустившийся, подлый и хитрый, он всегда знал с кем пить, кому кланяться, а кого больно жалить, поэтому все ему сходило с рук. Соседей снизу, мать и сына-скрипуна, он за последнее время невзлюбил лютой ненавистью. Андрюша считал, что пора рассказывать дяде Пете об этом проклятом алкоголике, которому все дозволительно.

«Не смей!» – Андрей каждый раз вспоминал слова мамы, которая прекрасно понимала, чем это может закончиться для ее брата, особенно если тот прибьет дебошира. Да и если просто припугнет, им же нужно будет как-то жить здесь и дальше, скорее, существовать – у нормальных людей такое жизнью не должно бы называться.

И Андрюша, стиснув зубы, молчал как партизан.

– Так, племяш, собирайся!
– Куда?
– На строительный рынок.
– Не люблю я твои стройки и рынки. Зачем?
– Кое-что прикупим, пора окна утеплять, дует. Немудрено, что мать свалилась. Ну ничего, сейчас подлатаем.
– Тут и латать уже нечего, – буркнул Андрей, трогая оконные рамы, державшиеся на честном слове. – А новые такие дорогущие, я узнавал.
– Это да, сейчас все дорого. Кстати, когда у тебя гонорары-то начнутся?
– Какие гонорары?
– Пилишь-пилишь день и ночь, а доходы где?
– Что где?.. А… Я не за деньги играю.
– Не за деньги, а за гонорары.
– А в чем разница?
– Гонорары – это тоже деньги, но побольше, насколько мне известно.

Но Андрей уже прекрасно и сам понимал, что деньги ему становятся необходимы как воздух. Маму нужно срочно лечить, но лечить не на что в стране со странной медициной.

. . .

Поздним вечером группа музыкантов двигалась вдоль Большой Никитской в сторону метро. Море фар, но в общем темно, моросит, задувает леденистый ветер – погода для фильма о ночных кошмарах. Прохожие кутаются, сутулятся, спешат.

Но студентам-музыкантам сейчас любая погода нипочем. Они разгоряченно обмениваются радостными восклицаниями после большого концерта всемирно известного скрипача.
– Не, народ, ну звук у него!..
– Катька, а тебе как?
– Что как? Круто!
– А штрихи какие!
– Смену смычка хоть раз кто-нибудь услышал?
– Прокофьев, а ты чего молчишь? Ты-то наверняка услышал?

Андрей чуть слукавил и сказал, что нет.
– Не может быть, чтобы ты да не нашел изъяна!
– Что я, критик музыкальный? – отвечал скрипач, забавно наматывая длинный шарф вокруг головы, видимо, ему одному было не жарко.
– Критик, не критик, а такую фальшь можешь уловить, нам и не светит.
Андрей промолчал.

Для всех было загадкой, почему Рутберг, девица-небылица с циничным взором, постоянно рядом с неуклюжим скрипачом. Не замуж же она за него собралась, такие акулы обычно в сети ловят банкиров, богатых чинуш, иностранцев. Но студенты – народ проницательный, быстро сообразили, что в случае со скрипачом дальновидная ледянка поставила сразу на джекпот. Ни для кого не секрет, что уже завтра Андрей Прокофьев станет звездой международного уровня, и такой избранник расчетливой Рутберг очень даже подходит: он будет под ее изящным каблучком, и все его лавры окажутся у ее ног.

Разумеется, Рутберг могла бы готовенького богатея подловить, но тот, скорее всего, окажется успешным бизнесменом, крепким проходимцем, то есть и сам зубаст, уж с какой-то там женушкой без проблем разберется и укажет ей ее место.

И вот Андрюша Прокофьев именно то, что Рутберг нужно. На него она навела свой невидимый лорнет, заряженный прицельным женским лазером.

Некоторые студенты, особенно студентки, открыто недолюбливали Альбину. Но не потому, что сами такие правильные, а лишь по причине, что никто из них и близко ей не конкуренция – значительная мужская половина не сводила глаз с недосягаемой Рутберг.

– Альбин, а ты как считаешь? – спросила некая Катя про сегодняшнее выступление именитого скрипача.
Та некоторое время помолчала, вроде как и слушает, но все равно молчит.
– Да, Рутберг, скажи что-нибудь народу!
– А я глухая, – вдруг поиронизировала она сама над собой.
– Да перестань скромничать! – вступился кто-то из ребят, осторожно заглядывающийся на девушку, все же удивляясь, ну на кой леший сдался ей этот скрипач. Не музыкой же она с ним будет заниматься… по ночам?

Но вдруг скрипач остановился и громко выдал свое мнение, настолько громко, что даже прохожие начали оборачиваться:
– Мы все глухие! Только одни могут это признать, а другие… другие врут сами себе! Вот!
– Что ты этим хочешь сказать, Прокофьев? – Катя.
– Если бы мы были не глухие, то играли бы чисто, на техзачетах не фальшивили, на концертах тем более.
– Ну не скажи, – некто из ребят. – Там волнение, а в ноту еще попасть нужно. Эх, хорошо пианистам, нажал белую, нажал черную – если фальшь, то по пустой голове получит настройщик. Красота! Ни колков тебе, ни машинок крутить самому не надо.
– А я со следующего года на альт уйду, – заявила Рутберг, продолжая неспешно двигаться вперед, осторожно, но уверенно отпихнув плечом стоящего впереди ко всем лицом скрипача.
– На альт?
– Альбин, ты серьезно? Альтист – это неудавшийся скрипач, забыла?
– Глупость! Дураки вы! – резко заявил Прокофьев.

– А я и есть неудавшийся скрипач, и ничуть об этом не жалею, – равнодушно отвечала Рутберг, обернувшись ко всем. Теперь она сама заняла переднюю позицию, удачно оставив за спиной скрипача.

А тот готов был еще десяток «дураков» всем влепить за нелепые высказывания относительно альтистов:
– Нельзя так рассуждать! Кстати, Ирина Константиновна вовсе не считает тебя неудавшейся.

Но Рутберг парировала:
– Если она этого вслух не произнесла, не значит, что это не так.
– Ирина Константиновна работает с любым, кто хочет работать, кто хочет заниматься!

Выразительные глаза Альбины говорили сами за себя: а с чего ты взял, гениальный цыпленок, что я хочу? То, чего я хочу, не знает ни твоя профессор, ни даже я сама. Пока.

Все двинулись дальше, погода остужала разгоряченные концертом души музыкантов.

Один из студентов поравнялся с Прокофьевым, по другую сторону от которого беззвучно перемещалась Рутберг, серьезно спросил:
– Слушай, Андрюх, ты реально можешь сказать.
– Чего?
– Я про шутку известную.
– Какую?..
– Вот ты даешь! Ну то что альтист – это несостоявшийся скрипач. Как считаешь?
– Я не понимаю.
– Хорошо. А вот как тебе Башмет? Он же вон какой! Но альтист. Его можно назвать несостоявшимся скрипачом?
– …
– Прокофьев, проснись, вернись к народу!
– А?..
– Так как насчет Башмета?
– Кого?..
– Ну ты чего, серьезно, что ли?
– А, Башмет! Ну да, конечно, знаю.
– Понятно, что знаешь, – уже совсем не тихо возмущался студент, признавший гениальность скрипача, уже предвкушая, как в период пенсионного возраста он станет рассказывать внукам, что учился с самим Андреем Прокофьевым.
– Чего ты от меня хочешь? – не мог понять Андрей. – Я не… твой вопрос мне не…
– Короче, скажи как есть! Башмета можно назвать несостоявшимся скрипачом? Он крутой скрипач или альтист там, не важно?..

Андрей остановился и неожиданно заключил:
– Башмет – крутой Башмет, и больше я ничего о нем не знаю.
И пошел дальше.

Сокурсник не понял, зато Альбина оценила, подумав: вот вам и неуклюжий без скрипки в руках. Здорово он этого умника запечатал.

Неожиданно на проезжей части раздался душераздирающий автомобильный сигнал, последовал скрежет тормозов, визг протекторов – глухой удар и крики посторонних.

Молодой вальяжный верзила с бутылкой пива переходил проезжую часть в неположенном месте. Видимость плохая, дорогая мокрая, исход – лежит теперь без чувств и в неприглядном виде.

– Ой, какой ужас! – от страха студентка Катя закрыла глаза ладошками.

Движение на узкой улице парализовалось, вокруг тела собралась толпа зевак.

Альбине, как и всем остальным, было неприятно видеть внезапную смерть человека, пусть даже раздолбая, но она подошла и смотрела, внимательно смотрела, затем обернулась и увидела, что скрипач также поспешил в эпицентр.

– Ой, нет, я на такое глядеть не могу! – едва отрывая одну ладонь от глаз, заявила Катя дрожащим голоском.

Почти все музыканты остались на тротуаре, только Рутберг и скрипач находились возле трупа и почему-то изучающе его разглядывали. Но в следующий момент Альбина уже наблюдала за скрипачом, не имея возможности угадать ход его мыслей. Явно, это был интересный ход нестандартных мыслей.

Музыкант переводил взгляд с мертвого лица, со слегка приоткрытых глаз на не разбившуюся пивную бутылку и обратно. Приметил, что в кармане куртки торчала еще одна бутылка, но данный момент скрипача не интересовал. Где-то глубоко подсознательно он размышлял о другом. Вот, один миг, и ничего больше нет, ни человека, ни его жизни. Хотя он сам еще вот, лежит себе тепленький. Интересно, он тоже досаждал соседям? Он верзила здоровый, бритоголовый и прикид прибандиченный. Если досаждал, то теперь уже не сможет, даже если очень захочет. И захотеть не сможет. Так, вероятно, тогда это логичный финал, страшный, но абсолютно логичный? А если это хороший человек… ой нет, в таком случае другие студенты правильно пребывают в состоянии шока. Но только если хороший.

