Обратно на излом

Короткий рассказ не развлекательного жанра. 

Форматы PDF, EPUB

2-й том сборника короткой прозы

Обратно на излом

Это не Россия, но и не далеко отъехала небольшая гордая держава, как по позициям, так и по взглядам.

Две сестры и брат, приличный алкоголик, все разные, но все родные, из одной семьи, когда-то ячейки единого большого общества.

Элла – старшая, духом как стела несгибаемая, характер жесткий, но верный, взгляд чуть свысока, оценивающий. Соответствующий муж Григорий. Недавно появился их славный малый, назвали защитника, как и полагается, Александром.

Юля – младшая сестра, от рождения покладистая, тихоня, полная противоположность старшей, общие только черты лица, кардинальные различия в манерах и взглядах. Мужа нет, от рук отбивался хулиган Родик, шпана всего квартала, уже курил и тырил деньги. Еще у Юли была маленькая дочунька, но та втройне тихоня по сравнению даже с мамой.

Завершал картину троицы старший брат Кирилл, дядя Кирюша, в народе Кирюха, потому как закладывал столько, что другие бы сдохли от таких передозов. Он не хулиганил, вечно чушь какую-то о жизни нес. Ему простительно, соответствующая юная зрелость прикрывала все его проделки.

Папа Григорий в Эллиной семье, мужчина что надо, правильных военных взглядов и порядков, Сашеньку с детских лет растил сильным, честным, верным слову и отечеству. Маленький Александр Григорьевич взрастал прямо на глазах: с ранних лет гимнастика, потом серьезнее – бокс, борьба, тяжелая атлетика. Красавец, силач, глаза чистые, сердце доброе, храбрость на должном уровне, весь светится жизнью – подходящий материал.

С двоюродным братом Родиком у Сашеньки Григорьевича не складывалось, они с трудом переносили друг друга, потому что Родик – явная шантрапа и все норовит приметить, где бы денег срубить. Отъявленным маленьким бандитом Родион не был, но если появлялась возможность что-то с рук прикупить, а после у вокзала перепродать, малый не терялся, действовал быстро и, главное, незаметно. Это особо ценное качество в подобных державах, вечно одержимых духом военщины и нашпигованных всеми видами силовых котлет и отбивных. Одним словом, Саша и Родик не ладили, крайне редко виделись и ничуть об этом не жалели.

Как следствие, не сильно были довольны друг другом и их матери. Элла-стела всякий раз упрекала Юлю:
– Как ты сына воспитываешь? – ух, гроза и молнии! – Он у тебя уже готовый бандит, гопота! Неужели ты не понимаешь?..
– Да понимаю, сестренка, понимаю. А что поделать?
– Ремня!
– Так нет же у меня такого Григория, как у тебя. Одна ведь я. А он для меня и доченьки тоже мужичок.
– Он?! Не смеши! По нем, знаешь, что плачет? Тюрьма! А лучше поскорее армия. Там научат жизни, поверь.
– Думаешь?
– А ты на мужа моего посмотри. Мало? Не пример?
– Конечно, пример, Эл. Гришка у тебя мужик мировой. Повезло. Я рада за тебя, сестренка, искренне рада. Не думай…

Дружбы у сестер не выходило, так, повидаются, все на одну тему разговоры заходят – дети, семья, страна, родина и долг. Юля у позорного столба, Элла банкует. Возвращается домой Григорий, она, как верная боевая подруга, передает командную вахту, сама же продолжает обеспечивать комфорт и тыл по всем фронтам.

Несмотря на то, что Юлия младшая сестра, выглядела она почему-то старше, и телом, и лицом. Элла точно стела – стройна, горда, кровь кипит супружья, четко бьется материнское сердце, всецело ангажированное под родину, долг и патриотизм. Юля иная: характером слаба, одинока, любима лишь однажды, результат такой любви – от рук отбитый Родик и его младшая сестренка Лилька.

Одним днем по каким-то надобностям Григорий заехал к брату жены дяде Кириллу, но, завидев того под извечно глубоким хмелем, махнул рукой, хотел уйти.
– Эй, Гришковец, куда ж? Даже не зайдешь? Негоже так, своячок!

Картина хороша – пьяный дядя Кирилл в семейных трусах и грязноватой майке с растянутыми лямками сидит на кривом деревянном крыльце своего покосившегося дома, а возле вертикально прополосованной калитки без забора стоит красавец-мужчина в военной форме.
– Заходь, свояк, чай не чужие ж! Давай-давай, не стесняйся!

Тот прошел.

– Руку жать станешь или побрезгуешь?

Григорий не брезглив, руку протянул.

– Здорово, дядь Кирилл.
– Ну… здоров-здоров. Садись, вот на, постели, а то ты как на парад.

