Скрипач (Часть 1)

Роман Алексея Павлова

«Скрипач» – роман жестко-криминального жанра. Место и время действия – Россия, Москва, рубеж веков. Центральная фигура – неуклюжий скрипач, гениально одаренный музыкант, блиставший в залах Московской государственной консерватории, уверенно выходивший на мировой музыкальный олимп. 

Часть 1

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2021г.

ИД «Лит-Издат»

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-1-2

Скрипач

Часть 1

Воскресным утром на пороге появился дядя Петя – большая радость для Андрюши, обожающего своего крестного. А еще в присутствии дяди он ощущал себя увереннее в этом странном мире.

– Привет, крестничек! – дядя Петя вскинул щупленького мальчишку вверх. – Ух, большой какой стал!
– Да! Я уже на первом курсе, дядь Петь!
– Да ты что, прошел?
– Взяли почти без экзаменов. Нет, экзамены, конечно, были, но это так.
– Хвастун, – улыбнулась Вера Эдуардовна.
– Почему хвастун, мам? Я старался, много занимался!
– Молодец-молодец! – поддержал дядя Петя. – Репиным будешь!
– Ой, дядь Петь, не притворяйся, будто не знаешь, кто такой Репин.
– Знаю, конечно, племяш, знаю, – примирительно кивнул тот. – Тогда Бахом или Моцартом, идет?

Дядя Петя, двоюродный брат Веры Эдуардовны, добрый малый чуть за сорок. Он обладал всеми атрибутами хорошего колхозника от современности: широкой красноватой физиономией, извечной небритостью, усами, плохо мытой головой, приличным пузом.

Дядя Петя был владельцем захудалого придорожного шиномонтажа и всегда считал, что от правильного мужика должно нести табачком, винцом, потом и мазутом. Но племянник понятие «нести» заменял на «вонять», тем не менее дядя классный, и Андрей всей душой к нему тянулся.

– А куда мамка-то подевалась? А, вон, появилась, наконец. Привет, сестра!
– Привет.
– Как вы тут?
– Нормально, как видишь.
– Вижу!
– Проходи, что стоишь в проходе.
– Сейчас.
– Есть будешь?
– Буду!
– Суп из сайры и картошка с капустой.
– Не густо. Ничего, я вам кое-что прихватил. На вот, держи!
– Спасибо. Мой руки.
– Сейчас. Эх, пожрать – оно завсегда приятно! А хорошо – особенно. Где полотенце-то?
– На батарее.

Поднабив рабочее брюхо, Петр закурил. Вера Эдуардовна возмутилась, табачный дым она переносила тяжка.

– Открой окно, – отмахнулся братец, – так-так, а ведь у тебя подоконник прогнил. Да и вообще новые окна не мешало бы поставить.
– Петь, мы концы с концами не сводим, до окон мне. А тут еще за новую скрипку платить да платить. Повезло, преподавательница порекомендовала, у кого купить, мы хоть уверены, что инструмент хороший. А то выложила б столько денег.
– Вер, ну сдалась вам эта скрипка!
– Что значит сдалась? Сын играет, ему нравится. Может, и правда большим музыкантом вырастет. Да и куда ему идти с его здоровьем. Слабенький он у меня.
– Тем более скрипение надо послать. Ну поиграл пацан в детстве, достаточно. Он уже взрослый, пора и о жизни подумать, о будущем. Ему бы профессию правильную выбрать, доходную, да спортом подзаняться. Мужик растет, а как домашнее растение, ну вправду, Вер!
– И какую профессию? Шиномонтажника? Гайки крутить да колеса тягать, по уши в мазуте?
– Зато копейка каждый день! И сыт, и пьян, и нос в табаке. А карман при деньге! Вон вчера две косых на каждого чистыми за сутки – нормально!
– Очень чистыми, – усмехнулась Вера Эдуардовна, оценив внешний вид братца. – Рубашку-то когда последний раз стирал?
– Ладно тебе, я рабочий человек! Вер, что-то мне твоя бледность не нравится, показалась бы врачам.
– Уже сто раз у них была.
– И что говорят?
– Ничего. Толкового. Мне бы вот с сыном разобраться, с его здоровьем.
– А что с ним не так?
– В общем плане вроде бы все нормально, но один доктор сказал, что-то с нервной системой, отклонения какие-то серьезные. Он там написал, но сам черт голову сломит.
– Что это у моего крестника с нервами? Может, у этого доктора что-то с мозгами?
– Прекрати, Петя. Наши врачи не ангелы, конечно, но и других нет. Какие-то у Андрея рефлексы странные, симптомы. Обследоваться нужно.
– Да нормальный пацан! К этим врачам как придешь, сразу все симптомы выявляются. Они тебя на деньги разводят, Верка! Говорю, отдай пацана в спорт и через годик ты его не узнаешь! Хорош на балалайке-то скрипеть и день и ночь! У меня друзья есть. Пристроим в хороший спортзал, договорюсь, чтобы с парнем отдельно поработали, особенный он у нас. Укрепит мышцы, сам весь окрепнет, вот тогда и рефлексы в норму придут. Видишь, я вон!..
– Пузо вижу.
– Не подтрунивай, сестра, мне лет-то уже сколько! А в юности каким я был, помнишь?
– Помню, как ты вечно в милицию попадал.
– А это уже другое дело.
– Ноги оттуда растут, из спорта твоего. Уж лучше музыка. Выбрал он свою дорогу, Петя, пусть уж теперь идет до конца. А я как смогу поддержу.
– А дальше что, Вера?
– Консерватория. Стоп, давай только без шуток твоих и прибауток!
Петр принял более серьезный вид, заметил:
– А ты знаешь, сколько эти «консерваторы» получают? На дворе новый век, а профессорам жрать нечего. Куда пойдет он после твоей консерватории? Скрипеть в музыкальную школу?
– Частные уроки. И почему в школу? В училище, колледж.
– Полны газеты объявлений частных уроков, на любой тебе вкус и кошелек. А клиентов мало! Нет, сестра, это не дорога в жизни. Несерьезно!

Пока они судачили, Андрей успел часик поиграть на скрипке, закрыв все двери.
– Во, видала? – сделал кислую физиономию Петр. – Дрынь да брынь! Соседи еще не воют?
– Это вообще отдельная тема.
– Что, уже?
– Не то слово. Ладно, бог бы с ними.
– Я их понимаю. Такую плесень каждый день слушать, с ума можно поехать. Вера, время тяжелое, человек должен идти туда, где деньга платится, а мужик особенно. Ему скоро свою семью кормить, а он что, так и будет дрынь да брынь?
– Хватит, Петр, надоел уже со своими нравоучениями. Не стану я сыну перечить.
– Так, понятно, с вами, бабами, никогда не договоришься!

Петр, довольный плотным обедом, поднялся из-за стола, пару раз хлопнул себя по набитому животу, потянулся, пошел к племяннику.
– Ну что, со мной поедешь? – приоткрыв дверь в зал, спросил он юнца со скрипкой в руках.
– А возьмешь, дядь Петь? – озарился тот.
– Конечно, возьму. Собирайся!

– Куда это вы собрались? – поинтересовалась Вера Эдуардовна, пока еще не решившая, отпускать сына или пусть дальше занимается.
– Мам, можно?
– Ну езжайте, только не долго.
– Племяш, а балалайку-то зачем с собой берешь? – смеялся Петр. – На базар заедем, шапку положим?
– Если придется тебя ждать, я позанимаюсь.
– Где, елки-палки?
– Мне все равно, я везде могу.
– Да ты смеешься, что ли? Знакомые увидят, век хохотать не перестанут! Все-все, не обижайся, племяш, хочешь, бери свою музыку, только скажу сразу, трындыкать на ней будет негде.

Когда они подошли к автомобилю, Андрюша, открыв дверцу, спросил:
– Дядь Петь, а ты в этом году ее еще не мыл?
– Она чистая.
– Ой, а внутри-то!..
– Племяш, это не мерседес, а рабочий автомобиль!
– А где задние сиденья?
– Снял.
– Зачем?
– Я полтонны картошки сюда уместил, ты бы видел!
– Нет, не хочу. Мы ее по два килограмма покупаем.
– А зря! Сразу запастись побольше, потом не тужи ни о чем. Так, давай, Андрюха, прыгай вперед, чистоплюй маменькин! Ты только не того, я по-свойски, по-доброму!
– Я не обижаюсь, дядь Петь!

По пути они заехали в дядин шиномонтаж, где все было в мазуте, табачном дыму, и смрад из доброй матерщины витал по всем углам.