– Андрей, о чем ты думаешь? – спросила Альбина, но, увидев его лицо, почему-то немного испугалась.

Водитель внедорожника, по виду мелко-успешный коммерсант, судорожно дозванивался в скорую, ГАИ. С одной стороны, он понимал, что пешеход грубо нарушил правила, но и он чуть превысил скорость, и удар еще вышел таким точным и «удачным».

В этот момент к трупу подошли двое крепких парней такого же типажа: лица ошалелые, мат-перемат от увиденного – признали дружка. Один принялся вытаскивать содержимое карманов мертвеца, другой ругаться на зевак, дескать, что вытаращились, бараны. Затем он подошел к водителю, ткнул его пальцем в грудь и заявил, что тот уже не жилец, он ухлопал их правильного пацана и теперь ответит.
– Мужики, да я ж просто ехал.
– Если б ты, падла, просто ехал, ты б его сбил, а не убил.
– Здесь две с половиной тонны.
– А мне по барабану, хоть десять! Все, ты приехал! Базар окончен, стой на месте, ждем мусарню! А после с нами поедешь. Ну как он, братан? – здоровяк обратился к другану, закончившему шмон одежды мертвеца.

– Тогда все логично, – буркнул скрипач и подошел к водителю внедорожника, который неизвестно чем больше перепуган: неумышленным убийством или нерадужными перспективами с бандитами. – У вас есть ручка?
– Что?.. – переспросил сам не свой водитель.
– Мне нужна авторучка! – уверенно заявил скрипач, забыв, что у него самого лежат в футляре несколько ручек и карандаши.

Альбина внимательно наблюдала неожиданное преображение неуклюжего музыканта.
– Да, сейчас, – водитель принялся хлопать себя по карманам, полез в машину, дрожащими руками извлек барсетку. – Вот.
– И листок.
– Что? А, да, держите.

– Вот, возьмите.
– Это что?
– Телефон. Мой.
– Ваш? Ну наконец-то, кажется, скорая пробирается. Это ваш телефон, да?
– Да. Я буду свидетелем. Вы не виноваты. Этот человек был сильно выпивший, и я видел, как он переходил дорогу. Он даже громко ругался, когда ему сигналили.
– Но…
– А там переход. Совсем рядом.
– Да и удар-то вроде бы не сильный был, почему же он сразу?..
– Вы не виноваты, я не хочу, чтобы вас посадили в тюрьму. Это будет несправедливо.

Дерзкие здоровяки окликнули музыканта, толкнули в плечо, начали качать права:
– Я тебя закопаю, хлюпик, ты понял? Ты до свидетеля не доживешь!

Скрипач еще раз взглянул на труп, перевел спокойный взор на широкоплечих идиотов в кожаных куртках:
– Сначала его закопайте.
– Чего ты сказал?..
– А вы не потеряйте мой телефон.
– Спа-си-б…

Затем музыкант взял за руку Альбину и быстро увел ее от столь неприятного места.

– Что это с ним? – удивлялась студентка Катя.
– Мне кажется, они стоят друг друга, – ответил парень, имея в виду Рутберг и скрипача.

– Андрей.
– Чего?
– Тебе его не жалко?
– Кого?
– Человека.
– Я не знаю, что тебе ответить. Идем.
– Куда? Мы уже прошли станцию метро.
– Да? А почему ты молчишь? Тогда пошли обратно.

Что-то непостижимо странное однозначно присутствовало в скрипаче, но что, понять Альбина не могла.

Лучше бы и после не узнала.

– Андрюша, что-то случилось? – следующим утром беспокоилась Ирина Константиновна. – На тебя вчерашний концерт так повлиял?

Студент не спал ночь, чувствовал себя сейчас плохо, что отвечать не знал.
– Что с тобой? Ты заболел?
– Нет, я нормально. Извините, Ирина Константиновна.
– Но ты очень бледный. Может, домой пойдешь?
– Домой?.. Не хочу. Сосед проклятый.
– Кто?
– Нет… это я так… у него, видимо, день рождения был, отмечали очень громко… до утра. Потом эта авария… все в голове перемешалось.
– Авария? Какая?
– На дороге. Он сразу погиб.
– Кто? Андрей!
– Простите, Ирина Константиновна, мысли смешались, не хотят слушаться. Я начну играть, будет лучше. Я подготовился. Можно?
– Уверен?
– Да.
– Давай попробуем. Начинай.

Как-то на очередном занятии, когда студент Прокофьев снова будет морально подавлен, профессор в конце урока скажет ему важные слова:
– Запомни, Андрюша, кризисы в нашей жизни – дело обычное и, к сожалению, постоянное. С ними даже бороться бесполезно. Но как-то нужно управляться, иначе они съедят тебя.
– Да, я тоже думал об этом. Но как управляться?
– Отвечу тебе словами одного известного профессора, народного артиста, что кризисы обязательно наступят, нужно просто переждать это время. Желательно продолжать работать, но если никак, тогда только пережидать. Не принимать никаких решений, ни в коем случае!
– У меня вроде бы нет сейчас кризиса, Ирина Константиновна.
– Только играешь ты ужасно. Другому бы пять поставила, а тебе и на двойку не вырисовывается. Ну что опять случилось, снова сосед день рождения отмечал?

Скрипач вспомнил последние ночи: до утра напролет грохот, ругань, оскорбления – они с мамой уже забыли, когда последний раз высыпались. Затем в памяти всплыла обрывками авария – раз и все, все тихо и безучастно – мертво.
– Тебя, Андрюша, из стороны в сторону качает. И я вижу, это не только усталость. Восприимчивый ты очень, мой дорогой. Для творческого человека это прекрасно, мы не роботы, но только не до такой степени, а то и творчество может не спасти.

Ирина Константиновна уже познакомилась с мамой Андрея, узнала, что Вера Эдуардовна имеет серьезные проблемы со здоровьем, а весь ее смысл и силы для жизни – единственный сынок-музыкант.

. . .

Скрипач взрослел. Но как бы он ни поклонялся только одной своей королеве – скрипке, тем не менее первое свидание рано или поздно должно было состояться. И оно вскоре случилось.

На одной студенческой вечеринке, куда сокурсники почти силой затащили Андрея, он высказался о любви так, что хохотали все:
– Что вы пристали, я не знаю, для чего эта ваша любовь придумана! Наверное, это как смычок для скрипки.

Музыкант хотел объясниться, пока все катились со смеху, но расплескал сок, опрокинул тарелку, отмахиваясь от навязчивого стакана вина, облил им рядом сидящую полненькую студентку, а после выдал:
– Ну перестаньте! Хотите другой пример?
– Давай-давай, ты просто фонтан идей!
– Ладно, пусть ваша любовь будет как… как канифоль для смычка.

Теперь гогот стоял такой, что только несколько минут спустя стали различаться первые реплики:
– Это точно! Женщина – настоящая канифоль! Для мозгов!
– Для мужика!
– Нет, для смычка от него!
– Чего?.. А-а…
И снова все:
– Га-га-га!

Многие девушки задавались вопросом: а этот странный скрипач вообще способен на земную любовь или он окончательно свихнувшийся и лишь в музыке гений? Только одна девушка не сомневалась в ответе.

Рутберг четко определила момент, когда время действовать, пока скрипача не увели. Сама же она расцвела на все сто: фигура налилась той изящностью, которая, чем сильнее ее скрываешь, тем жгучей влечет. Глаза холодно поблескивали, линии губ увлекали, тонкая шея, красивые плечи… аромат.

Но скрипач неожиданно дозрел даже раньше, чем на него была объявлена охота, он еще зимой задумал пригласить Рутберг на свидание и в мае месяце решился.

– Я тебя… приглашаю! – выдал он со всей серьезностью.
– Куда? – опешила Альбина
От волнения музыкант что-то выронил. Поднял.
– На свидание. Ты согласна?
– Н-наверно… и куда мы пойдем?
– В кафе.
– В кафе? Мы там будем есть?
– И пить.
– Даже как? И что мы там будем пить?
– Чай. А есть пирожные.
Рутберг рассмеялась.
– Пирожные! Я обожала их в детстве. С лимонадом «Буратино». Интересное будет у нас свидание. Что ж, наверное, я рискну.

Кавалер смотрел на нее и молчал, не зная, что теперь делать.
– Ну что ты такой смешной? Говори когда и где.
– Завтра. Нет, послезавтра.
– Может, через неделю или осенью?
– Я сегодня к маме в больницу, завтра буду наверстывать по специальности.
– У тебя опять мама болеет? – искренне спросила Альбина, загрустив.
– Да, немного. Но ей уже лучше, скоро выписывают. Ей намного лучше, я верю!
– Здорово! Ты передавай от меня привет, ладно?
– Конечно, спасибо большое!
– Может, что-то нужно? Андрей, не стесняйся, скажи, у меня есть деньги, я могу помочь, вдруг надо на лекарства.
– Деньги? Откуда?
– Смешной ты.
– Ты уже работаешь?
– Андрюша, у меня, вообще-то, родители имеются. Они подбрасывают, кстати, иногда даже очень хорошо подбрасывают. Папочка всегда говорит, что я не должна от кавалеров зависеть.
– Понятно.
– Так, значит, послезавтра у нас свидание, на которое ты обязательно опоздаешь.
– Почему?
– А ты везде опаздываешь, кроме как к Ирине Константиновне.
– Ну да, есть немножко, – признался музыкант.
– Хорошо, я тебя подожду. Но только недолго. Так, а что будет потом? – Рутберг снова принялась за излюбленное легкое кокетство.
– Потом я провожу тебя домой.
– Ага, а после я тебя.
– Зачем?
– Чтобы ты не потерялся по дороге! – смеялась девушка, пребывая в отличном настроении. – Не обижайся, пожалуйста! Просто мне очень интересно, что же нас ждет после.
– По… поц… поцелуемся! – выпалил скрипач.
– Это-то понятно и даже обязательно. Но вот скажи, ты всю ночь мне под окнами Вивальди играть примешься или только до полуночи?
– Не знаю, – замешкался кавалер, ловя на лету около колен падающую сумку с нотами. – Постой, играть под окнами я не хочу.
– Даже под моими?
– Да, даже под твоими.
– Жаль. Скажи, а ты целовался когда-нибудь?

