КРИС…тина

Роман Алексея Павлова

Дорогие друзья! Роман «КРИС…тина» – для меня особая работа. По сей день я вижу, чувствую и даже восхищаюсь героями, несмотря на то, что они вымышленные. На этих страницах вас ждут немыслимые приключения, перипетии, любовь, страдания, падения и разочарования, и, конечно же, победы. 

Произведение разделено на две части, что логично согласовалось c сюжетной линией: 1-я часть – поздний СССР, 2-я  – Россия рубежа веков. 

Уверен, Кристина, или Кристюша, как называют прекрасную главную героиню самые близкие ей люди, не оставит вас равнодушными, безучастными, как с необычайной легкостью она не оставила равнодушным и меня!

Автор 

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2019г.

Литературный редактор Алла Гоян

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-5-0

ОГЛАВЛЕНИЕ

КРИС...тина

Вступление

Маленький сверточек был найден на свалке. На обычной городской свалке не Диккенсовских столиц, а в Советском Союзе. Не часто такое случалось в огромной стране.

Старое одеяло скрывало в себе недавно появившегося на свет человечка, который едва мог дышать и шевелился из остатка сил, не хватавших даже на слабый крик о случившемся ужасе.

Прибывшие на место происшествия медики и наряд милиции спешно доставили умирающую крошку в реанимационное отделение детской городской больницы города Хабаровска. Врачи не понимали, как смог этот младенец остаться в живых после долгого пребывания в мусорном баке. Пока еще не установленная личность, так называемая мать, столь диким способом решила избавиться от дитя, обрекая того на верную погибель от голода, холода и крыс.

Но волею судьбы ребенок был случайно обнаружен.

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Пораженные произошедшим медики небольшой группой расположились в ординаторской и разводили руками от призрачности надежд. Настроение у всех мрачное, у некоторых открыто злобное.

– Как она, Олег Борисович?
– Слов нет. Жива лишь условно, – отвечал мужчина возраста чуть старше среднего с лысоватой головой, только что закончивший обследование младенца.
– Ваши прогнозы?
– Тамара Николаевна, какие могут быть прогнозы? У ребеночка легкие застужены. И остальной букет не много шансов оставляет. Если и останется в живых, то инвалидность гарантирована, но я, признаться, и в этом не уверен. Вы же опытный врач, сами все понимаете.
– Нет! – отрезала доктор Зеленина. – Я, как любой нормальный человек, до последнего верю, что чудо случится.
– Оно уже случилось. Что вы так смотрите? Разве не чудо, что девочка в реанимации, а не в морге? – доктор негромко постучал трижды по столу.
– Олег Борисович, – Тамара Николаевна с тяжелым вздохом поднялась со своего места, – прошу вас, не говорите так, страшно даже подумать. И ведь какая-то дрянь ее родила! Надеюсь, когда ее поймают, суд даст ей по заслугам. Хоть до вышки, сволочь!

Коллеги хорошо понимали причины особого гнева доктора Зелениной, для которой вопрос материнства остался в жизни неразрешимым, что лежало теперь тяжелым грузом на сердце женщины.

– Да… – произнес другой врач-реаниматолог, – знаете, это, конечно, звучит не слишком утешительно, но, как говорится, нет худа без добра.
– Что вы хотите этим сказать? – спросила Тамара Николаевна, продолжая пребывать в напряженно-озлобленном состоянии.
– Эта, как вы выразились, сволочь могла ведь ребеночка и не выбрасывать. Тогда в руках такой мамаши гибель дитя растянулась бы на годы или на всю жизнь.
– Неудачная философия. Давайте лучше думать, как будем девочку спасать.
– Что тут думать? Сейчас соберется консилиум, и решим, как лучше.
– Вы так спокойно заявляете, будто собираетесь текущий ремонт обсудить.
– Успокойтесь, Тамара Николаевна, – вступился за атакованного коллегу Олег Борисович, – вы же знаете, что мы сделаем всё, что в наших силах, для спасения этого малыша. Любого ребенка.
– Эх, мне бы эту мамашу да к коллегам на операционный стол! – продолжала негодовать доктор Зеленина, всегда отличавшаяся особой эмоциональностью, что никак не снижало ее профессиональных качеств. Даже улучшало их.