– Дядь Петь, а что они все так ругаются, у вас серьезные проблемы?
– Наоборот, от радости. День прибыльный!
– А ругаться зачем?
– Это мы так разговариваем, племяш!
– А нормально общаться не пробовали?
– Знаешь, как-то не выходит. На родном привычнее. Так, мужики, немного поубавили!.. Того… со мной не совсем взрослый пацан!
– О, кого видим! Заходи, Андрейка! Ну проходи же, хрен ли в дверях торчишь как не свой!
– Мужики, кранбалку в сторону немого, а то еще по башке на хер уе… попадет, в общем!

– Ну вот так совсем культурно, – заметил дядя Петр, – идем, племяш, тут все свои!

. . .

Уже в середине первого курса музыкального училища юного скрипача Андрюшу Прокофьева заметили все. На сцену он ворвался как вихрь, эмоциональная буря, завоевывая публику нестандартной игрой, свежестью, новизной. Но помимо яркого таланта, также все приметили и бросающуюся в глаза неуклюжесть музыканта, своеобразную разбалансированность, но только когда в его руках не было скрипки. Тем не менее ни у кого не было сомнений, что этот юноша на пути к вершинам славы.

Учился звездный мальчик несколько однобоко, как часто в таких случаях и происходит. Помимо необходимых усердий в теории музыки, он все свободное время посвящал только одному – игре на скрипке. На остальные же мало профильные или вовсе не профильные предметы музыкант не обращал внимания, часто их попросту пропускал.

– Девочки, вы Прокофьева видели? Его нет уже третье занятие подряд!
– Наверное, опять класс свободный нашел и занимается.
– Фанат, когда играет, обо всем на свете забывает, о времени тоже.

Безусловно, педагоги очень тепло относились к скрипачу и за большие успехи по специальности многое ему прощали. Преподаватель Андрея, он же и заведующий струнно-смычковым отделением, понимая, кто попал к нему в класс, отнесся к студенту со всей серьезностью и осторожностью. Руки от чрезмерных усердий легко могут быть переиграны, и тогда на сольной карьере ставится крест.

– Андрей, ты уже взрослый, должен понимать, – нравоучал преподаватель, в очередной раз пораженный, какой объем материала ученик успел подготовить к уроку. – Вот обычное дело, когда только и повторяешь: нужно больше заниматься, надо много заниматься. Но в твоем случае я опасаюсь за твои руки. Ты уж не подведи нас всех. Понимаешь, о чем я?
– Д-да… конечно, пони-маю…
– Спокойно-спокойно. Итак, для следующего раза достаточно будет только первой части сонаты, хорошо? Первой!

Отдельной незадавшейся темой для Андрюши оказался урок физкультуры. Данный предмет преподается и в музыкальных заведениях, более того, в среде музыкантов можно запросто встретить даже профессионально подготовленных спортсменов, но, конечно же, это не про студента Прокофьева.

Он появился, рассмешил всю группу и физрука, пробежав метров пятьдесят или сто по хорошей погоде, рухнул под куст и заявил, переводя дух:
– Все, больше… больше не могу. Звоните… маме… фу-ух…

В следующее занятие по физкультуре, которое Прокофьев посетил только через полтора месяца, он кое-как по шведской лестнице взобрался на перекладину. Для оценки «хорошо» ему было необходимо подтянуться хотя бы два-три раза и можно с раскачкой – физрук зачтет. Но Андрюша не только подтягиваться, наотрез отказался слезать обратно вниз, неожиданно испугавшись высоты. Снимали бедолагу все вместе и крайне осторожно – звезда как-никак.

Но при всех незначительных издержках, в этих стенах музыкант чувствовал себя лучше, чем где-либо еще. Плохо ему во внешнем мире, очень плохо, а здесь он воспринимался таким, каков есть, и, что еще важнее, его по-настоящему ценили, любили и даже берегли.

. . .

Пришло время, и на авансцену выходит другой главный герой, героиня, девушка, не просто своеобразная и по-своему незаурядная, но и очень привлекательная. Природа не обделила ее всякими дарованиями, главное и разящее из которых даже не красота.

– Привет. Можно присесть?

Дело обстояло в студенческой столовой.
Андрюша, жуя, закивал, хотел подняться, но засуетился, загремел стулом, чуть не подавился.
– Боже, что с тобой?

Она, подобно другим, также давно приметила, что с этим молодым человеком не все в порядке в плане координации и общей манеры поведения, но столь неожиданная реакция на ее тихое появление смутила конкретно.
– Если не хочешь, я сяду в другом месте.
– Нет-нет… да… нет, садитесь!..

Итак, Альбина Рутберг.

Скрипачка, однокурсница. Пока совсем юная, в жизни неопытная, но выдержанная и очень наблюдательная. Как музыкант она ноль, что совершенно не огорчало девушку. И столь оригинальный скрипач попал в ее поле зрения уже в начале учебного года. Попал, и теперь она начинала его выцеливать, пока даже не понимая, нужно ли ей это или так, хотя бы навык обкатать.

Не сказать, что Рутберг красавица, но однозначно обладательница очень индивидуальной и легко запоминающейся внешности. Большинство окружающих она отпугивала своим невозмутимым взглядом, в котором природой взращен неприкрытый цинизм. Студенты держались от нее на некоторой дистанции, что вполне устраивало Альбину.

Она капризна, но ровно настолько, насколько нужно ей самой. Не раз доводила до срыва поклонников, тех, кто рискнул испытать судьбу, а также до края терпения собственных родителей, спокойно и выверенно настаивая на чем-то своем. И почти всегда добиваясь желаемого.

Сейчас в столовке девушка с подносом в руках все же присела возле скрипача, который спешно поглощал зыбкий обед, вечно стараясь побыстрее отделаться от всего, что не касалось музыки.
– Ой нет, пересядь сюда, пожалуйста! Извини, тут скрипка.
– Но я не села на нее. Стульев хватает.
– Ты что?!
– И, кстати, поздоровалась.
Скрипач облился компотом.
– А?..
– Я поздоровалась с тобой.
– Ах да, извини! Здр… здрасте.

Теперь тарелка со вторым блюдом едва не оказалась у парня на штанах.

Она смотрела на него, не зная, о чем говорить, но не проблема, Альбина сориентируется.
– Как дела? – хоть что-то нашелся спросить скрипач.
– Нормально, – отвечала она, неспешно приступив к обеду. – Ты был на музыкальной литературе?
– Нет… не хочу, занимался.
– Училка сказала, что пожалуется на тебя в учебную часть, ты постоянно пропускаешь ее занятия, – Альбина нарочно использовала фамильярность.
– Какая училка? Преподаватель?
– Пусть преподаватель.
– Так нельзя говорить. Хорошо.
– Что хорошо?
– Может пожаловаться. Учительница права, мне сказать нечего, – отвечал скрипач, ероша волосы.
– А тебе и не нужно ничего говорить. Ты вон какой!
– Какой?
– Талант. Или станешь в скромность играть?
– Во что? Нет, не стану. Я люблю скрипку.
– Я тоже ее люблю, но не получается.
– Почему?
– Не знаю, – пожала плечами девушка.
– Мало занимаешься.
– Пыталась много, тоже бесполезно. Столько усилий, а по специальности вместо тройки четверку получила. Неравноценный обмен.
– Обмен?
– Стараний вагон, а польза где? Зачем напрягаться?
– Я тебя не понимаю. Если ты хочешь хорошо играть, то надо… сейчас, извини… надо даже не заниматься.
– А что?
– Жить, жить в музыке. Музыкой.
– Ой как это все сложно у вас у талантов. Я лучше что-нибудь придумаю.

Андрей параллельно размышлял о чем-то своем далеко-музыкальном, потому иногда отвечал невпопад.