Музыкант засмущался, но ответил честно:
– Один раз меня в школе в четвертом классе девочка поцеловала, – и так покраснел, что Альбине пришлось приложить немало усилий, чтоб не расхохотаться.
– О!.. Уже в четвертом! Могу себе представить, что ты с ней сделал в пятом! А все говорят, тихоня!
– Ничего.
– Даже не верится. Ну хорошо, тогда в шестом или девятом ты точно ее совратил, да?

Музыкант смотрел на Рутберг широко раскрытыми глазами – ничего себе она темы задвигает, тоже еще скромница, теперь и на свидание как-то страшновато.

Где-то на другой стороне шумной улицы сильно плакал ребенок. Не капризничал, а именно плакал – упал, видимо. Мама его успокаивала, взяла на руки, прижала к себе.
Скрипач этого плача в общем шуме не вычленил, у него своя музыка шла в голове.

Альбина же, напротив, внимательно наблюдала, и ни единой капли холодности, отстраненности не присутствовало в ее взгляде, скорее хорошо и глубоко затаенное сочувствие, женское, материнское, которое она пока не познала.

– Бедняжка, – произнесла она, смотря вслед удаляющемуся скрипачу, полагая, что он, конечно же, не мужчина, не тот мужчина, который, подобно некоторым ребятам музыкантам, положит смычок или дудку и даст кому надо по голове, но, возможно, он именно тот, который… который… она не знала, но что-то ощущала, пока неясное и не проявившееся.

Наконец ребеночек затих, исчез в людских потоках и скрипач, только Альбиночка Рутберг по-прежнему стояла одна и наблюдала движущийся вокруг себя мир.

. . .

Столичный мир жил, радовал и угнетал, навязывал свои правила и законы процветания, за нарушение которых ждали трясина и нищета. Далеко не все принимали и понимали эти правила, но из тех, кто старался им следовать, осознанно или нет, также длинная очередь за благами, и больно пихаться локтями умели все.

Мир трясины и нищеты, конечно же, совершенно не привлекал и Альбину Рутберг. Поэтому с моралью у девушки все в норме, она, мораль, заглушена, с совестью еще проще – той попросту нет. Только разум, и по возможности расчетливый, но не примитивно.
И…

– Милый, подожди, пожалуйста.
– Что не так, принцесса?
– На тебе остался мой волос – это лишнее.

Милый в восторге и наивно полагал, как же чиста эта юная прелесть.

– Дорогой, срочно купи себе другую рубашку и поменяй прямо в магазине. А эту спрячь или выкинь, – волновалась следующим разом краса с невинным взором.
– Почему, принцесска?
– Вот тут след моей помады. Жена увидит, тебя ждут большие неприятности.

Теперь дорогой летел в ЦУМ подыскать похожую рубашку от любимого бренда, упиваясь наслаждением, как физически ощутимым, так и моральным, крутя баранку мерседеса и восклицая: «Она божественна и чиста как ангел!»

Герман Сергеевич этим изумительным утром находился якобы в срочной командировке и решал бизнес-проблемы, но реально его командировка ограничилась лишь отличным люксом в гостинице.

Юная же леди, с которой бизнесмен вкушал все ошеломляющие наслаждения, буквально недавно перешагнула черту, которую пора было перешагивать.

Рутберг стала любовницей вполне себе солидного господина вдвое старше нее. Чист, ухожен, обеспечен и успешен! Женат, как следствие разгульной молодости в ее не самом удачном финальном обручении. Но теперь столь малое недоразумение с лихвой компенсировалось бурями медовых встреч. А дальше покажет время, если что, бизнесмен на то и делец, чтобы действовать и все в жизни перестраивать так, как желается ему.

Альбина стала не просто любовницей, а достаточно дорогой. Она и не собиралась дешево отдавать себя господину, питавшему к ней самые нежные чувства. И стоит заметить, если бы девушка искала себе мужа, то данный экземпляр, при грамотной обработке, мог бы стать отличной партией. Но снежная принцесса, как называл ее сей экземпляр, имела свои виды на жизнь, которые до конца пока не прорисовались даже в ней самой.

– Ты чего так долго в ванной была?
– А что?
– Нет-нет, хоть до вечера.
– Герман Сергеевич, вы разговаривали с женой по телефону, я не хотела мешать.
– Мешать?.. Да, извини, нужно было.
– За что? У вас дочь моего возраста, вам ли…
– Господи, какая же ты!.. Иди ко мне!

Уже в следующую встречу:
– Нет, я не могу принять этот подарок.
– Почему?
– Он очень дорогой. Может, я и кокетничаю, конечно, но все равно, – совершенно не кокетничала Альбина, пташкой сидевшая у него на коленях.

Кавалер настоял, и золотые серьги с бриллиантами принять все же пришлось, еще и перстенек того же фасона, иначе господин навек обидится.

А вскоре богатый кавалер сообразил, что такой молодой и эффектной студенточке, которая пилит какую-то там скрипку – он же не мог знать, что пилит-то она не только скрипку, но и скрипача, – нужны не подарки. Вернее, не столько подарки, сколько всего лишь деньги, обычные свободные карманные деньги. Она, его неповторимая снежанка, не должна зависеть ни от кого, почти ни от кого. Герман Сергеевич, подобно подавляющему большинству успешных и богатых, оставался ребенком только в одном моменте – высокие чувства и душевные порывы в обыденной порочности. Хотя, что именно называть пороками? То, что неприемлемо для праведника, может быть совершенно нормальным для обычного человека.

Альбину Рутберг на данный момент все очень даже устраивало. Она могла позволить себе гораздо больше, чем предлагали ее ухажеры. Те, глупцы, то в кафешку пригласят, едва наскребая на скромный ужин, то в театр, только места такие, которые Рутберг даже бесплатно не займет. Потому ничего удивительного, что отлетали от нее ухажеры один за другим.

То ли дело скрипач! У него денег пока нет, но он горд, независим и уверенно движется туда, где к его ногам падет всё и разом. И с ним у нее завтра первое свидание, для скрипача первое.

Если сокурсники и парни с других отделений и курсов все больше заглядывались на молчаливую Рутберг, то студенточки ее все сильнее не переносили, не доставляя ей самой при этом никаких беспокойств, а возможно даже наоборот – хорошо скрытое удовольствие.

Они тоже молоды и красивы, многие как с картинки, вроде бы не глупы, мечтают о принцах. Одним с баксами в кармане подавай, другим можно и без баксов, если тот готов после первых же ночей заделаться в мужья-рабы, под пышным лозунгом: боже, у нас же будет семья и… и дети, мать иху! Но, как правило, у них ничего не выходило так, как они представляли до и желали сразу после.

Зато у непостижимой Рутберг поклонников на любой вкус и кошелек хоть отбавляй. И она еще фыркает: того не заметит, тому откажет, другого осторожненько пошлет. Вот вам: уже напротив консы ее поджидает сияющий мерседес, солидный господин при фарс-обличии лично открывает ей дверцу, и видно, по уши влюблен.

А Рутберг что? – Ничего. Садится с видом, что, если бы мерседеса и богача сейчас здесь не оказалось, она бы и бровью не повела, потому что через двадцать метров или пару дней тут стоял бы мерседес еще дороже.

И куда только скрипач смотрит? Нет, он ровным счетом ничего вокруг себя не видит и не слышит, кроме скрипки, как справедливо полагали почти все вокруг.

Но зависть и прочие пакости мгновенно исчезают, обычно ненадолго, когда где-нибудь кого-нибудь клюет петух в не самое удачное время и место.

Сокурсницу выгоняли из съемной квартиры за неуплату. Девушка съезжать не хотела. Вчера она все деньги прокутила с подругами, а сегодня уже улица ждала очередную дуреху с красивыми формами из дальних закулисий.
– Альбин, можно тебя на минуточку?

Рутберг девушку выслушала, окинула с ног до головы цепким оценочным оком, сдержав недоумение, как можно быть без денег, имея такую привлекательную внешность. Ах да, у них же, у принцесс, эти… правила приличия, совесть, глупость – единый букет с финалом – здрасте, нищета!
– Поможешь?

Рутберг извлекла пару сотен долларов и протянула обескураженной подруге, которая успела заметить, что это лишь малая часть финансового содержимого дамской сумочки, красивой и дорогой.
– Ты деньги возьмешь или мне так и стоять с ними посреди улицы? – улыбнулась Рутберг.
– А ты что, вот так их носишь? Я думала, может, завтра принесешь. Ой, Альбин, спасибо тебе большое! Ты такая!.. Оказывается, ты!..
– Не за что, – сухо отвечала Рутберг.
– Я постараюсь отдать как можно скорее, правда!
– Не спеши, мне не срочно.