Григорий называл его дядей Кириллом по двум причинам: тот на порядок старше, а вторая не важна.
– Хотел у тебя, дядь Кирилл, немного денег попросить, подзанять, так сказать.
– Денег? За это надо…
– Нет-нет, я на службе.
– Так только там и надо! – выставил подпитый взор дядя Кирилл.
– Да ты что, под трибунал меня хочешь подвести?
– Меру знай. Как я. Пол-ящика, не больше.

Они посмеялись, дядя Кирилл спросил, как племяш, Григорий с гордостью ответил, что на городских соревнованиях победил, теперь вот кандидат в мастера спорта, скоро и мастера получит.
– Ай, молодец какой! Вот это племяш!
– Да, не то, что у Юльки Родик. Жаль, конечно, испорчен полностью парнишка.
– Ой ли… Так что ты там хотел, денег?
– Да, немного. На квартиру не хватает.
– Так вам же должны были… Ты ж вон, погоны!
– Погоны разные бывают.
– А голова? Или прав тот мил человек, я тут по этому, ком-пью-теру вашему его слушаю. Родик где-то спёр, гад, мне подогнал.
– Вот видишь, а я о чем говорю. Кого слушаешь-то по ком-пью-теру?
– Да этот, из народу нашего братского, неподалеку тут.
– И что он говорит?
– Он?.. Ой, такое говорит, что даже я трезвею. Говорит, что под фуражкой ума нема. Вот так и заявляет, сорванец! Эх, я бы ему!..
– Предатель! В старые времена его бы!..
– Как раз в те времена он героем был, могу тебе сказать. Сколько денег хочешь?
– А у тебя есть?
– Нет, пропился до копейки. Но все равно ж мне интересно.
– Понятно.
– Ты к Родику сходи, у него у вокзала и на базаре все схвачено.
– К кому? Ты с ума, дядь Кирилл, к балбесу этому, к дураку?
– Он не дурак, Гришаня, он сволочь, а это разное.
– Да, дядь Кирилл, принял ты сегодня хорошо, видать.
– Ой, хорошо, своячок, ничего зря не скажешь! – довольный алкоголик потирал впалый живот через дырявистую материю, с вожделением затягиваясь подсмятой папироской.
– Опять местные подпольный цех соорудили?
– Опять. Молодцы сорванцы! За качество ручаются! Я доволен.
– Бардак.
– Ты смотри мне это, по своим погонным линиям, ни-ни!..
– Только ради тебя, дядь Кирюш. А так бы мы тут порядок быстро навели.
– Ой-ой, порядок они бы навели! Скорей бардак, ничего больше не умеете! А мне нужен ваш порядок? Я цельными днями что делать-то буду? На заре на солнце посмотри, а оно не так светит. К ночи луна бледнеет, звезды какие-то неправильные. А примешь, и такое все сразу ясное становится, загляденье!
– Смотря сколько.
– Ты прав, Гришаня, меру надо знать во всем. Ну, ступай, если со мной по стаканчику не желаешь. А хошь, оставайся.
– Не могу, у меня…
– Служба! Вперед, там тебя ждут! Давай, равняйсь! Смирно! Напра-во! Пошел вон! Это не я говорю, они!
– Хм… Ладно, поехал я, дядь Кирилл. Будь здоров!
– Александра Григорьевича обними за меня, своячок! Портреты только не целуй, больше риска, чем проку.
– Ну и язва ж ты!..
– Розлив ладный! Бывай!

Приписной возраст у обоих, и они встречаются в парке – Родик и Александр, братья ведь. Подойдя друг к другу, посмотрели в глаза, Родион свои отвел, он так привык, Саша глядел чуть сверху, гордо, достойно, но беспафосно.

Их встреча на этой аллейке напоминала своеобразную дуэль, самое ее начало, зарождение того невидимого поединка, после которого добрые дьяволы и фальш-ангелы заспорят, чей протеже в реальных мутных сказках верх берет. Ставки сделаны, судей нет, правил тоже, участники рук не пожимают, расходятся по углам, один – поигрывая тренированной мускулатурой, другой – с финкой за сапогом. Биться они станут не друг с другом – со всем миром, каждый от своего фронта, но дуэль их интересна, следили за ее исходом и дьявольская сила, и ангельская пропаганда.
– Привет, – как обычному не самому близкому знакомому сказал Родик.
– Здравствуй. Чего хотел, Родион?
– Вот так сразу – чего хотел? – сплюнул Родик на соответствующий манер.
– Ну, звал ведь.
– Звал. Присядем?
– Нет, говори так, времени мало, бежать надо.
– Куда, на тренировку, что ли?
– Да. Скоро командные, ответственность, сам понимаешь.
– Не очень. Ладно, Санек, скажи, ты ведь скоро типа того: «Рота подъем!»
– Конечно. А ты нет?
– Я?.. Ты что? Посмотри на меня, я же больной человек!
– Ты? – чуть не расхохотался Александр.
– Я. Это ты у нас вон бык какой! Я в курсах, как пацанов за базаром раскидал.
– Знаешь? Откуда?
– Это наши были пацаны. Ну, не совсем наши, конечно.
– Поделом им. Еще раз встречу, добавлю.
– Ой-ой!.. Короче, у меня к тебе дело, брательник. Помоги отмазаться. Капуста в наличии. Не много, но должно хватить.
– Отмазаться?! От армии, что ли?
– Так, это, у тебя ж папаша при должности, у него нужные связи имеются. Он мне вроде как тоже не чужой, но последний раз когда его видел, сразу понял – не поможет.
– Родик, ты представляешь, если я к отцу с таким вопросом подойду?
– Убьет?
– И сразу же добьет. Мне в детстве от него подзатыльников во как хватило! Чуть что не так…
– Сапог! Ладно, извини. Поможешь?
– Как?
– А мне-то откуда знать? Мое дело денег подготовить. Хотел сразу к военкому, но он такой… да и пробивал я уже, не возьмет.
– У тебя нюх на людей. Военком наш – мужик что надо!
– Для вас что надо, а мне он ни брат, ни сват. И под его гребенку не моя дорога.
– Твоя дорога вон, шпана и подворотня.
– А твоя, Санек?
– Ну уж точно не такая.