– Ты возьми одну ноту и держи ее… долго… пой… так, чтобы голос инструмента тебе самой вот сюда попал. Держи ноту, пока не… не знаю.
– Одну ноту? – улыбнулась девушка. – Держать? Ты нормальный?
– Говорят, не очень.
– А мне кажется, неправильно говорят.
– Правда?
– Что они все понимают? Хорошо, давай дальше, держим одну ноту до посинения и?..
– Потом вторую, третью, и вот уже фраза. В ней богатство. И почему посинение? Опять не понимаю.
– Какое богатство? Где и сколько?
– Бесконечно. Сколько ты сможешь найти.
– Так, дошло, здесь медицинский случай. Слушай, Андрей, а кто твой любимый музыкант?
– Кисин.
– Кто?.. А… Так он же пианист?
– Ты спросила про музыкантов. Мне все равно, на чем он играет, главное как.
– И как играет пианист Кисин?
– Честно?
– Конечно, мне врать бесполезно, поверь.
– Почему?
– Сколько себя помню, всегда учусь разгадывать чужую ложь и использовать свою. Тренируюсь каждый день, не меньше, чем ты на скрипке. И?..
– Что и? Ты меня запутала.
– Я про знаменитого пианиста.
– А… как играет?
– Угу.
– Ужасно.
– Чего?.. – теперь Альбина своим компотом чуть не подавилась, улыбнулась, отметила, что юноша удивить способен.
– Иногда ужасно, – пояснил скрипач. – Но почему-то этого почти никто не слышит.
– Фальшиво?
– Нет, что ты!
– Своеобразный взгляд на мирового пианиста, – Альбина видела, что музыкант не притворяется.
– Нет-нет, не подумай, обычно он играет очень хорошо, но это неинтересно. А иногда просто гениально. А иногда… мне так обидно.
– Ты много раз был на его концертах?
– Я кассеты слушаю. Много.
– Можно я не буду прикидываться умной?
– Что?
– Разреши мне быть честной перед тобой.
– Разреши? Я?..
– Ну кто здесь мужчина, не я же. Не въезжаю, правда. Можешь объяснить?
– Стой, ты меня совсем запутала.
– Ничего, главное, я сама не потерялась. Про Кисина можешь объяснить?
– Могу, – ответил скрипач, отодвигая в сторону столовые приборы. – Смотри, он играет действительно гениально. А когда в следующий раз что-то исполняет очень хорошо, то слушать уже невыносимо. Потому что это всего лишь… правильно, как надо.
– Хм.
– А еще мне кажется, что он сам часто недоволен своим исполнением.
– По-моему, это обычное дело.
– Нет, я о другом. Он хотел донести до слушателей иное, не то, что они услышали. Он это понимает, потому что… это он, а не кто-то обычный.
Альбина призадумалась, забыв немного про обед, поинтересовалась:
– Андрей, а ты случайно не того?
– Да, я знаю.
– Ой, прости, я не это хотела сказать. Понимаешь, когда Кисин выходит играть на бис, то выглядит очень даже счастливым человеком – еще бы, такой успех.
– Тогда ты глухая.
– Спасибо.
– Вот послушаешь его через несколько лет, много лет.
– Что изменится в его исполнении чего много лет? Он станет играть еще лучше?
– Иначе. Ему будет легче доносить до слушателя то, чего хочет. Ну, кто сможет его услышать, конечно. Для этого ему даже не придется давать большие концерты, возьмет лишь несколько нот, одну-две фразы, и все будут замирать.
– Только ты.
– Почему?
– Ты и еще несколько человек.
– Но почему?
– Потому что не только я глухая, Андрюша.
– Что?
– Мы еще и нормальные, в отличие от вас.
– От нас – это от кого?
– Хорошее у нас получилось знакомство. Ой, и, кажется, я наелась. Ладно, спасибо за компанию.
– Нет, стой! Идем!
– Куда? – опешила Альбина, краем глаза фиксируя, с каким любопытством за ними следят студенты за соседними столиками.

Скрипач резко поднялся, что-то опрокинул, чем-то облился, ничего этого не заметил, даже добрых насмешек со стороны, схватил девушку за руку и потащил за собой.

– Ого, а говорите, он тихоня, – некто.
– Интересно, он куда ее повел?
– И зачем?.. – некто с усмешкой.
– Дураки! – заявила миловидно-правильная студентеска, сама не менее любопытствующая.

– Куда ты меня тащишь?

Но скрипач не спешил с пояснениями, надежно удерживая в одной руке футляр со скрипкой, другой продолжая крепко сжимать ладонь Рутберг и тянуть ее за собой. На лестничных пролетах все останавливались в недоумении.

Музыкант открыл двери первой аудитории:
– Ой, извините!
Второй:
– Простите, пожалуйста!
Третьей:
– Вот, свободно. Заходи!

Он втолкнул девушку внутрь, затем пропихнулся сам, ударившись об косяк.
– О, так я же здесь и занимался, это наш класс.

На тумбе старенькая магнитола, кассета внутри, скрипач нажал «пуск». Девушка сразу же запротестовала относительно прослушивания кислых симфоний, они ей совершенно не в кайф, но музыкант готов был с кулаками на нее наброситься, чтобы не нарушала тишину.

Она смотрела на него и думала: он реально настолько гениален или медицина здесь точно бессильна? Ответа не нашла, здраво рассудив, что времени на размышление у нее предостаточно.

Он нажал «стоп» и ринулся комментировать:
– Слышала? Ты слышала?
– Да. Чего?
– Как чего?
– Рояль слышала.

Скрипач хотел назвать ее дурой, но не рискнул, вдруг еще драться бросится, он ведь с ней может и не справиться – девчонка немного спортивной внешности.
– Андрей, что я еще должна была услышать?
– Фразы!
– Какие? Там только музыка!
– Му-зы-каль-ные!
– Ну это я понимаю, красиво звучит.
– Ты не заметила, как он их строит? Как ведет?
– У-у.
– Слушай еще раз!
– Не хочу.
– Молчи!
– Хорошо.

– А теперь услышала?
– Наверное.
– Сейчас, подожди.

Он взял скрипку и с необычайной легкостью воспроизвел мотив фортепианной музыки.

Затем повторил его трижды, заключив:
– Нет, я так не могу!
– Чего не можешь?
– Повторить не получается, как у него.
– А по-моему, одинаково. Только там фо-но, а тут скрипка.

Смычок скрипача снова коснулся струн, и полилась череда мелодий, фраза за фразой.

– Ну? А теперь поняла, уловила?
– Что именно, Андрей?
– Как гениально он создает музыкальный образ, и как бездарно получается у меня.
– Совершенно нет разницы, что там, что тут. Ты, кстати, отлично подбираешь на слух.
– Ду-ура!

Другому бы Рутберг от души влепила по физиономии, но, созерцая перед собой воспаленный взор чокнутого скрипача, она оказалась обезоружена.
– Еще сыграть?
– Спасибо, хватит! Вы тут все с ума посходили на своей музыке. Мне пора.

Рутберг не скрипач, и вообще не музыкант, хотя вполне неплохо волочила смычок поперек струн, которые издавали скрипения на твердую троечку по меркам сего музыкального заведения.

А Андрей, огорченный, не понимал, почему другие слышат, что и как он исполняет, а эта глупая сокурсница нет. Необъяснимое дело!
И принялся снова заниматься.

Через какое-то время двери открылись, вошли преподаватель и незнакомый студент. Андрею пришлось освободить класс, поблагодарив, что ему предоставили возможность здесь достаточно долго позаниматься.

– Давай-давай, Прокофьев, ты только старайся! – весело отвечал педагог, провожая чудака взглядом.
– Спасибо вам еще раз!
– Не за что, Андрюша!

Двери закрылись, и педагог попросил ученика начинать. Тот и начал. Скрипеть.
– О боже! – взмолился преподаватель.
– Я же не ошибся.
– Лучше б ты ошибся.
– А этот ваш гений тоже часто лажает.
– Пока да. Но уже реже. Скоро не будет совсем.
– Прямо так и скоро.
– Очень. Тебе, лентяй, за всю жизнь не добиться того уровня, который он еще в музыкалке прошел. Давай сначала. И выпрямись! Локоть выше! Плечи расправь, расслабь! О-ой!..

Внизу Андрей снова встретил Рутберг. Они вышли на улицу и медленно брели какое-то время вместе.
– Ты обиделся?
– Что?.. А… нет…
– Мне кажется, ты можешь что угодно простить, но только не на тему музыки.
– Простить? Чего простить? Кого?
– Я так, скрипач, никого.
– А…
– Ага. Скажи, я действительно глухая?
– Нет, что ты!
– Врешь. Ну скажи.
– Ну… если только совсем немного.
– Опять неправда.
– А почему ты смеешься?
– Это так здорово!
– Чего здорово? Быть глухой?
– Да. И слепой. Чтобы поменьше глупостей слышать и идиотов видеть.
– Не понял. Каких глупостей? Каких идиотов?
– Разных.

Через несколько минут.
– Андрей, ты куда? – спросила девушка, когда тот неожиданно развернулся и собрался идти в обратном направлении.
– В училище.
– Зачем? Мы только оттуда.
– Я совсем забыл, преподаватель один заболел, класс точно свободный будет, можно позаниматься.
– Андрей, ты ненормальный?
– Да.
– Да?..
– Я хочу играть! Почему сразу ненормальный? И вообще, зачем ты здесь?
– Где?
– Пусть бы вместо тебя был тот, кто тоже хочет играть, учиться! Но ты влезла и заняла чье-то место.
– Ты уже назвал меня сегодня дурой, может, достаточно?
– Нет. Ты вон какая!..
– Какая?
– Ну, это… красивая.
– Ого, что ты способен замечать, оказывается!
– Что у меня, глаз, что ли, нет?
– Я думала, только уши. Я знаю, Андрей, что я красивая, и что?
– Пошла бы на… на юрис… юристику!
– Чего?!

Альбина расхохоталась.
– Это же сейчас модно. А ты пришла сюда и валяешь дурака. Как тебе не стыдно?
– Прокофьев, ты в своем уме или прикидываешься?
– Все, я пошел.
– Ну иди. И знай, не все такие таланты, как ты, не надо осуждать!
– И не все такие бездельники, как ты! – уходя, отмахнулся скрипач, крепко сжимая под рукой скрипичный футляр.