Разумеется, Альбина не страдала манией благотворительности, более того, двести долларов для нее не пустяки, но и не могла не продемонстрировать всему женскому миру вокруг через эту глупую куколку свои «скромные» возможности.

– Альбин, можно спросить?
«Разрешение, чтобы задать вопрос? Народ, что с вами? В вас деньги так гордость убивают? Интересный момент, надо запомнить, а то еще сама такой же дурой окажусь».
– Только ты, это, извини за любопытство.
– Спрашивай.
– Ты даешь частные уроки, да?
– Что даю? Ах да… даю.
– Много учеников?
– Н-нет… один.
– Ладно, я вижу, тебе пора, не буду задерживать. Спасибо еще раз, Альбин! Спасибо!
«В ножки забыла поклониться», – подумала Рутберг и постаралась правдоподобно улыбнуться – получилось на отлично.

Разумеется, во время обеда студенты не могли не обсуждать богатенькую и надменную принцессу, вызывающе покинувшую занятие в оркестре. На вопрос дирижера, куда она собралась, та, извинившись, ответила, что на сегодня учеба ей надоела. Голова болит.
– Ой, ну такая уж она прямо королевишна! Строит из себя не пойми кого!

Девушка, которую Альбина выручила, пошла наперерез:
– Я у тебя сто или хотя бы пятьдесят баксов попросила, ты мне отказала. А потом курила в туалете и хвалилась, как меня послала. Папочка-чиновник тебе деньги, видите ли, не на подачки для приезжих дает.

Сокурсница закусила язык, ощущая привкус яда, который теперь нужно будет как-то впрыснуть этой нахалке.
– А откуда у нее деньги? – поинтересовался кто-то из ребят.
– Ученики.
– Ха, как же, держи карман шире! Ну или не… карман.
– Что ты хочешь этим сказать? – с вызовом спросила обладательница долга в две сотни долларов.
– Любовник у нее богатый! Уче-ни-ки!..

Все замолчали, а через несколько мгновений студентка из дальнего закулисья уверенно заключила:
– Ну и правильно делает!
– Что?..
– Да как ты…
– Ты чего, совсем?
А она им в ответ:
– Петька, а ты вообще молчи, жадина еще тот!
– Я экономный.
– Ты скупердяй! А это означает, появись и у тебя богатый… любовник…

И все покатились от смеха в адрес жадного Петра.

. . .

– Привет… – неуверенно сказал скрипач.
Первое свидание, и он ровным счетом не знал, как себя вести.
– Привет! – сияла Альбина. – Что стоишь?
– Не знаю.
– Ну поцелуй меня хотя бы для начала, и идем.

Музыкант потянулся к ее щеке, но, так и не решившись, смешно чмокнул воздух.

Они сидели в тихом уголке шумного сетевого фастфуда, что-то жевали, запивая. Отрешенный вид спутника заставил Альбину напрячься.
– Андрей, что случилось?
– Ничего.
– Мама?.. Скажи, я же вижу.

Он пожал плечами.

– Что-то плохое?
– Нет, просто болеет. Она очень часто болеет.
– Понимаю, – Альбина приняла не свойственный ей участливый вид. – Тебе нужны деньги?
– Что?.. Деньги? Да, нужны. Только я не знаю, где их взять.
– Вот скоро станешь известным музыкантом, и у тебя появятся очень дорогие контракты.
– Когда это будет?
– А пока так подрабатывай.
– Как?
– Легко. Частные уроки. Андрей, ты отличный скрипач, к тебе ученики пойдут как миленькие.
– Я пробовал, не получилось.
– Почему?
– Не знаю. Наверное, цена высокая.
– Сколько ты запросил за одно занятие?
– Десять долларов. Согласен был и на пять, но…
– Ты что?! Сто!
– Чего? Сколько?!
– Сто, как минимум! За десять от тебя все разбегутся!
– Это несправедливо! Я не заслужил таких огромных денег!
– Стоишь даже больше. А сто баксов, кстати, совсем не много.
– Ну, для кого как.
– Андрей, народ дармовщину не оценит, спасибо не скажет. Никогда.

Затем музыкант признался:
– Я, наверное, капризный, но у меня не получается. Не могу ни с кем заниматься. А с кем могу, тем я не нужен, они сами…
– ?..
– У меня нет терпения. Как гляну на их руки, лица, как они смычок… как звук берут – каторгу отбывают. Это невыносимо! Зачем они только пришли в музыку? Зачем к скрипке прикоснулись?

Сначала серьезный и пафосный тон кавалера рассмешил Альбину, но сама его мысль заставила задуматься.
– Скажи, а что, к скрипке не каждый имеет право прикасаться?
– Нет, не каждый. Только… только надо… Я не знаю, что надо, но так нельзя, потому что это скрипка, а не деревяшка какая-то!
– А к женщине?

Андрей не понял, Альбина также усомнилась в разумности вопроса – захотелось, вот и спросила.
– Сколько тебе нужно денег? Сейчас именно сколько надо?
– Примерно сто долларов на ампулы и еще врачу.

Следует отметить, что в те времена рубежа веков основной и единственно значимой валютой был американский доллар, а сами Штаты – страной грез. И все доходы и траты пересчитывались и измерялись исключительно в «у.е.» – условных единицах, как стыдливо и завуалированно именовали заокеанские деньги.

– Возьми, – Альбина отсчитала триста долларов и положила на стол.

Скрипач изумленно уставился, чашка чая едва не улетела на пол.

Свидание подошло к концу, юный кавалер проводил даму до подъезда, хотел уйти, но, замерев на месте, вдруг решился действовать, то есть рискнуть поцеловать.

Он поверг девушку в шок, когда обеими руками схватил ее голову и притянул к себе. Бедная Альбина взвизгнула и почувствовала, как тот чуть ли не облизал ей все лицо, будто сладкий арбуз.

Он так вошел в раж, что вызвал в ней приступ смеха и шквал ужимок от бесконечной щекотливости положения и одновременно щекотки.

Андрей сделал шаг назад и взял реванш. Но теперь женского хохота случилось еще больше.

Наконец она остановила его потуги, сама плотно к нему прильнула, давая ощутить всю роскошь ее молодого тела, и утопила в затяжном искусном поцелуе. У бедного мальчика даже ноги подкосились на несколько секунд.

Но только на несколько. Скрипач не Герман Сергеевич, от поцелуя рухнуть, конечно, может, но вот чтобы влюбиться, да еще с первых объятий – тут так не выйдет. Было над чем после призадуматься для Рутберг.

Альбина лежала в кровати, смотрела телевизор, но мысли летали далеко от новостных лент: «Как интересно: Герман опытный, успешный, людей хорошо видит, а на женском фронте наивен до курьеза. Реально ведь влюбился. А скрипач, который должен был сразу поднять лапки и быть готовым на что угодно ради одного прикосновения ко мне – нате вам, оттолкнул, посмотрел недоверчиво и ушел. Он прочитал мои планы? Нет. Но и не поверил мне, вот это точно. Он мне не поверил. Классный ты, милый музыкант! Интересный. Не какой-то там отелло-дездемон, не Герман Сергеевич. Ой, что-то мне совсем скучно становится. Сколько у нас там времени? О, еще не поздно».

Девушка дотянулась до мобильного телефона – неслыханная в те времена роскошь, – наклацала на клавишно-цифровой клавиатуре следующее сообщение:

«Уважаемый Герман Сергеевич! Ваш заказ готов. Вы сами заберете или нам сделать доставку в ваш офис? С уважением, А. Иванов. ООО “Прайма-Люкс”».

Расшифровывалось данное послание следующим образом:
«Дорогой, я очень соскучилась! Можем встретиться где угодно».

А еще более точный смысл заключался в том, что у Рутберг, в последние дни увлекшейся благотворительностью, попросту кончились деньги. Но этого момента уважаемый Герман Сергеевич в упор не распознает, даже когда осторожно положит на тумбочку очередные несколько сотен долларов. Не распознает, потому что услышит за спиной ангельский голосок:
– Дорогой, не нужно, это лишнее.

Он развернулся, обнял девушку, шепнул:

– Милый ты ангелок, для меня это не много, а тебе пригодится.
– Но мне обидно.
– Я не покупаю тебя, клянусь. Стараюсь остаться достойным и хоть чуть-чуть помочь красивой женщине. Это правда, поверь.

Она отстранилась, сыграла на личике гримасу охватившего ее дискомфорта, да так сыграла, что богатый любовник остро почувствовал свою вину перед бедной девочкой.

Когда он обнимал ее вновь, она тихо произнесла:
– Мне неловко.
– Но почему, принцесска?
– Перед собой. Нет, я не строю из себя моральную чистюлю. Или строю. Стыдно признаваться, но я стала привыкать к твоим деньгам. Привыкать, что могу без проблем взять такси, поужинать в ресторане, купить себе что-нибудь. Разве это бескорыстные чувства? С моей стороны? Ты вправе назвать меня…
– Нет! Даже не произноси это отвратительное слово! Ты должна, слышишь, ты заслуживаешь того, чтобы о тебе позаботился мужчина.
– В обмен на мои ласки?
– Дурочка, я тебя…
– Задушишь?
– О боже, что ты такое!..
«А скрипач бы задушил», – подумала Альбина.
– Я тебя полюбил. Можно что угодно говорить, как угодно рассуждать, только это факт.