Дальше слово за слово, и Саша чуть было не накостылял Родиону, а за отдельные слова влепил такую затрещину, что бедный шпаненок чуть через лавочку не улетел. Спортсмен гордо уходил вдоль парковой аллейки, его родственничек, вылезая из-под лавки, утирая рукавом физиономию, с обидой протянул на прощание:
– Если бы не я, пацаны с базара с тобой бы, брательничек, беседы довели. Без всякого базара б довели.

Первый раунд дуэли окончен, участники разошлись, не пожав друг другу рук, но и не врагами, кровь ведь не слишком-таки и далекая, земля у них под ногами одна, а тянет обоих в разные непримиримые стороны.

. . .

Минули годы, дети повзрослели, кто-то возмужал, другие опыта житейского набрались. Саша красавец! Выбрал дорогу военного, теперь он из младшего офицерского состава, командование им довольно, никак в генералах в свой час окажется. На таких держава стоит!

Родители Саши уже не так молоды, мамочка по-прежнему прекрасна, по-прежнему горда и уверенна взглядом, та же осанка – жена офицера, верная боевая подруга, за своими мужчинами-воинами как за каменной стеной, за семью бронями, в неприступной крепости. Но, правда, отец здоровьем начал подводить, пошаливало сердечко, часто кололась голова – военные медики вскорости спишут его на склад ненужностей, начальство с почетом проводит до ворот части, друзья до квартиры, за которую новоиспеченный отставник едва смог расплатиться. И будет теперь Григорий сидеть дома, читать газеты, смотреть по ТВ заковыристые выступления, своих и соседских. Тягостно ему на душе, еще не стар, а уже не в силах: то нельзя, от того воздержись. А ему бы «Рота подъем!», да перед командованием за вверенных солдатиков молоденьких заступиться, погонять хорошенечко, чтобы сильными, воинами, защитниками росли – достойная смена! Но нет больше дела Григоричу, одна гордость – сын Александр. Тот его смена, за него не стыдно. Он ныне выправка, ему доверяют молодых пацанов жизни учить и порядку.

Встретились сестры, немного побранились, было о чем. Родион свалил за бугор, что-то здесь натворив. Оттуда вопросы порешал, денег кому надо перекинул, вернулся, осмотрелся, все в порядке, а после улизнул с концами за проклятую западную границу.
– Ой, сестра, ты мне лучше об этом ничего не говори! – Элла.
– А мне кажется, оно и к лучшему, – отвечала Юля.
– Что?.. Да, неудивительно, почему у тебя такой сын.

И Юле вдруг так обидно стало. Да, у нее сын не образцовый, хулиган, неуч, обормот, служить не захотел, везде только купи-продай. Но он ее сын, который матери ни одного плохого слова никогда не сказал, сестренку Лильку любя затреплет. Как-то ночью вскрыл аптеку, когда матери стало плохо, и принес лекарства. А утром нагрянула милиция, оказались люди, прониклись материнскими слезами.
– Так, Родик, ущерб аптеке возместишь немедленно! А то!..

Другой человек в погонах, уходя, поинтересовался:
– Разбойник, а зачем в окно-то пролез? Замки сломал, следы неумело замел. Неужели?..
– А у нас в районе в час ночи где-то можно лекарства купить?
– Да, поблизости негде. Вызвал бы скорую.
– Я быстрей все решу, мне только такие таблетки нужны, без церемоний.
– Ладно, бандит, за мать на первый раз простим, но смотри!..

Юля заспорила с сестрой, говорила: да, ее сын не Саша Григорьевич, но он и не такой, как вы думаете. К врагам уехал? А что, там не люди? Изверги?
– Там наши враги. И если бы не мы, мой муж, сын Сашка, они давно бы нас стерли. Слабых бьют.