Тамара Николаевна – прирожденный врач и, как шутили многие, настоящий детский спасатель. И это было правдой. Уже давно никого не удивляли ее бесконечные внеплановые дежурства в реанимационном отделении, а выносливости доктора завидовал весь персонал. Поэтому когда она в больничных коридорах или ординаторской чередой выплескивала наружу бурные эмоции, коллеги понимающе кивали. Ее извечные шумные требования к лаборантам ускорить результаты тех или иных анализов работники воспринимали как явление нормальное и вполне привычное.

– И носит же земля эдаких гадов!
– Что тут скажешь, дорогая Тамара Николаевна, – допив вчерашний чай из пожелтевшего бокала с гремящей в нем чайной ложкой, произнес Олег Борисович, также поднимаясь, – есть матери, а есть инкубаторы. Иногда даже многодетные.
– Это уж точно.
– Так, я ушел, забегу в лабораторию, после ищите меня в кардиологии, если кому буду срочно нужен. Необходимо с коллегами посоветоваться.
– Вы мне скоро понадобитесь, Олег Борисович. Ступайте, я найду вас.

Тамара Николаевна для всего коллектива и иного круга знакомых являлась воплощением силы духа, несгибаемости характера, упорства и бесконечной самоотдачи в священном деле спасения детишек, попавших в реанимационное отделение детской больницы. О стойкости и самоотверженности ходили рассказы, иногда слагались легенды, в том числе и недоброжелательские.

К искреннему восхищению коллег и начальства доктор Зеленина относилась неподдельно скромно и спокойно, злые языки старалась пропускать мимо себя. Правда, не всегда получалось. Ведь злые языки – они такие, их лучше обрезать и прижечь, чтоб новые не произросли, как головы кощеевы, но не каждый на это способен, многие наивно полагают, что худой мир… и так далее по тропе розовых мечтаний.

Не способна была пресечь коварства и Тамара Николаевна, потому когда полгода назад она передала спасенного годовалого мальчика врачам другого отделения для последующей реабилитации, а заодно и счастливым родителям, то неожиданно взяла несколько выходных дней за свой счет и пропала. Причиной послужили громко запущенные небольшой группой врачей-неудачников сплетни, якобы доктор Зеленина лишь скромно опускает глазки, принимая лавры, а лавры-то, в действительности, принадлежат совсем не ей. И похоже, принадлежат они Олегу Борисовичу, который по причине собственной неуверенности и неровного дыхания к Тамаре Николаевне предпочел умолчать данный момент, и пусть будет так, как будет.

Конечно же, все это являлось оскорбительной ложью, а сам Олег Борисович имел кроткий характер, тем не менее прожил в браке более двадцати лет и ни в чью другую сторону, помимо жены, неровно не дышал.

Тамара Николаевна на порочащие не в первый раз слухи среагировала, и не просто среагировала, а сорвалась в глубокую, хоть и непродолжительную депрессию. Ведь это только выглядела она эдаким неутомимым героем, но в реальности всегда оставалась крайне ранимой, а ее неустанная стойкость – всего лишь сильнейшее эмоциональное напряжение, свойственное ее роду деятельности, и боль нереализованного материнства. Вот и вся сила доктора Зелениной Тамары Николаевны. Немного плотное телосложение, взъерошенные темно-рыжеватые волосы, укороченная мальчишечья стрижка, вечно неудачно второпях наложенный макияж, цепкий устремленный взгляд, плотно поджатые тонкие губы. Весь этот обманчивый бойцовский облик идеально мог бы скрыть ранимость Тамары Николаевны, но постоянно переполняющие ее душу эмоции прорывались наружу и неосторожно свидетельствовали об обратном.

Именно поэтому доктор Зеленина и исчезла из больницы на три дня полугодом ранее, будучи уверенной, что реанимация в лучшем своем состоянии – это когда ничья жизнь не висит на волоске. Утешение Тамара Николаевна в подобные моменты находила в своей соседке по лестничной площадке последнего этажа пятиэтажки, Зое Никитичне, человеке, прошедшем большой и тяжелый путь социалистического труда, положившем все силы и здоровье на благо советской родины, но сегодня все чаще заглядывающем в мутно зловещее дно самогонной тары. Пока, правда, соседкино увлечение выглядело безобидным – так, вечерок скоротать, мысли разные развеять. Да и сама соседка нрав имела суровый, так просто в лапы врага ни за что не отдастся, а если в раж войдет, то врага хоть бутылкой, а в пух и прах разнесет. Но с виду женщина вполне миролюбивая. Полная противоположность Тамаре Николаевне и внешне, и морально. Здоровье вот только подкачивало у Зои Никитичны.