Герман Сергеевич, приведя себя в должный порядок, отбыл, предварительно сообщив супруге, что у него все хорошо, он еще немного поработает в офисе и приедет. Идея звонка исходила от Альбины, протянувшей Герману Сергеевичу его же мобильный со словами:
– Дорогой, у нас с тобой все несерьезно, так, шалости. А жена твоя переживает.
– Как несерьезно? Почему?..
– Позвони ей, пожалуйста, она беспокоится!
– Принцесса, ну какая же ты у меня!
«У себя», – не произнесла Рутберг.

Альбина снова осталась одна в квартире, которую снимал для нее Герман Сергеевич, налила фужер вина, положила милое личико на сложенные на поверхности стола ладошки и не стала сопротивляться потоку мыслительных откровений на малоприятную тему:

«Я шлюха, да? Да. Но почему? Он же мне реально нравится. Мне с ним хорошо. Он опытный мужчина и… да, богатый, и его деньги для меня никак не лишние. Совпало два в одном. Совпало, потому что я так хотела. Тогда кто же я? А скрипач кто? Третий? Пока лишний? Да, но только пока, – у девушки на душе вдруг заскребли дохлые кошки, – шалава ты, Рутберг, просто дорогая. Черт, но это все равно лучше, чем нищая и никому не нужная дрянь, пусть красивая, гордая и в шмотках с Черкизона».

Профессор Борисова направлялась в свой класс, где ее ожидал ученик. Проходящую по длинным коридорам Ирину Константиновну постоянно останавливал кто-то из коллег, вопрос у всех был один: как поживает Андрюшенька Прокофьев? На что следовал ответ: пока совершенно не звездный музыкант работает над ошибками, и как раз сейчас они эту работу продолжат.

Тем временем скрипач явился гораздо раньше, узнав, что предыдущий студент заболел. И теперь Андрей, войдя в музыкальный раж, от души терзал порхающую и поющую в его руках скрипку, сливаясь с ней воедино.

Перед самыми дверьми Ирину Константиновну снова остановили, она что-то отвечала, а после прислушалась. Сквозь малюсенькую щелочку доносились звуки музыки. И стоять, будто подслушивая, было неловко профессору, и прерывать не хотелось.

Будучи талантливым и бесконечно опытным педагогом, Ирина Константиновна прекрасно понимала разницу между игрой музыканта на публику, пусть даже эта публика в лице одного человека, и его уединенным состоянием, своеобразным диалогом тет-а-тет с музыкой.

Профессору пришлось изобразить перед стоящими в сторонке двумя мирно беседующими студентами, будто она что-то забыла и теперь внимательно выискивает в журнале. Уловив недовольный профессорский взгляд, студенты решили, что мешают ей своим бормотанием и быстренько испарились.

С минуту-другую Ирина Константиновна максимально критично тестировала музыкальные возможности ученика, подумала: «Да, юноша, если мы с тобой нигде не ошибемся, ты будешь мировым музыкантом. Что ж…» – и уверенно вошла в класс.

Ученик моментально прекратил играть, засуетился, словно его поймали за чем-то неприличным.
– Здравствуйте… Ирина… Конст…
– Здравствуй-здравствуй, Андрюша! – деловито поприветствовала педагог, кладя на стол журнал.
– Извините, Валера сегодня не пришел.
– Все в порядке, не нужно беспокоиться, занимаешься – молодец. Так, сколько там у нас времени? И где наш концертмейстер?
– Она заходила, сказала, что задержится. Говорила, что вы знаете.
– О! А я и позабыла. Тогда… тогда садись, нам нужно немного поговорить.
– Что?.. О чем? – ероша от волнения копну волос, спросил скрипач и присел на край стула.
– Видишь ли, мой дорогой, тут вот что выходит. Ну подожди переживать, я о хорошем, только о хорошем.
– Правда?
– Разумеется. Понимаешь, перед самыми дверьми я немного побеседовала с профессором Соренским, ты знаешь, пианист.
– Еще бы!
– Не суть важно, что мы обсуждали, но не уловить краем уха твою игру я, как ты понимаешь, не могла.
– Все так плохо?
– Да что ж ты такой нетерпеливый? Если бы ты играл, как всегда: на зачетах, экзаменах, концертах, – я бы и внимания не обратила. Но твоя игра оказалась иной.
Скрипач виновато опустил глаза.
– А зря. Зря смущаешься, мой дорогой Андрюша. Огорчаться не сейчас нужно.
– А когда?
– На экзаменах, зачетах и концертах.
– Я… я не понимаю, простите, Ирина Константиновна.
– И извиняться тебе нужно не передо мной.
– А перед кем?
– Перед публикой. Ты, оказывается, столького ей не доносишь. Уж не знаю, волнение ли это, иные какие причины, но то, что я услышала ненароком, должна признаться, мне понравилось.

Музыкант совершенно запутался.

– Да-да, Андрюша. Теперь ко всем нашим задачам прибавилась еще одна – научиться играть на публике так, как ты можешь, когда один. И неважно, что это за публика: большой или малый зал, или даже здесь в классе, когда перед тобой только один слушатель и зритель – я.

– Что я должен делать, Ирина Константиновна?
– Учиться открываться. Не уверена, что ты сможешь это в обычной жизни, да и вряд ли это нужно. Но вот с музыкальной точки зрения, с исполнительской, мы с тобой просто обязаны научиться доносить, передавать слушателю все то, на что способны и чем одарены.
– А как?
– Не знаю. Пока не знаю. Давай вместе думать. Знаешь, Андрюша, научить тебя виртуозно играть может любой профессиональный преподаватель, а вот раскрыть весь твой потенциал, улучшить его, сделать более совершенным и, что особенно важно, стабильным, не смогу даже я.
– Не верю. Простите, я не верю, что вы…
– О!.. Поверь, все эти разговоры, что тот-то профессор или иной народный артист творят из своих учеников чудеса, всего лишь красивые легенды. Чудеса не творите даже вы, музыканты. Только вместе. Ты и я. Более того, если ты без меня уже играть умеешь, то я без тебя вообще бессильна. Значит, на ком сейчас большая ответственность?
– На мне?
– Разумеется. Приступаем?
– Я готов, – поднялся скрипач. – Что играть?
– Искать. А начнем мы с нашего этюда. Пожалуйста, средняя часть – кантилена.

В конце урока, реальная ценность которого выше золота, профессор заключила, что скрипач должен использовать любую возможность играть на публике, для людей, любых, когда это уместно, разумеется.
– Открывайся, Андрюша, открывайся как исполнитель. Не нужно бояться – кому не следует, тебя не поймут и не услышат.

В ответ ученик странно посмотрел и ничего не ответил. Подумал: «Я проклятому соседу сыграл бы один марш Шопена. Это был бы самый удачный слушатель».
– До свидания, Ирина Константиновна! Спасибо за урок.
– Как твоя мама?

Он прижал к себе футляр со скрипкой, как снайпер прижимает убойную винтовку, и что-то маловразумительное ответил.
– До свидания, Андрюша! Занимайся.

. . .

Как особо «одаренная», Рутберг едва смогла перебраться на второй курс и сразу же перевелась на альт. Для непосвященных: альт – это та же скрипка, только чуть больше. С одной стороны, перевод был вынужденной мерой, но с другой, этому были рады и сама Альбина, и профессор Борисова, которая уже тяжело переносила ученицу и не могла смириться, что в ее классе присутствует подобная лентяйка.

Эту холодную тигрицу Ирина Константиновна раскусила быстро, и их отношения были натянутыми. Оттепель случилась, только когда студентка, извинившись, спросила разрешения на перевод, а профессорша, разумеется, дала согласие. Между ними впервые состоялся душевный разговор.
– Вы, пожалуйста, простите меня, Ирина Константиновна.

Педагог, почувствовав в словах девушки искренность, поднялась и подошла к ней.
– За что, Альбиночка?
– Я не оправдала ваших надежд.
– У меня не было на тебя никаких надежд, уж не обессудь.
– Тогда за то, что я бессмысленно занимала чье-то место.
– Хорошо, за это я тебя извиняю.

Мгновения взаимной паузы и:
– Значит, вы не возражаете против моего перевода?
– А разве ж я могу? Чисто технически. Да и, признаться, я рада, что ты так решила. С альтистами часто напряженка, в квартетах, оркестрах, это скрипачей целый свет.
– Но вы чему-то еще рады, Ирина Константиновна.

Та внимательно посмотрела и ответила:
– Ты очень наблюдательна. Я… удовлетворена.
– Если я рискну спросить чем, это большая дерзость? – осторожно решилась Рутберг.
– Большая. Но тебе отвечу. Вот если бы ты сейчас смотрела, как всегда, взгляд, который я не переношу, ни за что бы не ответила, вон, скатертью дорожка, как у нас в народе говорят.
– Ирина Константиновна, я всегда испытывала к вам большое уважение.
– Знаю. Не ты одна, замечу. А так как твое уважение не связано с музыкой, оно мне не интересно.
– Можно я признаюсь вам?

Профессор пристально смотрела на девушку, вгоняя ее в состояние онемения.
– Будет любопытно услышать.
– Вы простите меня, но я ведь рвалась к вам не… не за игрой на скрипке.
– Ох, насмешила! Думала, я не понимаю? К сожалению, нам не всегда получается оставить только нужных учеников. А для вас – да, конечно, она учится у самой Борисовой! Только порой толку от этой Борисовой, я тоже тебе признаюсь.
– Неправда. Вы вундеркиндов делаете! С вами…
– Зеркало дать, вундеркинд? – улыбнулась Ирина Константиновна.
– Не надо.
– Так зачем ты рвалась в мой класс?
– Я не знаю чему, но очень хотела учиться у вас. Как первый раз на прослушивании вас увидела, решила: расшибусь, но буду под вашим началом, хотя бы недолго.
– Я примерно понимаю, о чем ты, но, ты уж извини, это мне тоже не интересно. Да, я действительно рада твоему уходу и вижу, как ты страстно желаешь узнать причину.
– Да, желаю.
– А для чего?
– Не могу сформулировать.
– Хорошо, слушай, может, пригодится. Тебе многое пригодится, ты, Альбиночка, девочка особенная, по-своему.