Юле захотелось в кои-то веки уколоть, она узнала фразу, отвечала:
– Ой, по пропаганде эту чушь я уже слышала. Но там страна огромная, богатая.
– Чушь?!.. — вздыбилась Элла-стела. – Ну, знаешь, сестра!.. Да, у нас маленькая страна, но мы тоже можем дать отпор любому! Слышишь, любому!
– Ну не мне же, Эл. Успокойся, давай не будем об этой дурацкой политике. Скажи лучше, как Гришка-то твой.
– Нормально.
– Сердце у него лучше?
– О! Как у быка. Нет, пошаливает, конечно, но вот тут Сашенька похлопотал, отправил папку в лучший санаторий, подлечил в госпитале – и хоть снова в строй.
– Ну, дай бог. А вот Кирюшка-то наш того.
– Катится, брательничек. Жаль уж больно старший, а то бы мы его проучили.
– Ой, не надо, только не с ним. Чуть что не по его, только ругань и слышишь. Гонит в шею! Не довела его выпивка до добра, а какой мужик был!

Любопытство Эллу распирало, узнать, как же там за западными границами во вражеских странах устроился ее племянник-шпаненок Родик, но гордость задать пару лишних вопросов не позволяла.

Большое желание тормошило Юлю изнутри, уж очень ей хотелось поведать сестренке, что ее Родик устроился неплохо, работает в отеле в качестве подай-принеси-убери и еще где придется, денежки у него водятся, она верит, что не ворует, максимум приторговывает, говорит матери по телефону, что документы у него в порядке, все разрешения имеются, у полиции претензий нет.

Элла развернулась от плиты, посмотрела на сидящую за стареньким кухонным столом, укрытым новой самой дешевой, но яркой клеенчатой скатертью, но промолчала, ничего не спросила.

Юля подняла уставший взор, опустила ресницы, мол, все хорошо, сестренка, зря ты так думаешь.
– Юлька, что-то ты выглядишь не очень. Давай я скажу Сашеньке, пусть на тебя в их госпитале посмотрят.
– Спасибо, Эл, не нужно. Это я так, от тоски, что-то на душе камень повис.

Элла еле удержалась, чтоб не выдать: «Да сволочь он у тебя! Бросил мать и сестренку младшую! За евро-долларом помчался! А мать теперь тут мечись по углам, сердце рви, где сынуля пропал!»

Юля поняла ее мысли, снова опустила глаза – что тут скажешь, разве что он сын ее, пусть самый плохой на свете, но ее. Только вот не эти тяготы легли сейчас на ее сердце, смотрела она исподволь на вечно горделивую и непреклонную Эллу, и такая жалость вдруг щемить начинала.

«Что это я? – думала Юля. – Завидую. Не стыдно? Стыдно. Но все равно завидую, чистой… без умысла. Будь счастлива всегда, сестренка ты моя родная. Только будь счастлива! А я на жизнь не жалуюсь. Как вышло. Не хуже, чем у других».

Мало кому известно, что состоялся тут намедни разговор между забулдыгой дядей Кириллом, Эллой и Гришей. Они встретились по случаю, а разговор зашел о жизни.
Скучковались все на кухне.
– Идиоты…
– Ты много пьешь, Кирюш.
– Идиоты, дураки! Лучше бы просто сволочи.
– Что ты распереживался? Это не у нас, а у соседей.
– А долетит до нас.
– Каким образом?
– Долетает по-всякому.
– Лишь бы не война.
– Так они ее хотят! Налей.
– Прекрати, Кирюша.

Его попробовал сдержать муж Эллы – безуспешно. Он по-прежнему и по-доброму, отчасти в шутку, называл его дядь-Кирилл, а тот пил и на этот раз окосел настолько сильно, что понес неслыханную несуразицу, полную околесицу, криво расположившись на стареньком табурете.
– Война… это не парады… не блестки на форме… не кокарды и лампасы… это тошнота… рвота… вонь сортиров и кишок, солярки и спекшейся крови… и только грязь там чистая… вся история на колесах…
– Каких колесах, Кирюша? Пойдем, я постелю тебе.
– Отстань, сестра! От бэтээров… у них во какие колесища!.. а на них свежее все налипло… под этим старое насохло… и так до сердца… Налей!
– Хватит, братик.
– Налей, сказал!
– Держи, только успокойся. Это давно все в прошлом. Ты остался в другой стране.

Неожиданно дядь-Кирилл успокоился, выпил, постарался держать ровным взгляд.
– Не… гм-гм… не бойсь, сестра… я не буйный, ты же знаешь. Мне вот, выпил да поспать… мирно. Извини. И ты извини, своячок. Переночую у вас? Что-то на душе кошки до крови скребут.
– Конечно, дядь-Кирилл, ложись, Эллочка тебе сейчас постелет. Вспомнилось, наверное…

Тот посмотрел на свояка, задумчиво протянул:
– А ты знаешь, ведь нет, не вспомнилось. Ничего не вспомнилось в этот раз. Так, что-то уж больно здесь давит. Почему? Наверно, права жена твоя, пью много.
– Не мало.
– Мне тут сны разные сниться стали. Видения. Допился. Но видения такие, я тебе скажу, лучше б и… Нет, домой поеду. Не спорь, ты мне не командир! Такси возьму. На своем крылечке посижу, полегчает. Там звезды чистые, небо потемнее, дух свежей… не стели, сестра!