Такого к себе отношения Альбиночке испытать еще не доводилось.

Заниматься музыкант закончил поздним вечером, едва успев на последнюю электричку. Домой он явился, покачиваясь из стороны в сторону от усталости, но крайне довольный.
– Сынок, я же волнуюсь!
– Мамочка… я занимался! Много. Прости!
– Знаю-знаю. Никто в электричке не приставал?
– Где? Я не видел. Ноты разбирал. Смеялся кто-то рядом, но я не обращал внимания.
– Ноты разбирал, гений ты мой. Пошли есть.
– Не хочу.
– Идем.

– Мам…
– Что, Андрюша?
– Ты очень бледная.
– Тоже устала. Не тебе же одному с утра до ночи трудиться.
– Я пока не работаю. Только учусь. Но скоро начну.
– Успеешь. Мой руки и за стол.

В один прекрасный день Андрей приболел, и мама не разрешила ему ехать в Москву в музыкальное училище. Оставшись дома, он, кашляя и чихая, навел банку чая с вареньем, достал скрипку и приступил к занятиям.

Играл музыкант полчаса, час, затем по батареям застучали соседи. Андрей прервался, но вскоре продолжил, рассудив, что соседям, значит, можно по ночам орать и врубать музыку, целыми днями пилить, сверлить и колотить, тогда почему ему нельзя заниматься всего лишь музыкой?

Грохот по трубам усилился, явно стучали из одного источника, из квартиры сверху. А затем стала доноситься брань до одурения.

Так продолжалось несколько дней. Злость соседей нарастала, по возможности равнодушное к этому отношение тренировалось параллельно беглости пальцев.

Сосед сверху – Витёк.

Своего рода злобный алкоголик, пакостный и омерзительно сквернословящий всякий раз где надо и нет. Всегда либо пьян в стельку, либо хорошо подпит.

Еще сосед из верхней квартиры – большой любитель задирать любого, кто не может дать отпор, – герой сего времени, в общем.

– Верка!

Вера Эдуардовна, возвращавшаяся домой, вздрогнула, обернулась в сторону лавочки.

– Чего, не признала, что ли? Сосед твой, тьфу.
– А чего ты плюешь, сосед?
– Я не на тебя. Пока. Слушай, мне скрипун твой уже в печенках, ты в курсах?
– Моему сыну заниматься нужно.
– А мне до фени! Сказать ясней или так поймешь?
– Ясно. И что?
– Вот тебе и что! Люди отдыхать должны, а не скрипение ваше слушать!
– Витя, а ты с себя начни.
– Чаво?
– Ничаво. Еще попроси тех соседей сбоку и тех тишину соблюдать. В сквере пьянчуг ночных разгони, а то ведь они прямо до утра орут как ненормальные.
– Ну ты поучи меня, да? Сказал, чтобы скрипеть отпрыск твой прекратил! Выполняй!

Вера Эдуардовна решила все же мирно урегулировать спорный момент.
– Витя, давай по-хорошему.
– Ну?
– Без ну.
– Нальешь, может?
– Может, и налью.
– А еще что предложишь?
– Огурец.
– О-гу-рец! Огурец, знаешь, у меня…
– Тьфу ты, бестия! Витя!
– Ну?
– Я же не предъявляю тебе претензии, что у тебя у самого в квартире каждый день бог знает что творится. И все как-то по ночам. А тут, видишь ли, музыка среди бела дня помешала? Хорошо, скажи, когда ты отдыхаешь, и Андрюша в это время играть не будет. И вообще, он много занимался дома, пока болел, а так все время проводит в училище в Москве.

Витёк под любым соусом либо хамил, либо пошло подтрунивал над Верой Эдуардовной.
– Ну так как насчет огурца, Верусь?
– Да отстань ты! – сказала она от безысходности, понимая, что с дерзким пьянчугой разговаривать не о чем, договориться никогда не удастся. Будь как будет.
– Ты куда заспешила-то? Сядь!
– Пошел ты!
– Чаво?! Пошел?! Ты на кого пасть-то раскрыла?! Да я тебя!.. Скажу кому надо, мы тебя!.. Посылать она еще будет, ишь!

Разного рода оскорбления сыпались ей вслед.

Конфликты с соседями Виктор имел постоянные, но задирал он, естественно, тех, кто не мог ему противостоять. Иным же предлагал совместно выпить, угощал, а перед кем-то даже лебезил.

Но выпить у него получалось лишь с подобными себе или с отъявленной местной шпаной.

Вскоре от Виктора окончательно ушла жена, уставшая держать на своей шее такого бугая, и брошенный муженек, возненавидевший весь женско-предательский мир, подался в разнос. Теперь он постоянно раздражен, потому как и кормить и поить себя приходилось самому. Квартира же быстро превратилась в притон и прокуренный гадюшник.

Главным раздражителем для Виктора стали соседи снизу – Верка с проклятым сынком-скрипунком. Особенно после…
– Вер!
– Чего тебе?
– Идь сюда! Сядь.

Вера Эдуардовна присела на отдаленном расстоянии.
– Садись ближе, не кусаюсь.

Она чуть приблизилась – приятного мало, перегар еще тот и вонь недельного пота.
– А ты сегодня неплохо выглядишь, Витя, – дипломатично отметила Вера Эдуардовна, сравнив про себя нынешний облик соседа с его более привычным состоянием «в соплю».
– Нравлюсь?
– Всегда приятно видеть трезвого человека. А если это мужчина…
– А если мужик?
– А какая разница?
– Есть разница. Муж-счи-на – хрень культурная! А мужик! Во! Видала? Сила! Так нравлюсь?
– Трезвый – да.
– Тогда пойдем?
– Куда?
– Как куда? Сама же сказала, что нравлюсь.
– Постой, Витя, если я сказала, что ты сегодня хорошо выглядишь, зачем же куда-то идти?
– Обмоем наше знакомство, так сказать. Посидим по-тихому, словцом хорошим перебросимся. Я же не кусаюсь, Верусик.

Он развязно взгрузил лапу Вере Эдуардовне на колено, плотно полез выше.

И получил увесистую оплеуху.
– Ах ты, сс!.. Да я тебя, падлюка! Ты у меня, да вместе со своим сосунком!..

Противостояние началось. Примирением не веяло даже на самых отдаленных горизонтах.

Когда Витёк был не окончательно пьян, видя Веру Эдуардовну, он пошлил, но меру все же помнил. Когда окончательно – материл безбожно, унижая и грозясь изнасиловать.

Не выдержав, Вера Эдуардовна обратилась к участковому. Но лучше бы киллеров наняла, нежели додуматься до такой наивности и пойти к очередным хероям сего времени.
– Гражданочка, так чем ваш сосед вам угрожает?
Женщина смущалась.
– Он меня оскорбляет, обещает…
– Обещать – еще не значит…
– Послушайте, этот человек не первый раз грозит мне насилием.
– Каким?
– Вам прямо сказать?
– Разумеется, мы же должны знать, на что вы жалуетесь.

Вера Эдуардовна закрыла глаза и произнесла неприятные для себя слова, которые она никогда в жизни не произносила.

Участковый, краснея не от стыда, едва держался от смеха и уже спешил закончить, дабы поскорее с дружками пиво налить – будет вечером над чем похохотать.
– Хорошо-хорошо, гражданочка, гм-гм, извиняйте. Так, надо мне наведаться к вашему соседу.
– Поможете, правда?
– Разберемся.

Иногда складывается впечатление, что когда подобные экземпляры снимают на ночь штаны, то супругам, если таковые имеются, также говорят – разберемся.

Страж местного порядка наведался к Виктору, где угостился водочкой и быстренько забыл о жалобе женщины, что-то в своей макулатуре отписав.

Когда довольный Витёк в очередной раз от души обласкал ненавистных ему соседей, Андрей предложил:
– Мам, давай скажем дяде Пете.
– Ни в коем случае! – строго-настрого запретила Вера Эдуардовна.
– Почему?
– А что дядя Петя сможет сделать?
– Дать по голове этому нахалу.
– Сынок, так нельзя. Мы доставим больших неприятностей дяде Пете.
– Но почему?
– Между ними возникнет конфликт, до добра он не доведет, а что потом?
– Этот наглый дядька заткнется, – сердился Андрюша.

Последнее время мать стала замечать, что вместе с тем как сын взрослел, в нем начинали прорисовываться несколько странные черты, радикальные. С одной стороны, он, конечно же, мальчик-паинька, музыкант. А с другой, вот вам, пожалуйста:

– Мам, это совершенно не важно, что будет потом! Нельзя никого оскорблять! Человек должен уважать других, а не обзывать. Ненавижу такого! Хочется взять кирпич и как дать ему по голове!
– Сынок!