Профессор взяла короткую паузу и продолжила:
– Видишь ли, моя дорогая, мы никогда бы не нашли с тобой общего языка. Очень хорошо, что твой следующий преподаватель – мужчина, кстати, потрясающий педагог. Он многому тебя сможет научить, многому. Успеет ли только?
– Оттуда мне тоже придется уйти?
– Не поэтому. Ты и сама учишься быстро, прямо на глазах, даже я подивилась разительному отличию той девчушки в начале курса и этой пантерки с когтями в конце. Тогда тебя из общей толпы никто не выделял, но я приметила. Возможно, мое любопытство и дало тебе возможность побыть в этом классе, пусть даже так недолго. И вот результат.
– Какой?
– Такой. Ты только в кулуарах появляешься, а все вокруг уже перешептываются: вон, Рутберг идет. Стоит признать, тоже звезда.
Студентка засмущалась.
– Поэтому, Альбиночка, скажу тебе откровенно, и поверь, это никакая не ревность, мне на кулуары давно махнуть и забыть. Но тем не менее ничего, кроме внутренних конфликтов, прямо здесь, статических или затяжных, нас с тобой не ждет.

Рутберг слушала очень внимательно, она улавливала нить мыслей профессора, но пока не до конца – разница класса налицо.
– Ты, Альбина, ходом жизни желаешь распоряжаться, и не только собственной. А на моей территории я такого не позволю, – строго заключила Ирина Константиновна и замолчала, глядя в глаза своей вчерашней ученице, замечая, как та впитывает услышанное.

– Ирина Константиновна, как вы так можете? Теперь я вами еще больше восхищаюсь!
– Может быть, может быть.
– Мне не верится, что передо мной…
– Глупости! Зато мне хорошо видится, кто сейчас передо мной. Сыграть может так, что другие оглохнут. Ты же понимаешь, о чем я. Если сейчас состроишь из себя дурочку, выгоню сразу и навсегда!
– Не сострою, Ирина Константиновна, понимаю, – призналась Альбина, от охватившего волнения почему-то готовая разреветься.
– Что ж, милочка, ступай. Сделаю на прощание еще один комплимент. Тебе удалось войти в число тех моих учеников, которых я вовек не забуду, даже если в старости мне отшибет память.
– Спа-си-бо…

Хотя профессор и наговорила ей массу приятностей, тем не менее Рутберг ощущала себя стопроцентно на лопатках. Так ее никто и никогда еще не раскладывал. Да, если музыкант – это не профессия, то профессор, подобный Борисовой Ирине Константиновне, – это не звание.

Странное чувство внезапно охватило Альбину, когда пора было уходить: вот именно теперь ей катастрофически будет недоставать такого старшего наставника. Пусть бы она преподавала скрипку или гимнастику, хоть кройку и шитье, но именно этот типаж старшей по положению обеспечил бы Альбине своеобразную надежную стену за ее юной спиной. Пусть бы она ругалась, даже ударила, если нужно, лишь бы была.

Но увы.

Уже в дверях Рутберг обернулась.
– Ирина Константиновна…
– И помни, кристалл должен иметь каменные опоры. Понимаешь, о чем я? О ком?
– Да.
– Посмотри на досуге, как Мая Михайловна создает «Лебедя», это танцем не назвать – картина гения. А посредством чего она создана?
– Балет?
– Нет, музыка. Тоже… скрипка. С кем глубже и ярче всего она танцует своего «Лебедя»? В чьих руках поющая для нее скрипка?
– Вы хотели сказать – виолончель.
– Да хоть контрабас, если он настолько велик. А на чем держится эта скрипка-контрабас?

Профессор взяла руку Альбины в свои ладони, тепло сжала:
– Могучие опоры для наших беззащитных кристалликов, которые мы обязаны уберечь. Ступай, моя дорогая, мы с тобой, если и захотим, распрощаться уже не сможем. Скрипач наш не позволит. А ты сама его уже никогда не выпустишь, я вижу. Постарайся остаться мудрой женщиной, не превратись в «удавку черта».

Профессор окончательно обескуражила девицу.
– Ирина Константиновна, простите… можно… – еще сильней разволновалась Альбина.
– Что?
– Можно я вас обниму? – она вот-вот расплачется.
– Нет.

Двери закрылись, класс опустел. Ирина Константиновна, пристроив очки на стол, вслух рассуждала:
– Вот ведь, всегда полагают, что мы, педагоги, помним всех своих учеников. Как же! Только некоторых. Остальных не всякий раз и в лицо признаешь. Но это не про тебя, юная тигрица.

. . .

– Ой, что-то совершенно не хочется учиться. А тебе?

Музыкант рассердился, не понимая, как возможно рассматривать игру на скрипке в рамках обычной учебы.
– Андрей, я никак в колею не войду после лета, представляешь?
– Н-нет…
– Ты отдыхал где-нибудь? Андрей, здесь направо, метро туда, ты вечно путаешь.
– Ах да. Что?
– Я спросила, ты нигде летом не отдыхал?
– Все лето и отдыхал.
– Смешной. А я на Мальдивы летала.
– Куда?..

Девушка рассмеялась.

– Острова такие, деревня!
Скрипач с обидой ответил:
– Мне все равно, острова это или лунные кратеры. У меня мама болеет, врачи наглеют, подавай им то, это… Не отблагодаришь – вообще лечить не хотят. Не больница, а дурдом! Тебе вот долг никак не верну.
– Андрей, извини. Про деньги забудь.
– Не забуду. Отдам обязательно!
– Прости, пожалуйста.
– Ничего. Слушай, а как ты на эти острова попала? Туда, наверное, дорого.
– Да, дорого. Не важно. Друзья пригласили. Кстати, скажи, как поживает Ирина Константиновна?
– О, супер! – сразу же озарился скрипач. – Она каждый раз мне будто новый мир открывает. Я бы целыми сутками с ней занимался. Жаль, что спец так редко.
– Ничего себе редко, не успеешь от одного урока в себя прийти, уже следующий.
– Ты ничего не понимаешь.
– В музыке – да. Это только ты у нас все понимаешь и умеешь.
– Далеко не все, оказывается. Ирина Константиновна говорит, что мне публики не хватает.
– Чего тебе не хватает?
– Слушателей. Когда я один, то играю лучше, чем когда… Надо это исправлять… А где взять эту дополнительную публику, я не знаю. Даже по музыкальным школам ходил, предложил дать небольшие концерты, пусть дети слушают. Только в моей согласились.
– А в остальных?
– Отказались.
– Ну и дураки.
– У них такое в программе не прописано.
– Ничего, Андрей, еще несколько лет, и станут жаловаться, что на твои концерты не попасть – билеты дорогие, а они нищие, у них денег на хлеб и воду не хватает.
– Дорогие? Кто мне будет платить? Я не понимаю, как можно играть за деньги? Хотя, конечно же, уже немного понимаю.
– Андрей, только за деньги играть и нужно. Бесплатное никто никогда не ценит. А дорого иногда такую дрянь толкают.
– Ничего не понял.
– Не страшно. О, идея: иди на Арбат! – в виде шутки предложила Альбина.
– Куда? Зачем?
– На Старый Арбат, – как ни в чем не бывало повторила девушка, – и публики вагон, и денег, глядишь, подкинут кошельки разные.

. . .

Больница, хуже которой только тюрьма, и то если родимая.
– Вы кто будете? – спросил доктор.
– Сын.
– Сын?
– Да, сын.
– Как зовут, сын?
– Андрей.
– Андрей, значит. Ну, идем, – сказал доктор и сопроводил парня в свой кабинет.

Вышел Андрюша весь удрученный. И все, как всегда, прозаично – деньги.

Как мог помогал дядя Петя. Но у него самого последнее время дела шли не лучшим образом, да и собственная семья – удовольствие не из дешевых.

Сел ясным осенним деньком Андрюша на лавочку возле больницы, где в плохом состоянии лежала его мама, и, закрыв лицо руками, расплакался как ребенок. Не боец он, не герой, способный сокрушить любые преграды. Он всего лишь добрый и слабый, но бесконечно талантливый, правда, только в одном, мало пока где-то пригодном.

Мимо проходили люди, некоторые останавливались, полагая, что у юноши случилось горе, не знали, как помочь.

Наконец, юноша, как мог успокоился, поднялся, в глазах все плыло, и ему было невыносимо страшно. Он постоянно шептал: «Мамочка, ты только живи, умоляю, живи, пожалуйста! Я умру без тебя!»

– Чем я могла бы вам помочь? – неожиданно прозвучало чуть сзади, скрипач обернулся и заметил девушку с мобильным телефоном в руках.

Он заволновался, начал путаться в словах.
– Мне бы очень хотелось помочь вам.
– Спасибо… большое спасибо. Нет, вы не так подумали, моя мама жива, просто она сильно болеет. Постоянно сильно болеет.
– Ма-ма… – протянула девушка, и по ее заблестевшим глазам стало все очевидно.
– Извините, мне… – засуетился Андрей.
– Вам надо позвонить? Вот же, держите.
– Это дорого. Я заплачу, у меня есть немного.