Прибыв до крыльца, дядя Кирилл долго смотрел пьяным взором на небо, будто подбитый орел, затем вниз, дабы не промахнуться мимо стакана, и опять за свое – вверьх!
– Эх, люди-люди!..
Подошел старый кошак, клочкастый, серый и беспардонный, лег там, где пожелал.
– О, Васёк, ты, что ли?

Дядя Кирилл приголубил лощеную морду, прижал к своему боку, закурил папиросу.
– Никак вы не поймете, что мир – это лучше, чем война, жизнь – лучше, чем смерть… Что смотришь, кошак, не веришь? Нет, ты веришь… ты умный… ты не людь… А знаешь, как победители входят на побежденную землю?.. О!.. Не приведи бог тебе этого увидеть, кошар! Как добиваются любые подозрительные… как орут бабы… а потом перенасилованные и перебитые умолкают… Что вытаращился, страшно? Уйти хочешь? Ну иди. Не переживай, я тоже не знаю… в кино видел. Ступай, пух нечесаный!

. . .

Красная линия, пугающие фонари по контурам зажглись и запылали, огненная полоса – все пройдено, обратно только на излом и против естества – пути отрезаны. Резали прямо по живому и не по единому сердцу одним разом.

И не имеет разницы причина, она хоть так, хоть эдак, всегда одна – солдат должен быть готов умереть в любой момент, все чаще без дела и цели, ни за что, только потому, что он солдат и должен. Примерно как и альпинист, вечно полагающий, что сорвется кто угодно, только не он. Как тореадор – бык вонзит рога всякому, его минует. Как минер – ошибка, которую он может допустить лишь единожды, произойдет с другим.

– Гриша! Гриша!! Где Саша? Где мой сын, я тебя спрашиваю?!
Тишина, водка на столе на тесной кухне, вело лицо отца, скрипели зубы, щемило сердце.
– Ты знал? Говори, ты знал?!
– …
– Он где, у них там? Или там, где их нет?! Гриша, говори, не молчи!!
– Он офицер, – едва вымолвил отец и свалился со стула на пол.
– Гриша!

Скорая, сирены, помощь, доктора.
Отца спасли, расплатился сын.
Дальше ужас и кошмар, флагом гроб накрыт, поверх фуражка и кокарда, залпы, женские надрывы, аккомпанемент от труб из антресольной меди.

Григорий лет на сотню постарел, ссутулился. Элла теперь, по сравнению с сестрой, никогда молодо не выглядевшей, теперь седая старуха, больная женщина, горем раздавлена.

Позади траурной колонны шел, качаясь от угара и невозможности дышать, дядя Кирилл, чадил нещадно, после много пил. Пытался поддержать сестру, но не ему ли знать, что это даже хуже, чем мертвому примочки.

На беду прилетел и Родик. Совсем повзрослел, выглядеть стал не на патриотический манер. Не богат, но по местным уровням вполне себе зажиточный. Взгляды те же: сволочь и предатель, но ему вечно все равно, кто что скажет и как подумает, главное, чтоб он своей жизнью был доволен, а мать с сестрой остались под защитой. Под какой? Денег. Мамино здоровье тоже не блещет, на что Родик, обняв ее, сказал:
– Мамочка, я тебя увезу…
– ?..
– Нет-нет, не пугайся, не насовсем. В хорошей клинике подлечу и, если захочешь, возвращайся. Только не убеждай меня, что у нас тоже хорошие больницы. Они хорошие, но лучше увезу.
– Сыночек…
– …
– …
– Мам, как бы мне с тетей Эллой контакт наладить?
– Что?.. Ты еще не был, бессовестный?
– Был. Она ничего не сказала, но я по глазам понял, что лучше мне уйти. Я ушел. Только ей совсем плохо, ее лечить надо. И дядю Гришу. Инфаркт, инсульт – не шутка. Как бы их убедить?
– Сынок, а у тебя денежек хватит?
– Последнее отдам. Мне есть что отдать, мам. Шучу, не последнее, хватит.

На следующий день Родион сказал тете Элле:
– Я не патриот, не защитник вашей родины, но за своих постоять могу, теть Эл. Не отказывайтесь.
Их разговор поначалу не клеился, а после перешел на повышенный с одной стороны тон:
– Что?.. Что ты несешь, Родя? Буржуй ты заевшийся, вон живот-то как выпирает! Пока ты деньги свои делал, доллары зашибал, мой сыночек людей защищал, жизнью рисковал! Чтобы вы могли жить, наслаждаться, спать спокойно.
– Теть Эл…
Она вышла из кухни, сто лет не видевшей ремонта – не на что. Вошел почти старик, дядя Григорий.
– Родик, давай по пять капель.
– А тебе можно, дядь Гриш?
– Тихо… говори шепотом, мать услышит. Можно. Да и все равно мне теперь. Спать не могу, еду глотаю, а она обратно.