В другой прекрасный день Андрей, опять оставшись дома один, стал заниматься. Стоило ему начать, и тут же через стены послышался благой мат в адрес «проклятого скрипения».

«Да чтоб ты сдох, урод!.. – доносилось сверху, ясно, откуда и от кого. – Ноги-руки переломаю, скотина!»

Мальчишка не герой, но оказался и не боязлив. Как-то странным образом в нем отсутствовал страх, чувство самосохранения. И когда другие открыто пугались, скрипач просто смотрел широко открытыми глазами и не понимал, за что и почему ему грубят и хамят. Вместо того чтобы пройти мимо – все равно ведь ответить музыканту было нечем, – он возмущался, обращаясь к грубиянам: «За что вы меня оскорбляете? Кто вам разрешил так разговаривать?» Но в ответ получал лишь очередную порцию брани, хохота и пошлых издевок.

Вот и сегодня:
«Кто там, мать вашу?!»

Андрюша еще раз позвонил в дверь.

Звонок так же мерзок тоном, как и голосок хозяина.

– Опля! Скрипун, сс!.. Че те?

Пьяный сосед был удивлен. К нему на хату на последний этаж захаживали только забулдыги и черти-тараканы.

Музыкант взъерошил волосы, заволновался, спросил:
– Почему вы меня оскорбляете?
– Да кто тебя оскорбляет, клоун?!

Сосед держался за дверной косяк и покачивался из стороны в сторону – его ноги ватные от чрезмерного хмеля в пустой голове.
– Я не клоун.
– Тогда этот!.. Дурак на букву «мэ»! Так нормально, подходит?
– Нет.
– А мне по барабану, клоун!
– Если вам мешают мои занятия музыкой, скажите, когда вы отдыхаете, и я не буду играть в это время. А оскорблять меня вы не имеете права!
– Чего?! – заорал Витёк на весь дом. – Да под твою проклятую симфонию вообще сдохнуть можно!
– А когда вы по ночам шумите, думаете, нам приятно? Или когда другие шумят, матерятся, вам тоже нормально? А ругаетесь вы только на меня. Идите, поругайтесь на того верблюда, который каждый вечер громко плюется с балкона.
– Ты самый умный, что ли, я не пойму?
– А еще я вам запрещаю обижать мою маму.
– Ой-ой… маменькин сыночек, видите ли!.. А то что?
– Вы не можете обзывать мою маму! – сильно волновался скрипач.
– Ну, дальше-то что, скрипун? Ну не могу, и че с того?
– !..
– Что, крыть нечем, да?
– Я вас накажу. Вы сволочь, гад!
– Ча-во, придурок, ты сказал?!

Под шквал оскорблений взбешенного соседа музыкант развернулся и ушел, сохраняя до странности спокойный вид.

В квартире он как ни в чем не бывало продолжил занятия. На свою же голову.

Месяцем позже.

Мужики-алкоголики местного разлива сидели на лавочке и распивали водку, чванно закусывая. Один из них приметил знакомого музыканта, возвращающегося домой.

– Смотри, Витёк, твой любимчик идет.
– Че гутаришь-то? – проворчал Виктор, после того как выматерился и утерся рукавом, ощущая крепость родимой. Затем поднял окосевшие зенки: – О, скрипун, ты, что ли? Идь сюда!

Скрипач подошел, как всегда, в руках футляр со скрипкой. Он смотрел на пьяных идиотов, так и не находя возможности понять, почему вроде бы нормальные люди – и такие.

Неподалеку медленно проследовала белая машина с синей полоской, из которой пару красных рыл зыркнули в сторону лавочки и… свалили к чертям, видимо, самим уж очень хотелось найти местечко, где бы тоже к родимой приложиться.

– Ладно тебе, Витёк! – выдал собутыльник, косясь на горе-музыканта. – Вишь, пацан и так не пацан, хуже бабы. Не надо его обижать, грешно. Ну чего, хлюпик, пить будешь?
– Я не пью, – ответил Андрюша.
– Мы тоже не пьем. Культурно отдыхаем! – заявил мужик, и компания дружно загоготала.

Все выпили, и Виктор продолжил матерщинно выражать свои недовольства:
– Может, и грешно его обижать, но я бы его… того.
– Так сразу? Побойся бога, братишка!
– А ты бы послушал, как этот паразит на своей бензопиле зудит! Вот где мне его проклятая музыка! Струны бы ему на шею намотать, а палку, сму-чок, знаешь куда бы?.. паразиту такому!
– Я не паразит! – сердился музыкант.
– А кто ж ты тогда, если людям отдыхать не даешь? Мы, между прочим, работали, пахали! А теперь у нас заслуженный отдых!
– Так, пацан, давай, вали отсюда, пока наш друг совсем не разозлился. Иди, скрипи дальше. Витёк, хорош!
– Ладно, пусть идет. Я сегодня добрый.

Андрюша посмотрел на гоп-компанию и вскоре скрылся на горизонте.

– И чего ты так на него взъелся, Вить?
– А ничего!
– Ну скрипит, и пусть себе скрипит. У меня вон дочь сестры на этой, на пьянине дрындыкает, соседям тоже тошно, но обвыклись.
– Точно, Витёк, махни ты на этого шибздика и забей на хрен!
– Да еще чего! – хорохорился Виктор, и, опуская подробности, пересказал собутыльникам, как соседка, мамашка шибздика, его некультурно отвадила, а после, сволочь такая, к ментам пошла, гадина. – Пусть сначала серьезных людей уважать научится!
– Соседка, говоришь? А может, она того… короче, может, глаз ты на нее, а?..
– Или под нее!
– Га-га-га! – все разом, но только Виктор возмутился.
– Чего?! Она?! Обезьяна эта? Да у меня бабы всегда такие были, только свистни! Да вы и сами знаете.
– Знаем.
– Наливаем!
– И за это…
– Выпиваем! – заключил Витёк, стартуя заваливаться набок.

Тем временем учеба скрипача в музыкальном училище продолжалась. Прежний его преподаватель с семьей куда-то переехал и, разумеется, сменил место трудоустройства. Новая учительница не могла нарадоваться на юное дарование.

Поначалу она к незаурядному студенту присмотрелась, оценила, осторожно приступила к работе.
– Андрюша, ты молодец, просто прелесть!

С другими ей понадобилось бы пару-тройку недель на то, чтобы добиться нужной игры, если усилия вообще не были безнадежны. С восхитительным студентом все то же самое удалось сделать за час. Этот талант выдавал невероятное.

Из-за рояля вышла концертмейстер, вытерла со лба пот, лицо довольное, начала складывать ноты.

Веселым тоном преподаватель пожурила:
– Только зачем опять такой темп в Вивальди взвинтил? Татьяну Гавриловну пожалей, она с утра до ночи за вами угнаться старается.
– Извините, Татьяна Гавриловна, – произнес Андрюша, держа в руках скрипку.
– Ничего, – скромно ответила концертмейстер, – хоть было где руки размять как надо. Ты действительно молодец, мне понравилось.
– Спасибо большое!
– Да, Татьяна Гавриловна, вот пролетят эти короткие годки, и наш Андрюша – студент консерватории. А тамошний профессор и о конкурсе Чайковского однозначно задумается. Только голову не потеряй, Прокофьев.
– Я не пойду на конкурс. На конкурсы никогда не выйду.
– Почему?

И преподаватель, и концертмейстер порядком удивились, такого встречать им не доводилось, другие и мечтать не смеют, а этот суетливый мальчишка, обладая феноменальными способностями, заявляет, что не желает ярких побед.

Музыкант пояснил:
– Это соревнования, спорт. А я играть хочу.
– Вот выиграешь пару главных международных конкурсов и играй на здоровье по всему миру. Этот путь проходят все музыканты, большие музыканты.
– Не все.
– И кто же? О ком ты, Андрюша?
– Мой любимый пианист. Без соревнований признан во всем мире.
– Ну ты махнул, мой дорогой! Женечка – это отдельная история, да такая!.. Да и преподаватель его, смею заметить, показала результат – не многие ожидали. Помните, Татьяна Гавриловна, Антоша, Людочка? Какие звездочки!
– Еще бы! Я же тоже пианист, мне ли не знать.
– М-да… Так что, мой дорогой Андрюшенька, конкурсы нужны, и тебе придется в них участвовать. И побеждать!

А тот совсем тихо произнес, уложив скрипку, смычок, канифоль и ноты в футляр:
– Не буду. Я музыку люблю, а не состязания.

. . .

Нагнетаемое напряжение усиливалось, не предрекая ни громоударов, ни иных шумных разрывов – обычное дело, когда обрушения слишком долго таились в зарослях обманчивого покоя.