Состоялся консилиум, на котором решали ряд наиболее важных вопросов, по некоторым из них прошли бурные дискуссии. Бурные, но не затяжные, врачам было куда спешить.

Тамара Николаевна ожидала, что тема поступившего, скорее полумертвого, нежели полуживого, младенца станет наиболее острой. Но нет, так не вышло. И вовсе не потому, что коллеги бездушны и безразличны к жизни ребенка, напротив, они тоже профессионалы, повидавшие на своем веку в стенах детского реанимационного отделения всякое, порой такое, от чего обычный человек или терапевт поликлиники в себя придет нескоро.

Медики знали: когда состояние маленького пациента тупиковое, то вариантов остается немного. Что они могут сделать? Аппараты жизнеобеспечения, искусственная вентиляция легких, кардиостимуляция, всевозможный контроль, ампулы, инъекции и все прочее, что необходимо при спасении. Иногда эти процедуры остаются лишь полумерой, слегка оттягивающей печальный исход, и не более. Поэтому время от времени врачи выглядят сверхбездушно, хотя у кого повернется язык упрекнуть их в черствости? Они всего лишь спокойно продолжают выполнять свои обязанности, даже над умирающим пациентом, в том числе ребенком. Потому и создается впечатление, что, тихо, с невозмутимыми лицами бросая друг другу команды и просьбы, эти люди заняты чем-то самым обыденным, бытовым. Процедуры и действия при спасении за многие годы отточены до автоматизма, и в опасных ситуациях доктора давно ориентировались вслепую.

После консилиума медики по давней традиции собрались на лестничной площадке, где располагались туалеты: курильщики дымили, другие вдыхали. Сегодня центром внимания и напряжения снова оказалась доктор Зеленина. Она сама до недавних пор баловалась табачком, но теперь завязала, правда, иногда, в особо нервозные периоды, позволяла себе полсигаретки.

– Нет, я категорически с вами не согласна! – спорила Тамара Николаевна с теми докторами, которые настаивали, чтобы перевести гибнувшую девочку в центральную краевую больницу.
– Тамара Николаевна, – оппонировали ей, – вы же прекрасно знаете, что там и оборудование соответствующее, снабжение, специалисты…
– Что?.. Что вы говорите, уважаемый? Оборудование – да, недавно им поступило новое, заграничное. А они уже освоились? Да мы на наших стареньких приборах столько детских жизней спасли, и техника не подвела, разве вы не согласны? Да, выглядит не так современно, зато работает надежно. Я вообще считаю, что наши отечественные разработки не хуже этих, как их там, импортных.
– Да, коллеги, Тамара Николаевна права, – поддержал доктора Зеленину Олег Борисович, десятый год пытающийся бросить курить, еженедельно по понедельникам обещая всем вокруг и самому себе. А со вторника снова тянулся за сигаретой. – У нас проверенное оборудование, на нем можно еще поработать. А снабжение – нам чего-то не хватает? Хватает. А чего нет, заказываем и быстро получаем. Вон, в том месяце, кровь вертолетом доставили, потому что счет шел на минуты. Успели, кстати.
– И со специалистами вы погорячились, уважаемый, – открыто обиделся еще один доктор, бросавший курить лет пять, только почему-то по вторникам. На его голове также проглядывались пара залысин, потому он, видимо, желал хоть чем-то отличаться от Олега Борисовича, – Тамара Николаевна – клад, а не доктор!

Та отмахнулась от вполне серьезной реплики, а он, Дмитрий Васильевич, продолжил:
– И не только она клад. В краевой больнице всегда боролись за показатели, а мы за результат. О них рассказали по всесоюзному радио – раз, по ТВ показали – два, тут во «Времени» прокрутили еще разок, и всё – все думают, что там творят чудеса. А мы, в других больницах, ничего не можем. Но мы-то с вами знаем, как на самом деле все обстоит.
– Абсолютно с вами согласна, Дмитрий Васильевич! – осталась благодарной за поддержку Тамара Николаевна.