Через некоторое время ворвалась Элла, отматерила обоих, выгнала племянника:
– Вон, гадина такая! Ишь, вопросы он какие задавать мужу моему решил! Вопросник вражеский! Ничего кроме валюты в душе нет!
– Стой, мать, не шуми. Он не дурак.
– О да, этот не дурак! Он сволочь! Гришенька, Гришенька, все-все, мой дорогой, давай успокоимся. Идем, я тебе лекарства дам.
Тот взглянул на жену, достал из кармана спрятанный маленький пузырек со спиртным, виновато посмотрел в глаза.
Она тяжко вздохнула, но ругаться не стала. Куда на него еще ругаться, он и так с костылем ходит.
– Зачем, Гриша?
– А все остальное зачем, Элла?
– Ой, давай не будем, я умоляю тебя, разревусь, не остановишь.
– Прости-прости.

Они сидели на кровати, глубокая ночь за окном, спать не могли.
– Знаешь, мать, а ведь я никогда не думал о деньгах.
– Знаю, мой дорогой. Ты защитник, офицер, такие о другом думают.
– Да какой я офицер? Инвалид. Никчемный инвалид.
– Не надо так.
– Не надо, я знаю. Но только теперь на мое лечение у нас денег нет. Мне жизнь не дорога, я за нее не цепляюсь, – он не произнес жене, что сам бы рядом с сыном лег, а еще лучше вместо него, но кто ж позволит, – но и таким быть… Я на твоей шее, ты разрываешься, сама кашляешь без остановки… тебя вперед лечить нужно. Родная, ведь если еще и с тобой что… уж лучше я первый. Так застрелиться хочется из наградного, ты не представляешь!
– Гриша, прекрати!
– Нет, не бойся. Я бы застрелился, да ты не переживешь. Только ради тебя и дышу.
– Что тебе этот гад наговорил, пока вы втихомолку пили?
– Мы так, по пять капель. Много чего говорил. Мало слов, но все так понятно.
– И что же?
– Не сердись на него, он не такой и плохой.
– Да я и не сержусь, Гришенька. Обидно, так обидно! Вот такие, как он – все у них прекрасно, сыт, пьян, нос в табаке и живот не прилип к позвоночнику. А наш!..
– Тихо-тихо, мы же договорились.
– Да-да, Гриша… всё… всё… Ну, ты говори-говори, не останавливайся, и тебе легче будет, и мои мысли выдавишь… а там, может, и подремать удастся.

– Хорошо, дорогая. Значит, так… вот в проклятой демократии мне бы дали денег, как военному… ой, я даже сосчитать на наши не могу… я ведь не за деньги… но смог бы взять тебя и отвезти в хорошую клинику… не у нас… тут тоже хорошие врачи… но там… там не хуже. А за сыночка… – Григорий заскрежетал зубами… – тебя бы… нет, не могу… видишь, я предатель стал… хорошо он на той девушке жениться не успел, ребеночка не завели… что бы они сейчас делали? А там… господи, как же там все мерзко, дорогая! Они такие пошлые! Отслужил – иди бесплатно в институт. Ранен – вот тебе много денег. А если совсем – семья твоя, жена, детишки… пожизненно обеспечены. Это не Родик плохой, дорогая, я, я – офицер, стал предателем, видишь, о чем заговорил. Разве так можно? Лучше застрелиться, чем так опускаться. Но мне нужны деньги. Мне бы тебя подлечить. Живым ведь рядом с Сашечкой не ляжешь. Давай возьмем у Родьки, он сказал, ему ничего отдавать не нужно.
Они молчали, после спросила Элла:
– За границу лечиться поедем? Разве тебя здесь плохо лечат?
– Хорошо. Вот генерал приезжал, сочувствие выразил… долго соболезновал… глубоко, приказал всем докторам с меня пылинки сдувать. Но… но только откуда у нас оборудование, как у буржуев?
– А откуда ты знаешь про оборудование у буржуев, Гришечка?
– Я знаю, какие у них машины, компьютеры, техника. Мать, ну дураку ведь понятно. Возьмем? Как-то нам ведь жить нужно, хотим или нет.
Напряженная затянувшаяся пауза – и она согласилась.
– Все-таки сначала я схожу к военкому, у него возможности, он обещал.
– Он и рад бы помочь, мужик хороший… тоже…
– Что тоже?..
– Нет, ничего, связи у него… но он не может выше головы-то…
– А я схожу, он говорил, что поможет. Помнишь, я рассказывала тебе?
– Ну, сходи.