– Витёк, давай, наливай еще по пятьдесят, пока моя дура не пришла орать! – очередное вечернее заседание собутыльников на лавочке у дома шло по обычному сценарию.
– Давай, дорогой, выпьем… за нас! За нашу жизнь! Вспомним, как мы работали!
– Пахали!
– Страну поднимали!
– Страну?
– Я и говорю – страну! Ох, водочка хороша, язык немного того… Будем, мужики, за нас!
– За срану! Страну, еп!
– За нее, родимую! Ох, хороша! … Мих, а собака-то твоя где? Что-то не видать.
– Что, пса моего потерял? Вон, в кустах лежит, нас стережет. Бонни, Бонни! Лежи-лежи там!
– Добрый ротвейлер. Только зачем ты его с дачи приволок? Там ему раздолье.
– Бывшая, зараза, сказала, или забирай, или на мыло отправит. Типа, я когда-то хотел, вот и… нелюдь! С животным, и так. Бонни!
– А с поводка чего отпустил?
– Непривычно собачке на поводке. Да и нет никого. О… эти…

Вдалеке показались Вера Эдуардовна с Андреем, вернувшиеся из Москвы на вечерней электричке.
– Он их знает, не тронет. А враг не подступись, как говорится. Границы на замке! Овчары наготове!

И прочий пьяный бред пузырился поверх лавочки.

Мать с сыном приближались, Витёк напрягся, но кто-то из собутыльников предложил не обращать на них внимания, что взять-то с убогих.
Начали разливать по очередному стакану, все же поглядывая в сторону непутевой семейки.

– Еп-мимо льешь священный продукт, дурак! – не мог пережить Виктор, когда такая ценность шла куда угодно, только не в нутро.
– Ой… Так, Бонни, ко мне! Дай-ка я пристегну тебя от греха подальше. Вот, сиди, псина моя, мм!..

И тут Виктора прорвала идея.
– Слухай, Мих!
– Чего?
– А давай траванем-ка его!
– Чего? – встрял третий пьянчуга. – Не жалко такую собаку? Да я бы за своего пса!..
– Да не собаку, пьяная твоя морда!
– А чего тогда как?
– Пса траванем на… этих.
– Да ты что, Витёк, в своем ли уме? Он же порвет. Ротвейлер – это не шутка.
– Так он ж того, не достанет. Так, пугнет разок, и нам поржать нормально.

И полоумный Виктор быстро изложил свой план.

Миха, который, видимо, до конца мозги еще не прòпил, возмутился, но Виктор загорелся идеей дальше некуда.

– Давай! Я за все отвечаю! Ты же знаешь, если что, у меня тут все схвачено! Скучно сидеть вот так. Драйва хочется! Нормалек все выйдет! Чуток шуганем, и ок.
– Ну не знаю, Витёк. Твои проблемы, если…

В общем, идеей загорелись все алкоголики.
– Ты пристегни его к лавке покрепче, чтоб не дотянулся, и ноу проблем.
– Ну давай, Витюня, твоя идея. Ой, не знаю… Ладно, Бонни, сидеть… Бонни, внимание.

И когда было нужно, шепотом скомандовал:
– Фа-ас!

Внезапный дикий рык и пугающий бросок бойцовского пса послужили причиной пьяного гогота, когда мать с сыном от страха окаменели, затем Вера Эдуардовна резко стала прятать, укрывать Андрюшу, а тот, в свою очередь, вырываясь, пытался закрыть собой маму.

Для забулдыг выдалась поистине комичная сцена, они держались за животы и катались со смеху, затягивая обратно злую собаку.

– Мам… Мама! Что с тобой?! – закричал Андрюша, видя, как подкосились ее ноги, она побелела, губы дрожали, руки тряслись, сама ни слова вымолвить не могла. – Ма-ма!!

Услышав крик сына, Вера Эдуардовна опомнилась, спешно принялась осматривать ребенка, стараясь окончательно не потерять ориентацию в пространстве.

Ко всеобщему угарному удивлению, музыкант, ничуть не боясь злой собаки, удерживаемой до сей поры хохочущими алкоголиками, подошел к их поляне, посмотрел.

Еще смотрел.

– Ну чего, выпьешь?
Скрипач молчал, переводя взгляд с одного идиота на другого. Затем остановился на Викторе.
– Ты?
– Чаво гутаришь-то, скрипун?
– Ты.

Вера Эдуардовна забрала сына, они удалились, от волнения даже перепутав подъезд собственного дома.

Виктор все никак не мог остановиться от хохота, довольный фокусом, один из собутыльников осуждающе покачивал головой, лепетал, дескать, не нужно было этого делать, вдруг померла б еще мамаша, тогда б у них точно возникли проблемы. Миха разливал по стаканам – теперь было за что выпить. Хотя в этот момент в его насквозь пьяном мозге мелькнуло: а если бы здоровенный Бонни ненароком сорвался с поводка?
– Эх, мужики, продам я все-таки пса.
– Миха, ты чего это? Нормальный такой собак, зачем?
– Надо.
– А кто ж его купит, он же взрослый?
– Найдем, есть люди, помогут. Бонни, Бонни!

Ночью Вере Эдуардовне стало плохо, скорая вызывалась дважды.

– Мам, давай дяде Пете скажем, – тихо настаивал Андрюша, когда в третьем часу ночи уехали доктора, получив отказ от госпитализации.
– Нет, сынок, не нужно, – отвечала мать, тяжело дыша, лежа в постели, – не хочу конфликтов, и так голова кругом от всего.
– А как же тогда?
– Будем другой дорогой ходить.
– Обходить?
– Обходить. Главное, что ты у меня цел.
– Мам, я сейчас сбегаю в аптеку, надо лекарства купить, которые врач прописал.
– Куда ты в такую темень собрался? – заволновалась мать, приподнимая голову с подушки.
– Мам, надо! Я быстро. Не переживай, уже все хулиганы и алкоголики спят. Никто меня даже не заметит.

Сын мигом выбежал на улицу и уже пятнадцатью минутами позже летел обратно. И тут словно аура вокруг наэлектризовалась. Андрей остановился, оглянулся.

Сволочной сосед плелся домой после затяжной попойки. Он был настолько хорош, что, заходя в подъезд, ничего вокруг себя не замечал и вряд ли бы кого узнал, даже если б и увидел. А до хаты его ненадежно вел автопилот.

Музыкант, не понимая зачем, последовал за ним, упирая взгляд в спинные контуры, в силуэт той ненавистной гадины, которая нещадно измывается над мамой.

Взгляд скрипача отразился странным режущим оттенком затаенной злобы, хищнического кровяного привкуса, идущего откуда-то изнутри, но пока не находящего пути наружу.

Дверь за алкоголиком захлопнулась с такой силой, что даже те соседи, которые спали глубоким молодецким сном, однозначно проснулись.

Скрипач молча смотрел на закрытую дверь, затем вспомнил о маме и задумчиво начал спускаться на этаж ниже.

. . .

– Э-эй…
Кафешка рядом с музыкальным училищем, где сейчас музыкант уплетал пирожки, запивая компотом.

Он обернулся.
– Ты чего такой?

Рутберг улыбалась, как всегда, умиротворенно наблюдая картину вокруг себя неповторимой.
– Какой?
– Ну не знаю. Сюда шел, меня не заметил, о булыжник споткнулся, чуть не упал, – она засмеялась.
– Я тоже не знаю, – отвечал музыкант. – Мне все говорят, что я странный.
– Ты обижаешься?
– Нет.
– Неправда.
– Правда. Я обижаюсь, когда… когда кто-то… обижает, а… не знаю, как сказать. Могу сыграть.
– Сыграть?
– Да. Настроение передавать музыкой проще, чем словами. Особенно противное.
– Нет, спасибо, не надо! Тем более здесь.
Альбина снова засмеялась.
– Да, Прокофьев, со скрипкой в руках ты целое, а без нее просто анекдот ходячий. Только не обижайся, ладно?
– Не буду, – обиделся скрипач и почему-то спешно покинул кафе, с кем-то в дверях столкнувшись, обо что-то зацепившись, а выйдя, еще и споткнувшись.

В музыкальном училище уже все приметили цветущую диву, неровно дышащую в сторону скрипача. Многие удалые рады бы за ней приударить, и пытались, но вот она их почти не замечает, смотрит будто сквозь. А иногда такое в ухажерах ненароком подметит, что те предпочитают поскорей ретироваться, ведь девушка, которая гораздо умнее парня, испытание не для каждого.