Дмитрий Васильевич Голоядов считался первоклассным анестезиологом, он шестым или десятым чувством понимал, какой препарат использовать, наилучшим образом определял дозировку и время применения. Будучи человеком уравновешенным, спокойным, но не ленным, он все делал вовремя, не спеша и не опаздывая, и если пациент нуждался в сложном хирургическом вмешательстве, Дмитрий Васильевич был незаменим. Некоторые хирурги даже отказывались оперировать, если в бригаде врачей оказывался другой анестезиолог.
Тамара Николаевна испытывала к этому доктору особые трепетные чувства, основанные всего лишь на врачебной практике, на одном-единственном случае, который и забыть невозможно, и упоминать не станешь.

Когда-то, несколько лет назад, сынишке Дмитрия Васильевича, Артуру, понадобилась крайне сложная операция, на волоске повисла судьба маленького мальчика – либо будет жить как все, либо инвалид. А ребеночек у доктора единственный, да еще и всё, что осталось от любимой жены, миниатюрная фотография которой всегда лежала в его партбилете. Он упросил Тамару Николаевну присутствовать на операции, хотя это было не нужно и даже не по регламенту. Но Дмитрий Васильевич убедил коллег и руководство, что присутствие доктора Зелениной не просто желательно, а спасительно: она талисман удачи и без нее в положительный исход он попросту не верит. А дело Тамаре Николаевне всегда сыщется, стоять в сторонке ей не придется. Руководство, безусловно, дало бы категорический отказ за подобные нарушения, но не в этом случае. Все молча и не сговариваясь согласились ничего не заметить. Уважение анестезиолог имел большое, репутацию безупречную.

Настал назначенный час операции, бригада медиков готова приступить. Медсестры заканчивали последние приготовления операционной, все ждали анестезиолога и, разумеется, маленького пациента.

Но анестезиолог, отец ребенка, как ни в чем не бывало разговаривал с кем-то из коллег соседнего отделения возле лифта, хотя ему давно было пора идти за сыном, потому что мальчик наотрез отказывался ложиться на каталку, на которой его повезут в операционную. Проходящая мимо, спешащая доктор Зеленина принялась возмущаться, да как можно, уважаемый Дмитрий Васильевич, только вас все дожидаются! Но увидев лицо доктора, его глаза, наполненные глубоко затаившимся страхом, сразу все поняла. Собеседник, ничего не подозревающий врач из другого отделения, был наскоро спроважен Тамарой Николаевной, после чего она осторожно взяла Дмитрия Васильевича под руку, и они вместе отправились за его сыном. Доктор тем временем продолжал говорить и говорить, будто его и не прерывали.

Ребенок с перепуганными глазами уже лежал на столе, ослепленный усиленным освещением операционной. Он водил зрачками то в одну сторону, то в другую, держась за руку Тамары Николаевны и отказываясь ее отпускать. Его отец расположился в изголовье, внешне, как и всегда, оставался спокоен и уверен. Его задача сейчас сводилась лишь к тому, чтобы правильно все рассчитать и прижать к лицу маленького пациента маску с наркозом. Два хирурга стояли спиной, оба замотанные в белое, возле них слаженно работали операционные сестры. Но количество приготовляемых и раскладываемых инструментов вдруг поразило Дмитрия Васильевича. Он взял себя в руки, мысленно вспомнил, что абсолютно в курсе всего происходящего, и удивляться здесь нечему. Более того, это хоть и сложная операция, но штатная, и анестезиолог много раз принимал в них участие, для него ничего нового. Ничего, кроме пациента по имени Артур, лежащего сейчас на высоком столе.

Хирурги развернулись, приблизились, один из них, в громоздких очках, улыбнулся так широко, что всем немного стало легче, а мальчик смог увидеть его улыбку даже через маску на лице.
– Не переживай, мой дорогой! – максимально тепло обратился дядя-хирург к Артуру, словно это был его сын. – Сейчас мы дадим тебе чуть-чуть подышать одну хорошую штучку, ты поспишь… и только. И ни о чем не беспокойся, Артурчик!
– А зачем тогда вас столько много? – щурясь, спросил смышленый пациент. – И почему столько света? Он меня слепит.
– Мы всегда так работаем. Так положено. Да и вообще, видишь, какие у меня большие очки? Мне обязательно надо много света. Не бойся, тебе не будет больно. Я обещаю. А когда проснешься, мы с твоим папой будем рядом.
– А тетя Тома?