А в это время, в эту ночь не спали и мама Юля с сыном Родионом.
– Мам, я не хотел ругаться, да мы и не ругались.
– Зачем ты с ними об этом заговорил, неужели не понимаешь?
– А я и не говорил. Дядя Гриша сам спрашивал постоянно. Я только не выдержал и один вопрос ему задал, но в тему, мам, в тему.
– И какой?
– …
– Говори, какой!
– За что? За что дядя Кирилл?.. Мой друг с подворотни за что?.. Брат Сашка?.. За что? Фашист пришел, татары и монголы? Или что-то не поделили там? Мам, я ведь еще тот проходимец, ты же знаешь, и пока все условия сделки не выясню, шагу не ступлю, тем более под ружье.
– Знаю, Родик. И что тебе ответил дядя Гриша?
– Ничего, мам. Нечего ему ответить. Им никому нечего мне ответить. Только лозунги свои, но на такого, как я, они не действуют. Я предатель.
– Ты не предатель, сынок. Ты… ты еще та…
– Сволочь…
И оба, как могли, ненадолго рассмеялись, обнявшись.
– Сынок, а там действительно так хорошо, или?..
– Плохо, во многом плохо.
– Вот и нам говорят, что плохо.
– Говорят те, кто там не был, не жил. А те, кто был, как-то странно говорят, что там все плохо, очень странно.
– Почему?
– Их за уши оттуда не вытащишь. Отпрысков своих туда правдами-неправдами пихают. Я тут летел и заметил: сижу в эконом, а в бизнес-классе знакомые лица.
– Ты такие связи приобрел?
– Нет, их физиономии по телеку видел, у большого соседа. Одни патриоты, полный бизнес-класс.
. . .

В кабинете военкома разразился скандал. Осунувшаяся женщина, мать и жена офицеров, просила о помощи, разной помощи, не бог весть какой. Но и военком выше собственной головы не прыгнет, бюджетом не распоряжается, приказы только во вверенном ему ведомстве раздает. Он рад бы посодействовать, да не может.

– Послушайте, послушайте!.. вы! Мой муж всю жизнь для родины! Всего себя!.. Без остатка! Сын мой!.. Теперь моего сына… нет его… а муж больной старик, его не могут здесь даже подлечить! Нам не много надо, я не прошу миллионы или особые привилегии. Ну, поговорите вы там наверху, пусть помогут в элементарном, отправят на лечение… Я же не в Лондон прошу!
– Нет возможности, милая вы моя, ну не-ту! Мы маленькая страна, как вы не понимаете?

Военком, как мог, объяснялся, посетительница все меньше его слушала, после едва не сорвалась.
– Да?.. Вот, значит, как ты заговорил, штабная ты!.. А сына ты мне вернешь, «страна ты маленькая»?! Он офицер, по зову сердца уехал, чтобы враг на нашу землю завтра не пришел! Так вы нам мозги-то заправляете? Что смотришь, думаешь, я тебе спасибо скажу, что с похоронами помог, копейку подбросили и гроб бесплатный?..

Разошлась женщина не на шутку, долго терпел седовласый военком, а после не выдержал сам, вскочил, выхватывая из верхнего ящика стола валокордин, нервно накапав в стакан с водой.
– Ты мне, милочка, пропаганду западную здесь не разводи! Не разводи пропаганду-то! Мы, между прочим, уже и не враги с ними со всеми, не враги! Там, наверху, не дураки сидят!
– Мне не нужны те, кто наверху! Ты мне здесь помоги, штабник!
– А как, разорвусь, что ли? Вот, на вот, смотри! – военком швырнул на стол кипу бумаг, жадно хлебая пахучее лекарство из граненого стакана. – Видишь, сколько там? Инвалиды, калеки, инфарктники… даже… вдовы тоже есть. Каким образом мне всем помочь?! Государство, как может, старается, ведь правда же старается, неужели ты не видишь! Мы ведь не они, у нас дворцов и этих… прайвит… самолетов личных нет! Поэтому ты мне здесь, милая, не ори и права не качай!
– Крыса ты штабная, кому ты это говоришь?
– Что?.. Я крыса?.. Иди сюда. Иди-иди, взгляни. Похож? Как живой, да? Только нет, не живой. Несчастный случай на ученьях. Даже не герой. Когда могу, держу эту карточку на столе, вот прямо здесь, рядом с флажком. А как нету сил, убираю… думаю, не обидится сынок, убираю.

Посетительница замолчала, сконфузилась.
– Выломали вы меня, товарищи военные, – тихо произнесла Элла, – обратно и до земли переломали.
– Всегда кого-то ломает, милочка, жизнь, она не выбирает, как ты уже догадалась, – перешел на более тихий тон военком, принявшись неосознанно наводить порядок на рабочем столе.
– Догадалась…
– И ты это, старшему-то своему от меня привет передавай. Что-то не заходит совсем. Опять пьет, старший-то?
– Старшему?.. Так нет же у меня таких, один Сашенька был.
– Погоди, не реви, я ведь про братца твоего, Кирюшку. Славно мы с ним когда-то… да по аулам… ох, давно… будто и не с нами… как уцелели?..
– Вы с Кириллом?..
– С ним, мать, с ним.
– Уцелели?..
– Уцелели… – ворошил туда-сюда все подряд военком на поверхности стола, сам продолжая стоять.
– Но почему, почему мой?..
– Что?..
– Мой сын, почему? – зарыдала мать.