Но все же попытки обуздать дерзкую кобылицу постоянно имели место быть.
– Рутберг! Альбин!..
– Чего тебе, Маскин?
– Я это… сегодня после концерта…
– Дискотека в парке, знаю. Ты собрался меня пригласить?
– А что, нельзя?
– Я бы пошла, но танцевать не умею, а дергаться как дура не хочу.
– Зачем уметь? Мы так, чисто расслабиться.
– А после ты, не умея расслабляться, куда меня потащишь?
– Чего?.. – опешил Маскин-духовик, то есть студент отделения духовых инструментов.
– Шучу. Иди сначала у Оксаны разрешение спроси, Маскин.
– Да мы с ней уже!..
– Не далее как вчера. Прямо за училищем.
– А ты откуда знаешь? Подглядывала, что ли?
– Смешной ты. Девчонки в туалете курили, только вас и обсуждали.
– Нас?.. Как это? Почему именно нас?
– Оксана красивая, – Рутберг чуть не добавила, что еще и глупая, – а ты вообще вон какой! Любая за тобой побежит.
– Значит, любая, но не ты, да?
– Ты с ума сошел, пока в свою трубу дул, Маскин? Чтобы я за кем-то побежала? Нет, явно в вашем мире все с ног на голове.
– В нашем?
– В мужском, – и, не опуская взгляда вниз, тихо добавила: – брюки до конца застегни, несолидно.
– Ого, куда ты смотришь!
– На шнурки, дважды порванные и криво завязанные, – пожала плечами элегантная вредина.

– Можно подумать, скрипач лучше! – выкрикнул духовик вслед неприступной Рутберг.

Она не ответила и даже не обернулась – глупее реплику и вообразить сложно, значит, Маскина в корзину.

Встретившись на следующий день в студенческой столовке, Альбина и Андрей вместе устроились за свободным столиком.

Музыкант на потеху окружающим и самой Альбине настолько спешил, что постоянно то обляпается, то компот прольет.

Наблюдая за ним, она вдруг подумала: может, с ним что-то когда-то случилось? Что-нибудь страшное? Тогда почему все смеются? Да, этот странный музыкантик неуклюж, но одновременно бесконечно талантлив, чему тоже может быть причина. А если его маленьким кто-то напугал, собака покусала? Нет, ей не смешно, а если и улыбнется, то по-доброму, а не для забавы.

Андрюша, временами поднимая глаза на девушку, молчал. Он не знал, что говорить, с легкостью ему удавалось общаться только со скрипкой, а вот с дамой – нереальная проблема. И что она сидит тут?
– Эй!..

Музыкант вздрогнул, Альбина улыбнулась.
– А ты меня видишь? Слышишь?
– Конечно, слышу. У меня же абсолютный слух.

Она засмеялась.

За соседним столом громко плюхнулись три свиньи, дабы заглотить пищу. Эти болваны пришли в музыкальное заведение за своими подругами, заодно решили что-нибудь недорогое в головные дырки позасунуть. Один бранью и в подробностях вещал о недавних любовных похождениях, иная пара существ внимала, гогоча.

– Прокофьев, очни-ись, я здесь!..

Но скрипач внутренне негодовал от сего соседства, потому ел еще торопливее. Поперхнулся, подавился и несколько раз громко прокашлялся, в очередной раз обляпавшись.

Буря эмоций извне. Улыбалась и Альбина, прекрасно владеющая бесценным искусством моментально терять слух и зрение, если в поле того и иного появлялась мерзость. Существа по соседству перебрасывались репликами:
– Эй, у вас тут все, что ли, такие?!
– Нет, только пацаны. А бабы супер!
– Не гони, братишка! Тут нет пацанов, только до-ре-ми и…
– И фа-соль, ё!

Альбина напряглась, не зная чем помочь музыканту. Пока она думала, как бы поскорей увести его отсюда, тот внезапно разразился гневом:
– Да все со мной в порядке! Чего пристала? У меня мама болеет, сосед урод, житья нам нет! А так все отлично!
– Андрей…
– Что Андрей? Что ты за мной таскаешься? Скажешь, нравлюсь? Тоже стану хохотать, как эти!..

– Эй ты!..
– Оставь, он больной.
– Так сейчас подлечим! Ишь, «этих» нашел!

Задев стул так, что тот опрокинулся, скрипач окончательно приковал к себе всеобщее внимание.
– Мне все это противно! Да, противно! Я ненавижу, когда рядом такое! Это не люди, они… они!.. Да идите вы все!

– Аллё, ты сам приткнешься, или помочь, музишн?

Он наконец выпутался из столовой мебели, опрокинув все что возможно, предельно взволнованный ушел. Но быстро вернулся, схватил Рутберг за руку и потащил за собой.

– Телку-то оставь, нормальная ведь!
– Мы найдем, чем с ней заняться!
– Ха-ха-ха!

Андрей обернулся, взгляд прищурился.

Рутберг подошла к столу наглецов, взяла стакан:

– Хочешь, на штаны плесну? А поменять не на что будет! Сиди, глупый, у меня брат – чемпион города по боксу. Рискнешь проверить?

Смельчаков не обнаружилось.

Скрипач еще крепче сжал руку Альбины и молча увел прочь. А что он мог сказать? Чем в состоянии ответить беспомощный в жизни музыкант? Талантом?
Разве что.

Ответит. Позже.

. . .

Четыре года мелькнули очень быстро, студент струнно-смычкового отделения Андрей Прокофьев минул их с необычайной легкостью, играючи сдавая технические зачеты и все экзамены, по-настоящему вкладываясь только на отчетных концертах.

Второй курс.
– Браво!

Третий.
– Бис!.. Браво!

Четвертый курс. Предновогодние выступления.

Студент-выпускник дает сольный концерт с оркестром.

Но ни бис, ни браво сразу не последовало. И было почему.

В конце своего выступления солист неожиданно меняет программу, оставляя за спиной молчаливым полный состав симфонического оркестра, и выдает затяжное соло, своеобразный скрипичный вокализ, во время которого публика замерла. Такого проникновенного голоса эта сцена не припоминала.

Затихла скрипка, опустил смычок маэстро.

Продолжительные мгновения паузы и…

И лишь затем зал разразился, восторгаясь!

Грянул Новый год. На все каникулы умолкли стены учебно-музыкального заведения, и только одинокая скрипочка с утра и до позднего вечера пела, упражнялась в бесконечных гаммах, этюдах, прорабатывала сотни и тысячи раз сложные фрагменты нотного полотна.

Альбина!

Альбина Рутберг, еще на втором курсе решившая закинуть на вечную лежанку в антресоль и скрипку, и ноты, вдруг начала заниматься. Нет, она не питала иллюзий относительно своих способностей, более того, временами терпеть эту музыку не могла, но со свойственной ей выдержанностью продолжала пилить ровно по два часа в день, чтобы сдавать один экзамен за другим.

Студент Прокофьев взрослел, по-своему мужал. Будь Андрей как другие парни, то тоже заглядывался бы на Рутберг – девица расцветала на глазах, но он готов был задушить ее за такую бездарную игру на божественной скрипке.

– Почему ты опять так нервничаешь, Андрей? – взмолилась Альбина, опуская смычок.
– Ты… Да как ты!..

Он не желал строить из себя эдакого вечно поучающего умника, коих всегда и везде хватало, некоторых до тошноты, старался молчать, лишь иногда выдавая:
– Как ты можешь играть фа-диез и соль-бемоль одинаково?
– Но я же не сфальшивила, Андрей!
– Ты глухая!
– Спасибо, что не дура.

И вот, окончательно повзрослев, скрипач подошел однажды к Рутберг на расстояние критического нуля, впервые смутив девушку:
– Ты чего?
Молчание и изучающий взгляд.
– Андрей?..
– …
– Может, ты хочешь сказать, что я тебе нравлюсь?
– Нет.
– ?..
– Да. Но я не это… не о том. Твои глаза.

Она хотела засмеяться, ведь про красоту ее глаз ей уже столько раз несли банальную пургу, но Андрей неожиданно продолжил:
– Они не соответствуют.
– Мои глаза?
– Да.
– Чему?
– Тебе.
– Ну ты и…
– Они фальшивят. Сильно.
– Лгут?
– Не знаю.

Он развернулся и ушел, а Альбина, едва заметно покачав головой и проводив его взглядом, еще некоторое время стояла, замерев на месте. Затем вернулась к жизни. И к скрипению.

Чихая и пыхтя ровно по два проклятых чáса в день, глухая Рутберг все же дотянула до конца четвертого курса и стартовала по прямой на выпуск, на свободу.

. . .

Несколько минут назад закончился еще один сольный концерт Андрея Прокофьева. Отгремел оркестр, разошлась очарованная публика. Студенты всех отделений закатили застолья, а после разразилась дискотека.

Шум, грохот, музыка жанра «бум-бум!», темнота – верный спутник молодежи, прокуренные туалеты и пожарные лестничные пролеты, на площадках между этажами уже обжимались, утопали в поцелуях, рекой лилось спиртное, атмосфера праздника царила повсюду.