Артур еще по пути следования в реанимацию выяснил, как зовут ту приятную докторшу, которая смогла убедить его забраться на кушетку с колесами. Она и ответила по-простецки: «Тетя Тома». Малыш вцепился в ее руку и не выпускал до сих пор.
– Тетя Тома?.. – слегка замешкался дядя-хирург. – А, тетя Тома! Конечно, и она тоже! – и дал знак анестезиологу, что пора.

Дмитрий Васильевич, по-прежнему стоя за головой сына, похлопал его по пухленькой щечке, сказал, чтобы тот расслабился и ничего не боялся, поднес маску с наркозом.

Но в этот момент в его памяти вдруг что-то всплыло, он увидел сильно сжатые челюсти Артура и внезапно искривленное лицо, будто тот приготовился терпеть на живую первое проникновение острия скальпеля, и руки анестезиолога заметно дрогнули. Они дали такую амплитуду, что присутствующие доктора и медсестры переглянулись.

– Дмитрий Васильевич, все правильно, вы ничего не напутали, это я ошиблась, давайте-давайте! – бодренько понесла всякую несуразицу доктор Зеленина, не отрывая взгляда от лица ребенка и мгновенно забирая ситуацию в свои руки.

Дмитрий Васильевич попробовал второй раз, но побелел еще сильнее, маска из его рук неуклюже выпала. Тамара Николаевна с кошачьей ловкостью ее тут же подхватила и быстро прижала к лицу мальчика, глядя в упор в его напуганные глаза и что-то старательно нашептывая на ухо, поглощая его страх и напряженность.
Секунды, и Артур отключился.

Послышалась первая команда оперирующего хирурга, четко заработал персонал, операционная наполнилась равномерным и ритмичным:
Звяк, звяк.
– Скальпель.
Звяк.
– Тампон. Зажим.
Звяк.
– Сушим. Тампон. Еще сушим. Скальпель.
Звяк-звяк.
– Свет. Больше света. Пинцет. Пульс?..

Но ничего этого сейчас не слышал и не видел Дмитрий Васильевич. Из операционной его сразу же увела Тамара Николаевна и сопроводила в ближайшую процедурную. Она попросила двух медсестер выйти, если у них нет срочных дел. Те ответили, что дел срочных не имеют, но и командовать врачам из других отделений, пусть даже из реанимационных, здесь не дозволено. Они никуда не пойдут. И в этот момент характер доктора Зелениной проявился во всей силе. Только здесь он, характер, был неутомим и непобедим. Она так посмотрела и рыкнула на медсестер, что те вмиг побросали ампулы и шприцы и поспешили улетучиться со скоростью эфира.

Усадив Дмитрия Васильевича на кушетку, Тамара Николаевна быстро сориентируется, разыщет в шкафах со стеклянными дверцами нашатырь, вату и настоит на всем том, на чем сейчас следовало настоять.

На мгновение помогло, но не слишком. Дмитрий Васильевич продолжал пребывать в прострации и абсолютной растерянности. Доктор Зеленина действовала дальше, как и полагается высокопрофессиональному врачу, легко ориентирующемуся в любой непредсказуемой ситуации.
– Халат! Давайте-давайте, Дмитрий Васильевич!.. Теперь рубашку. Быстро!

Выглянув за дверь, Тамара Николаевна подозвала одну из обиженных медсестер, с хмурым видом сидевшую в коридоре на кушетке возле стены, затребовала стерилизованный шприц и необходимые ампулы. Та спорить не решилась и, скомандуй доктор Зеленина подать ей яд, не раздумывая выполнила бы и это указание.

Медсестра хотела уйти, но вдруг остановилась. Она поразилась, с какой легкостью и виртуозностью эта суровая врачиха справляется с такими, на первый взгляд, «нецарскими» манипуляциями, как вскрытие ампулы, забор лекарства, легкое постукивание и сбрызгивание с кончика иглы излишков, ввод инъекции. На все ушли секунды, и вот она уже снова смотрит в глаза врачу-анестезиологу. Часы со швейцарским механизмом не смогут работать так точно, как способна действовать в критических ситуациях Зеленина Тамара Николаевна.
– Ну?.. Дмитрий Васильевич, как вы, мой дорогой?