Девушка улыбнулась, кивнула в сторону своей достаточно дорогой иномарки и протянула телефон.

Андрей постарался вспомнить номер, но не вышло. Затем он вслух быстро произнес: «До, фа, соль, сто сорок пять…»
– Что? – улыбнулась незнакомка.
– Я так номера запоминаю, не получается по-другому.
– Это ноты?
– Да, я музыкант.
– Здорово. На чем играете?
– Скрипка. Я скрипач.
– У!..
– Алло, Альбина, ты где?! – как-то очень громко и с предельным волнением заговорил в трубку музыкант. – Давай встретимся, а то я сейчас с ума сойду!

Он поблагодарил, вернул телефон, спросил, почему девушка остановилась. Она немного странно отвечала:
– Вон тот корпус, в его сторону даже смотреть жутко. Люди ничего не хотят замечать, они глухи и слепы. А ваши глаза…

И уже вечером:
– О, скрипун! Здоров, сучок!

Омерзительный тембр соседа прозвучал за спиной, когда потерянный музыкант поднимался к себе в квартиру. Он долго бродил сам не помнил где, оттягивая возвращение в пустые стены дома, но, окончательно замерзнув, все же пришел.

– Ты чего, падла, с уважаемыми людьми не здороваешься? Быкуешь, что ли, я не понял?

Пьяный и чем-то раздраженный сосед обогнул парня и преградил дорогу. Скрипач смотрел на него, ничуть не страшась того, что может сейчас произойти.
– Видно, плохо тебя мамаша воспитала, раз ты ведешь себя так, да?
– Мама в больнице, и ей сейчас очень плохо. А с людьми?.. Нет, с людьми я умею разговаривать. Но вы не человек.

И сосед взорвался бурей отборной брани. Затем схватил музыканта за грудки, не обращая внимания, что тот стоит без движения и всего лишь продолжает смотреть ему в глаза, как-то странно смотреть. И вдруг со всего маху швырнул парня вниз. Пьянь-то он пьянь, но и силенки оставались.

Падая, Андрей прятал руки, ударяясь спиной, головой, но насколько возможно уберегая руки.

Грязный плевок, и наверху громыхнула дверь.

Музыкант тяжело поднялся, вытер рукавом кровь с разбитого лица, прихрамывая ушел снова на улицу. Ему не было холодно, напротив, бросило в жар, но почему-то нещадно колотило.

Под перепады жара и озноба медленно и уверенно отмирали одна за другой потаенные нотки миролюбия и доброты. Из гудящей болью головы выветривались понятия о пощаде, жалости и сочувствии.

Попав в квартиру, первым делом музыкант засунул голову под кран, мокрые пряди неуклюже сплелись, затем с видом ненормального принялся во всю мощь терзать скрипку, невзирая на наступившую ночь.

Мелодия лилась, перекрывая дикий ор откуда-то сверху, громыхание по батареям. Вивальди звучал даже тогда, когда в дверь врезались чьи-то грязные ноги. Но музыку невозможно заглушить, она сильнее любых угроз, кулаков, орудий и даже армий.
– Открывай, сволочь, щас дверь вышибу!

Но продолжал звучать Вивальди.

И много звезд с небес спускалось…
– Сдохни там, подонок! Я тебе завтра твой смычок!..
…чтобы дорога музыканта увенчалась…

– Заткнешься ты, или я сверну тебе шею, ублюдок мерзкий?!
…но жизнь реальностью вмешалась…

– Урод! Гнида!
…что звезды с неба испугались.

. . .

– О, привет, Никит! – остановил скрипач сокурсника в кулуарах консерватории.
– Привет, Андрей! Как дела?
– Нор… нормально. Поговорить надо, есть минутка?
– Конечно, мне как раз где-то полчаса заняться нечем.
– Полчаса?
– Да, а что?
– За полчаса можно часть нового произведения разобрать или поработать над сложным моментом.
– Хорошо вам, гениям-пахарям! А как быть нам, простым смертным, которые в работе больше всего ценят перекуры? Давай, какое у тебя дело?

Они вышли на улицу, ввиду теплой осенней погоды работало еще летнее кафе, музыканты в нем и пристроились.
– Ты что так переживаешь? – спросил Никита, откинувшись на спинку стула и забросив руку на соседний.
– Нет, ничего. Понимаешь, тут такое дело…
– Деньги нужны?
– Да…
– Извини, но…
– Я не прошу взаймы! Предлагаю.
– Предлагаешь деньги? Ты?
– А что?
– Так, жизнь становится интересней. Нет, я, конечно же, понимаю, если б предложила, ну, к примеру, Рутберг. Но ты… И что надо делать?
– Рутберг? А при чем тут Альбина?
– Прокофьев, ты слепой?
– Да, зрение не сто процентов, но хватает.
– Ладно, проехали. Говори, что у тебя.
– У меня?
– Ну не просто же так ты мне деньги предлагаешь?
– Я не предлагаю. Хочу заработать. Вместе.
– И как?
– На Арбате. На Старом Арбате давай играть.
– М… м-н-да… думал я уже об этом. Но как-то стрёмно.
– И я один боюсь. А вдвоем не так страшно. Лучше было бы втроем, но я не знаю, кого еще пригласить.
– Рутберг. Но только в качестве платежеспособного слушателя. Будет других богатеев завлекать.
– Что ты все о ней да о ней. Альбина для такого дела совершенно непригодна. Ну какой из нее слушатель? Да и играет она как курица, сам знаешь.
– Нет, Прокофьев, ты реально не от мира сего, в упор ничего не видишь. Короче, я согласен, но вдвоем.
– Почему только так?
– На троих мало денег выйдет, одному как-то тоже не с руки, остается золотая середина. Ой, противно все это, всякие хмыри будут подачки бросать, но деваться некуда, мне деньги тоже позарез нужны. А что играть-то станем?
– Что угодно, чего людям нравится.
– Думаешь, им твой Сарасате придется по душе? Хотя ты с лёта подбираешь что угодно. Да и я, думаю, не подкачаю.
– Ты нормальный скрипач, Никит, если бы занимался больше, я бы тебя не догнал.
– Это мы, Прокофьев, уже тебя не догоним. Никто и никогда. Короче, надо прикинуть все получше, а так я – за.

Первая проба сил на Арбате закончилась полным фиаско. Кто-то усмехнулся, пока музыканты пытались что-то несогласованное изобразить, иной так схохмил, что Никита психанул и заявил:
– Нет, Андрей, это не для меня! Извини! Чтобы всякие лохи ко мне так относились? Я в консерватории учусь, а не техникуме каком-то!
– Ну подожди, они же не знают, что в консерватории. И при чем тут?..
– Предложи эту идею Костику. Он еще тот ухват, думаю, согласится. Тем более с тобой.
– Филимонову?
– Ему.
– Ой, он такой… – Андрей хотел сказать «противный».
– Да, жук что надо, но играет ничего. У него и по кабакам лабать опыт имеется.
– Хорошо, предложу. Может, попробуем еще раз?
– Нет, спасибо, я не шут.
– Хм, а я тогда кто? – сам себя спросил скрипач, зачехляя скрипку.

Костик Филимонов, невысокий пухленький очкарик, одаренный музыкант, отличный «технарь», харизматичный, по натуре малый шустрый, выносливый, но с подлецой. Недавно смог перевестись из института Ипполитова-Иванова и теперь между многочасовыми занятиями шустрил бегающими глазенками, что бы, да где бы, да попроще. И парнишку понять можно, он приезжий, обитает на дешевых квартирах или в съемных комнатах совместно с кем-то, из-за которых и девушку некуда привести.

На идею Андрея Костик отреагировал мгновенно, даже с некоторой претензией, почему тот сразу ему не предложил. Такие, как этот Никитос, – ни рыба ни мясо, москвич-гордячка, который аж в консерватории обучается. Только чему? Гонору?
– Андрюха, я согласен! Давай завтра и начнем. Эх, жаль, уже сегодня поздновато.

Костик верно рассудил: если у них сложится, копейку они поднимут, а заодно и немного соли хлебанут вместе. А вместе с кем? С неуклюжим студентиком, которому девица-глазки-льдица рога наставляет? Нет, с самим Андреем Прокофьевым! Русским скрипачом, в недалеком будущем известным во всем мире музыкантом!

Но мировая слава нагрянет завтра, а сегодня подойдет и Арбат.

Старый Арбат.
Москвичам, гостям города и даже иностранцам уже давно нет надобности объяснять, что за место такое в российской столице. Старый Арбат – и этим все сказано!

Поначалу молодым музыкантам не удавалось подыскать уголок, где бы пристроиться. День сегодня выдался воскресный и солнечный – осень в этом году просто чудесна! – народ гулял толпами. Кругом торговые палатки: матрешки, шапки, маски и государственная атрибутика всех времен. Работали множество кафе, гремела музыка, то там, то здесь пируэты выписывали юные представители новомодных танцев, особенно изумлял стиль, когда то ноги в месте головы, то одна рука вместо сразу пары ног. Среди художников, предлагавших моментальные портреты, попадались приличные мастера, но об остальных складывалось впечатление, что с малярной кистью они знакомы гораздо ближе, чем с кистью живописца.

Все же приютившись, музыканты расчехлили инструменты и взяли старт. Но сразу же словили первую порцию иной сферы искусств.
– Э, слышь, а ну валите отсюда, это моя точка!

Перед скрипачами образовался детина с гитарой и драной тряпкой на овально-бритой голове, взгляд совсем не миролюбив – пришлось свалить.