Военный посмотрел на нее с болью в сердце и вполне логично, но осторожно поинтересовался:
– А почему должна была быть не ты? А та, кто не ты, одинаково спросит? Ты на что надеялась, когда солдата растила, офицера делала? На парады и победы? У старшего брата не хотела поинтересоваться? Кирюшка руки, ноги оторванные собирал, он знает цену… солдатской водки. Хохмач был еще тот! Ну все, не реви, поможем чем сможем, совсем в беде не оставим.
Уходя, она вдруг сказала, что ее племянник…
– О!.. Так наслышан я о вашем буржуе. У нас городок небольшой, слухи быстро во все углы долетают. И что же он тебе наговорил?
– Глупости всякие.
– Интересно-интересно, расскажи, – военком желал, чтобы женщина больше не рыдала, потому ухватился за этот короткий разговор о вражеском западе.
– Не нужны никакие армии.
– Паранойя!
– Люди сами свою землю всегда защищали, солдатами в боях становились, Берлин мужики-пахари брали, простые бабы у станков падали, дети и старики также, а потом вставали – и снова всё для фронта. Странный у меня племяш, буржуй несчастный.
– Ой, милочка, у них там все мозги набекрень.
– У них там… а мы тут… до свидания, товарищ военком.
– Ну, ступай-ступай с богом.

. . .

Но вот и случилась их вторая встреча, странная встреча, ненормальная, но почему-то для кого-то слишком привычная.
Памятник могильный, плита, тишина вековая, ветерок гуляет, цветочки свежие, и глядит… в гранитном изваянии.
Родик стоял и смотрел в глаза герою, в их окаменелую копирку, слов не находил, рукавом слезы утирал, курил.

И на этот раз не вышло у них разговора, наверно, проклинает его воин Александр, знать, тем более нет прока от их свидания. Закончена дуэль, дуэль не между ними. И никто не видел возле них снующих туда-сюда добрых дьяволов и фальшивых ангелов, вечно споривших о том… о сем.

А возле военкомата сидит на лавочке не по годам старушка-мать, глядит вдаль, не замечает осеннего дождя и тяжелого тумана, ждет, когда подъедет товарищ военком. Он всем помог, выхлопотал для ее мужа и средства, и возможности лечения, осталось только подписать бумаги. Но не смогла мать ожидать внутри навоененного помещения: повсюду призывающие к братоубийственному героизму выцветшие плакаты, пыльные лозунги о защите родины, о страже границ, о нерушимости… и черт знает еще что развешено повсюду, не хватает только списка и фотографий убитых, раненых, изувеченных и покалеченных, изуродованных и от последующей безысходности алкоголем пропитых – картина бы логичней выходила.

Впереди, вдоль дороги послышался молодецкий шум, бравада и смех, приближались ребятки-призывники: все красивые, молодые, сильные, точно спортсмены. С ними девушки счастливые, хохочут беззаботно, подумаешь, в армию ненадолго проводят своих защитников, у них нет вопроса «почему я и мой?», они счастливы и влюблены – в жизнь, в своих классных парней.

Поднялась тяжко женщина с лавки предвоенкоматно-пропускной, вышла им навстречу прямо посреди дороги, смотрит, ищет своего.

Молодые люди остановились, не понимая.
– Вы куда, сыночки? – будто с ума сходила мать.

Те тоже подумали, что тетка немного не в себе, смеяться перестали, кто-то извинился, обходили, почему-то прятали взоры, не могли они смотреть в ее застывшие глаза, здесь, посреди дороги в неизвестность, за метры от ворот в непредсказуемость, проходную КПП, в помутнившуюся даль.

Они удалялись, а она развернулась и продолжала провожать их взглядом, не находя своего, но за каждого всем сердцем сжимаясь.

Дождливо было, густой туман садился, и лишь смрадные очертания военприемки еще кое-как просматривались впереди. Расплывались посеревшие тени славной молодежи, растворялись прямо пред ними врата контрольно-пропускные, входили в них юноши мирные, а кем и как обратно выйдут, их матери увидят. Оглянулся один юнец, вгляделся, едва улавливая контуры провожающей их женщины… но вскоре тоже растворился, за ним, за ними заскрежетали проржавелые затворы, изнутри вселенского порока перед человеком захлопывая жизнь.

Конец
——-

(Написано в августе 2018г.)

© Алексей Павлов
«Обратно на излом«
ISBN 978-5-9907791-0-5

Добавить комментарий

двадцать + 17 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.