Тот пока еще плавал, но его состояние стало заметно улучшаться.
– Спасибо… – тихо отвечал анестезиолог, – всё… уже лучше… спасибо… тетя Тома.
– Вот и отличненько! Так, теперь мне нужно!.. – и Тамара Николаевна действовала дальше. Она – здесь, в процедурной, хирурги – там, в операционной.

Дмитрий Васильевич чуть задремал, прислонившись к стене в уголке, сидя на всё той же кушетке. Кто-то заглянул в процедурную и попросил на минутку Тамару Николаевну. Та, удостоверившись, что с анестезиологом все более-менее в порядке, вышла.

Коллега интересовался сугубо рабочими вопросами, а получив все необходимые ответы, спросил, что случилось с доктором Голоядовым.
– Случилось, – ответила Тамара Николаевна и прозорливо добавила: – только не сейчас.
– Да?..
– Когда-то.
– Может быть, может быть. Вы же знаете, Дмитрий Васильевич перенес такую трагедию.
– Конечно, знаю. Правда, не в подробностях, а расспрашивать никто не решится.

Во время отдыха на черноморском побережье супруге Дмитрия Васильевича неожиданно стало плохо, и ночью она была доставлена в местную больницу. Ничего сверхъестественного, но и не самый рядовой случай в организме человека. Потребовалась не только срочная госпитализация, но экстренное хирургическое вмешательство. Операция-то как раз для врачей привычная, хоть и не самая простая, поэтому Дмитрий Васильевич переживал так, как и должен переживать любящий муж, а не доктор.

Грубая ошибка местного анестезиолога и цепочка рокового стечения обстоятельств. Из наркоза супруга Дмитрия Васильевича не вышла.

Его руки тогда впервые дрогнули. Второй раз – полчаса назад, когда выпала маска, а на операционном столе лежал его сын Артур.

Дмитрий Васильевич поднял глаза и обнаружил, что Тамара Николаевна стоит перед ним и внимательно смотрит.
– Вы всё знаете, – тихо произнес анестезиолог.
– Да, Дима, знаю. Но жизнь продолжается.
– Как он? Он там один, без меня.
– С мальчиком твоим все идет… ну, не будем загадывать. Я верю в успех, Дмитрий Васильевич.
– Я не сумел ему помочь.
– Вы все сделали, что могли. Я видела.
– Я напишу заявление. Мне больше нельзя оставаться возле стола.
– А я его порву. И даже главврач мне будет не указ.
– Том… – он снова поднял глаза, по которым было понятно, что Дмитрий Васильевич едва сдерживается. Но перед ним женщина, ему неловко. – Она была моей женой. Она была единственной женщиной в моей жизни. Она такая… такая была… не под стать мне, но любила… ценила меня, мой выбор… профессию. А теперь… Сын держится, а я вот… никак.
– Ты держишься, Дима, держишься, – Тамара Николаевна спешно искала возможность удалиться под любым предлогом, понимая, что лучше всего оставить его сейчас ненадолго одного. Здоровью ничего не угрожает, а нервное состояние на пределе, вот-вот сорвется.
– Тома, мне показалось, что я… я будто анестезиолог, только в руках у меня не маска, а… а подушка, и сейчас я попросту задушу своего мальчика. Мне больше нельзя работать.
– Ты будешь работать, Дима! Так, постой-ка, ой, как же я забыла?.. Подожди, посиди здесь, я быстро, пока медсестры на обед не ушли!
Едва она успела выйти, сразу же за дверью прижавшись спиной к прохладной стене, чуть запрокинув голову.