Скрипач убрал инструмент в футляр, аккуратно сложил ноты. В класс заглянула концертмейстер Татьяна Гавриловна:
– Прокофьев, ты опять занимаешься?
– Нет, уже закончил. Вам нужен этот класс?
– Нет, Андрюшенька, играй, если хочешь. Только…
– ?..
– Неужели ты и сейчас?..
– Не получается. Стены дрожат от этой дискотеки.
– Ну уж прямо так и дрожат! А когда вы по пять человек в одной рекреации каждый свое играете, ничего, не мешаете друг другу?
– У нас музыка, она не может мешать, а там грохот.
– Хм, может быть, ты и прав. Все равно, пошел бы тоже вниз, потанцевал, пригласил бы девушку, тебе теперь ни одна не откажет, ты вон какой у нас стал.

Концертмейстер улыбнулась и ушла. Андрей еще долго стоял на месте, о чем-то задумавшись. Подошел к окну, оперся на подоконник. Затем покинул аудиторию. Без скрипки.

Спускался вниз, не замечая, как студенты других курсов и отделений на его пути вдруг останавливались, замолкали, смотрели вслед.

Пробираясь через толпящихся и дергающихся в ритм освещаемой прожекторами дискотеки, Андрей шел, куда сам не знал, но шел. Он уже приметил, что вредная Рутберг балуется сигаретами, потому вскоре очутился на пожарном лестничном пролете.

Темь, критичный недостаток света, ориентиры лишь по контурам, по которым определялись две фигуры: юноши и девушки.

Она никогда не пугалась как в этот раз, внезапно отдернувшись от поцелуя. Меж пальцев дамская сигарета, в другой руке бокал вина. Не слишком она с этим симпатягой сливалась в объятиях и поцелуях, больше баловалась, прислушивалась к собственным ощущениям, что-то свое женское и желаемое постигая, пресекая всякую попытку рьяного юнца перейти к более серьезным ласкам.

– Чего тебе? – постаралась взять себя в руки Рутберг, неудачно выбрав тактику хамовато-пренебрежительного тона.

Ее ухажеру, талантливому саксофонисту, спортсмену и, стоит признать, отличному парню, конечно, не понравилось, что им помешали. Разумеется, он был уверен, что уже на пороге заветного желания и вот-вот станет обладать Рутберг, по которой сох второй год. А по нему, в свою очередь, чуть ли не все девчонки училища, кто-то открыто, остальные тайно. Но уверенность его была не более чем приятной иллюзией, Альбина – дамочка замороченная, и если решила побаловаться поцелуйчиками, это совершенно не означало, что она позволит что-то большее какому-то там красавчику.

– Ой, это ты, – опешил саксофонист, узнав в полутьме скрипача, которому он совсем недавно из первого ряда аплодировал стоя, признавая незаурядный талант.

Музыкант ничего не ответил и стал спускаться обратно вниз.
– Андрей! – вдруг окликнула его Рутберг.

Скрипач не обернулся, а незадачливый саксофонист будет послан и в ближайшие пару месяцев станет одиноко дуть в свой выгнутый тенор-сакс, под охи-вздохи молоденьких и неинтересных девиц под дверьми.

Сама же Рутберг оказалась наказана. По требованию скрипача, которому она почему-то подчинилась, ей придется заниматься по четыре и – о боже! – по шесть часов в день и буквально под надзором, в соседнем классе. Как только ее бедненькая скрипочка умолкала, в слабой надежде, что тиран за стенкой, поглощенный десятичасовой пахотой, не услышит ее халтуры, наступало скорое разочарование и приходилось продолжать скрипеть. Смычок Альбины вверх-вниз, вверх-вниз, в то время как сама она внутренне негодовала и ненавидела, люто ненавидела всю эту скрипательно-причудливую мутотень.

Но на что Альбина сердилась, на музыку? Нет, на себя любимую, и только, потому что ей никак не удавалось взять ситуацию с ненормальным скрипачом под контроль, почему-то очень нужный ей контроль.

. . .

Выпускные экзамены сданы на отлично, последний сольный концерт в стенах музыкального училища сыгран блестяще.

Но неинтересно. Для солиста.

Публика рукоплескала, зал переполнен, собралось невиданно людей, пришедших посмотреть на восходящую звездочку.

Но музыканту никогда еще не было так обидно за собственное исполнение. Он хотел что-то сказать своей игрой, донести, но не получилось, где-то пошло не так, и, огорченный, скрипач будто отработал, сыграл все без сучка и задоринки, а закончив исполнение, едва не забыв поклониться, поскорей покинул сцену.

Плохо было музыканту. Причины те же: мерзкий сосед, его дружки подпевалы, цепляющие при каждой встрече, которых никак не избежать. И мама. Мама болела, сильно, но как могла старалась держаться.

Еще перед концертом скрипач обратился к преподавательнице, пытаясь объяснить, что не хочет выходить на сцену, нечего ему сегодня сказать. А то, что может и желал бы передать через музыку, публике лучше не слушать, пусть даже она ничего и не поймет.

Но преподавательница, всегда относившаяся к нему с вниманием, пониманием и мягкостью и явно сожалеющая, что такой яркий ученик вот-вот покинет стены ее класса, вдруг пожурила:
– Андрей, ты уже большой музыкант! И, как настоящий артист, должен, подобно солдату, быть готовым в любой момент взять в руки свое оружие и!..
– Ненавижу армию! Презираю оружие! – вдруг озлобился скрипач и отправился на сцену, где и выдал вереницы безупречно технически выверенных мертвых нот и примитивную интерпретацию произведений.

Он полагал, что в конце игры в него полетят гнилые помидоры, но, увы, сыпались только овации.

Андрей зашел в класс, где провел четыре года. Он прощался с этими стенами, со стареньким шкафом и вечно расстроенным фортепиано, с пожелтевшими портретами на стенах, с вертикальным пультом для нот. В последний раз посмотрел сквозь окно, наблюдая, как внизу ходят люди, простые и чуждые ему, потому что они совершенно не знают языка его музыки, а он не может понять и принять их образ жизни.

Вдруг он вздрогнул, обернулся.

Перед ним стояла Альбина. Серьезная, строгая, повзрослевшая. Она расцветала, входила в особую фазу женской красоты, индивидуальной, ни на кого не похожей.

Андрей не знал, что сказать, замешкался, спросил:
– И ты в восторге от моей игры, да?

Он надеялся услышать мнение очередной глухой курицы, все мысли которой только об успехе, их, обыденном, людском.

Но Рутберг неожиданно и совершенно искренне отвечала тихим голосом:
– Нет, мне не понравилось.
– ?..
– Ты играл отвратительно.

Он хотел сказать, что она обманывает, нагло лжет, но сейчас в ее глазах ни одной фальшивой нотки.

Скрипач поймал себя на мысли, что смотрит на нее совсем не так, как прежде.

Глаза – как могут быть такие интересные глаза у глухой девчонки? Могут, потому как она оказалась совсем не глухой.

Красивые руки, длинные, идеально сформированные природой для скрипичной игры пальцы – но почему? Почему ей, бездарной и ленивой, даны такие руки и пальцы?

Хотя бездарна ли Альбина? И вряд ли уж ленива Рутберг.

Безупречная фигура – за что дарована ей? Такая фигура любую блестящую скрипачку сделает на сцене просто неотразимой. Но вот только скрипкой Рутберг не владеет.

А как она сейчас одета? Чувство стиля на высоте. Так почему же в игре она так безвкусна, столь неинтересна?

Скрипач не понимал, что в мыслях продолжает взвешивать ценность Альбины на музыкальных весах, а смотрит на девушку уже совсем в ином измерении.

Рутберг дала возможность оценить себя сполна и молча удалилась.

Скрипач покинул класс, прикрыл двери, остановился, прислушался. Пристроил на широкий кулуарный подоконник футляр со скрипкой. Еще раз прислушался, может, послышалось? Да нет, вроде бы не показалось, что-то треснуло внутри. Открыв футляр, он вдруг обнаружил, что порвалась струна, самая толстая струна «ми», и теперь ее обрывки неуклюже скрутились по разные стороны: у колка и у подставки.

Музыкант не расстроился, потому что этот инструмент ему не нравился и уже через неделю у скрипки будет новый владелец, счастливый, что приобретает у самого Андрея Прокофьева. А Андрея ждала другая скрипка, прекрасная, послушная, поющая, долгие годы принадлежавшая именитому профессору из консерватории. Ему однажды довелось прикоснуться к ней, и он не мог забыть этот голос, равно как и не мог мечтать. Но теперь она поджидала его дома, о чем музыкант пока не подозревал – спасибо, мамочка!

Выпускной вечер, торжество, бал. Окончен. В жизни скрипача начинается новый период и следующая, самая значимая часть.

. . .

© Алексей Павлов «СКРИПАЧ»
Написано в 2011г.
Новая редакция 2021г. 
ISBN 978-5-9907791-1-2

Добавить комментарий

12 − шесть =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.