Следующая попытка поиска, где приземлиться, закончилась примерно так же.

– Чего-то я не догоняю, они тут все купили, что ли? – возмущался Костик.
Андрей смотрел и терялся в столь странной реальности.
– Так, гений, не кисни! Мы крутые, просто пока здесь об этом не знают. Идем искать дальше!

Наконец им удалось пристроиться под староарбатским солнцем, и студенты заиграли. В ход пошли сначала фрагменты популярной классики, затем все, что приходило на ум. Первым задавал Костик, Андрей без труда подхватывал и с легкостью импровизировал.
– Эй, гений, не гони так, я не успеваю, – признался Филимонов, технически отставая от напарника.

Тот пожал плечами, дескать, я не сильно-то и жарил.

Люди начали останавливаться, прислушиваться, и пусть никто не понимал в тонкостях профессионального уровня уличных музыкантов, но многие безошибочно определяли – эти двое со скрипками не простачки для увеселительных мероприятий.

Музыканты быстро приладились друг к другу, а лицо Андрея уже светилось так, что вскоре прямо перед ними вовсю выплясывали двое, затем трое, пятеро малышей. Родители хлопали, притопывали, радовались, ощущая атмосферу праздника.

В коробке, удачно приспособленной Костиком, зазвенели монеты, начали приземляться первые бумажные дензнаки.

«Может быть, я маме на лекарство смогу заработать?» – мелькнула мысль у главного скрипача, и теперь он был готов играть до утра, а после снова до ночи. И не только из-за денег, его реально вдохновляло, воодушевляло видеть благодарные глаза слушателей на столь близком расстоянии. И скрипач выкладывался для них на все свои возможности.

«Чардаш» Монти третий раз шел на бис, публика восклицала, признание полное, успех налицо!

Видела бы сейчас профессор Борисова, настаивающая, чтобы ее подопечный больше играл на публику, где он эту самую публику нашел. Но стоит признать, Ирина Константиновна вряд ли забыла, что еще буквально вчера, в середине девяностых, профессорская зарплата была настолько нищенской, что преподаватели с мировыми именами сами едва по миру не пошли.

– Ну как, пацаны, идет?
Шустрый местный объявился за спиной музыкантов во время их короткого перерыва.
– Чего? – переспросил Костик.
– Я говорю, круто лабаете! Смотрю, монета звенит, все норм, не?
– А что?
– Ничего. Отойдем.

Костик и незнакомец отошли в сторону, Андрей остался один, глазея по сторонам и не зная, что делать.
– Молодец! – восклицали слушатели.
– Здорово у тебя получается!
– А вы где учитесь, молодой человек?
– В консерватории.
– А, тогда понятно.
– Супер!
– А сыграй что-нибудь еще!

Андрей, смущаясь, спросил, не будет ли уважаемая публика возражать, если он им исполнит что-то посерьезнее, хотя бы кусочек.
– Конечно, давай!

Он заиграл. Кто-то ушел за пивом – моцарты тем не по карману, другие заслушались, зачарованно всматриваясь в музыканта. Все в нем говорило о неординарности, словно не от мира сего был скрипач, так разительно отличающийся даже от своего напарника.

– Ты чего тут завел? – возмутился вернувшийся Костик. – Хочешь обанкротиться? Так, поехали, я начинаю, ты подхватывай!
Кто-то огорчился, но толпа не расходилась.

В очередной перерыв Андрей спросил, что хотел этот незнакомец с неприятным взглядом.
– Идем, там в кафешке перекусим. Он нас приглашал.
– Кто?
– Гаврик тот.
– Какой гаврик?
– А я откуда знаю? Местный. Говорит, он здесь все решает и старшим докладывает.
– Старшим?
– Пошли, гений!

– О, пацаны, проходите! – поджидал их гаврик или Гарик, имя точно не его. – Садитесь. Голодные?
– Нет, – слукавил Андрей.
– Как собаки! – моментально сориентировался Костик.

Но Гарик-гаврик просек шустренького парнишку и парировал:
– Там напротив шаурму недорого делают, очень вкусная. Скажи, что от меня, со скидкой продадут.
– Где?
– Да вон же. Слепой, что ли? И на мою долю прихвати.
– А деньги?

Гарик состроил удивленный взор:
– Братан, ты мало заработал, что ли? Могу помочь посчитать. Иди!
– Не, пацаны, что-то есть перехотелось. Надо бы еще поработать, а после еды уже не то, – сказал Филимонов.
«Крысеныш», – подумал Гарик.

– Я пойду куплю! – подхватился скрипач. – Для вас сколько взять, две?
– О, свой пацан! Стой, я не пойму, ты мне, что ли, выкнул? Ну ты даешь! – крепыш Гарик хлопнул скрипача по плечу, тот чуть соседний столик не снес. – Ой, братан, извини, я ж не привык, что вы, музыканты, ну прямо как… Садись. И ты садись, чего смотришь, сытый ты наш!
Они расположились вокруг круглого столика, Гарик начал:
– Короче, условия такие…

Покинули они кафе расстроенными.
– Андрюха, не переживай, мы его надуем. Делиться, конечно, придется, тут уж ничего не попишешь, но я коробочку подменю, как только…
– Нет.
– Что нет?
– Я не люблю врать.
– Чего? А когда тебя грабят, это ты любишь?
– Я сказал, мы врать не будем. Раз тут такие порядки, значит, делиться.
– Вот ты!.. То дважды два ему не вдолбишь, а тут… не, ну ты конкретно кукухой поехал, гений!
– Пошли работать.

Дело близилось к вечеру, доход был отличным.
– Ого, нехило для первого раза! – подсчитывал барыши Костик, шустро выгребая деньги из коробки. – Держи, это твоя доля, это моя, а это… нет, жирно ему будет, лучше вот так.

Андрей начал возмущаться, что делать нужно так, как договорились. Костик поднялся, принялся доказывать, но не успел. Сзади на плечо ему легла чья-то недружелюбная рука. Филимонов резко обернулся и увидел перед собой крепыша вида уличной шпаны.
– Я от Гарика. Бабки сюда!

Прищур, голова чуть набок, кулаки набиты не на шутку, плечист. Костик пасанул и скоренько отдал все по договоренности. Незнакомец привычным жестом упрятал деньги, сплюнул прямо перед ногами одного из музыкантов, другому протянул руку, после испарился.
– Эх, черт, не вышло! Ладно, в следующий раз еще что-нибудь придумаю.
– Какая у них цена? – спросил Андрей.
– Чего? Такса что ли? Фиксированная.
– Какая.
Костик сказал.
– Будем платить.
– А если не заработаем столько?
– Будем больше работать.

Скрипач хотел сказать спасибо, но почему-то передумал, быстро собрал манатки и, не попрощавшись, ушел в сторону метро «Арбатская».
– Вот ты, чудик, реально не в себе! – сказал вслед Костик, довольный хотя бы тем, что часть гонорара Андрея он все же умудрился себе заныкать. – Так, теперь можно и пивка. О нет, только не здесь!

Андрей остановился возле метро, отыскал таксофон, долго копался в карманах, затем в футляре скрипки, наконец нашел смятый листок с номером.
– Алло, здравствуйте! Алло, слышите меня? Это Андрей! Скрипач. … Узнали? Здорово, спасибо!

И замолчал, не зная, что говорить дальше. Он мялся с ноги на ногу, обнимаясь с трубкой, а после решил выдать как есть:
– Извините, я не умею приглашать на свидание, но хочу. Можно?

Ответ был мил и следующего содержания:
«Другому бы отказала, но вам не могу».

Та симпатичная девушка, которая предложила ему мобильный возле больницы, оставила свой номер. Звали ее на редкость красиво – Виорика.

– Привет!

На следующий день состоялось их свидание.
– Здравствуйте… спасибо… спасибо, что пришли.
– Почему вы такой взволнованный?
– Не знаю, – ответил скрипач, краснея.
– Ну тогда начнем?
– Чего начнем?
– Гулять, если нет возражений или других предложений.
– Нет… предложений… возражений.

Ее отец – иностранец, при упоминании мамы у ранимой Виорики сразу же накатывались слезы.

– Значит, ты учишься в консерватории, да еще и у самого знаменитого педагога, так?
– Да.
– Здорово! Я очень люблю музыку, но сама играть ни на чем не умею. Тебе будет со мной неинтересно.
– Неправда, очень интересно, уже… а тебе?
– Мне?.. Ну я же приняла приглашение на свидание.
– Спасибо. Я постараюсь… я не подве…
– Чего постараешься?
– Я… я не разочарую.
– В чем, Андрюша? – засмеялась Виорика. – Слушай, ты такой замечательный, ни на кого в мире не похож.
– Я не обману, не обижу.
– О боже, он прелесть! Андрей, чем ты можешь меня обидеть, я была замужем, меня уже любили и… обижали.
– Замужем?
– Да. Все, заканчиваем свидание?
– Нет-нет, я просто удивился.
– Чему?
– Вы такая молодая.
– Согласна, там только старухам место.
– Где?
– Замужем. Потому я быстро и передумала, буквально меньше года. Детей нет.
– А муж?
– Я его не помню.
– А почему ты плачешь?
– Я не плачу, с чего ты взял?
– У тебя вот здесь заблестело.
– Тебе показалось.
– У меня хорошее зрение.
– В тебе все замечательно, – совсем тихо произнесла Виорика.

. . .

© Алексей Павлов «СКРИПАЧ»
Написано в 2011г.
Новая редакция 2021г. 
ISBN 978-5-9907791-1-2

Добавить комментарий

12 + 8 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.