Вот такие доктора работали в детской городской больнице города Хабаровска. Подчас странные, со своими судьбами, радостями и печалями, успехами и неудачами. От успехов у них кружилась голова и временами искрилось шампанское, потому как цена такого успеха – очередная спасенная детская жизнь. Неудача – не спасенная. И не потому что оплошали доктора или анестезиологи, способные на грубые ошибки, таких здесь не было, а лишь по причине, что сюда привозили самых тяжелых, самых безнадежных маленьких пациентов, как, к примеру, недавно поступившая девочка, найденная на городской свалке. Здесь можно портить статистику. В краевой больнице, главврач которой стал нередким гостем на местном теле- и радиовещании, и дважды уже на всесоюзном промелькнул, нельзя, а тут можно. В этой больнице медики не поморщатся: зачем нам-то привезли, неужели мест попроще нет?

Трясение рук у Дмитрия Васильевича быстро пройдет, об инциденте все благоразумно позабудут. Его поздравят, что операция прошла самым наилучшим образом и больше Артуру ничего не угрожает.
– Ну, Дмитрий Васильевич! – первая подняла фужер с шампанским Тамара Николаевна, собираясь, как всегда на людях лишь пригубить, – теперь твой Артурчик обязан пойти по стопам отца. Мне почему-то кажется, он станет врачом, отличным врачом! За тебя, Дмитрий Васильевич, и за будущего виртуозного хирурга Артура Дмитриевича Голоядова!
– Почему за хирурга? Может, он кардиологом станет? – спросил кто-то, также поднимая бокал.
– Может быть!.. Значит, за кардиолога! – добавлялись поздравления.
– За будущую гордость советской хирургии! Или кардиологии! – поддержал Олег Борисович, сказав для всеобщего смеха, что сегодня он курит последний день, потому что опять заставляют пить.
– За всю нашу медицину, товарищи! – раздался довольный голос главного врача. – И за сына Дмитрия Васильевича! Отличный парень! За тебя, Дима, давай, дорогой!

Доктор Голоядов продолжит работать, его руки и профессионализм больше не подведут, уважение к нему не только не потеряется, оно приумножится. Теперь коллеги в реальности увидели, как глубоко и неприметно страдает этот скромный человек, они окружат его всяческой заботой, а тот, в свою очередь, бесконечно проникнется к Тамаре Николаевне, при каждом удобном случае оказывая ей всевозможную поддержку. Временами выказывая благодарность, как только между ними вновь прозвучит сокровенное и тихое:
– Как ты, Дима?
– Нормально, Тома. Спасибо… тетя Тома.
– Как Артур поживает? Воюет?
– О!.. Дал мне слово, что с красным дипломом закончит мед и сделает не меньше ста тыщ операций, во!
– И все будут успешными! Я верю.

С тех пор прошли годы, реанимационное отделение продолжало работать в штатном режиме, и события вновь возвращаются в день сегодняшний, когда только что закончился консилиум, после которого доктора курили на лестничной площадке возле туалетов и между ними разгорелся небольшой спор.
– Абсолютно с вами согласна, Дмитрий Васильевич! – осталась благодарной за поддержку Тамара Николаевна. – И вы все прекрасно знаете, почему эту девочку доставили именно к нам. Никто не верит, что она выживет, зачем другим портить проклятые показатели? Вот к нам и привезли. И что прикажете, уважаемые коллеги, давайте отфутболим ее, как непригодный мячик? Пусть помирает в другом месте, лишь бы нам не запятнаться?

На сторону доктора Зелениной встал авторитетный медик Олег Борисович, ряд других коллег, конечно же, Дмитрий Васильевич Голоядов, и уже в этот вечер было принято решение, что девочку будут пытаться спасти именно здесь, в родном отделении детской реанимации.

В приватной беседе Дмитрий Васильевич спросит:
– Тома, ну ты же понимаешь, что в этот раз нас вряд ли ждет успех?
– И что, Дима? – строго взглянула на него Тамара Николаевна, выискивая нужный документ в истории болезни очередного поступившего младенца.
– Нет-нет, Тома, я не к тому, видит бог и партия, я не к тому!
– К чему тогда?
– Откуда силы у тебя? Где ты находишь столько веры в невероятное? Скажи, мне этого очень не хватает, поделись! Ведь уже столько раз было, когда все качали головами, а ты все равно шла напролом и…
– И не каждый раз я оказывалась права.
– Зато каждый раз отделение делало больше, чем могло.
– Вот отсюда и силы, дорогой Дмитрий Васильевич, отсюда они, – отвечала Тамара Николаевна, обнаружив, наконец, нужную справку, энергично поднимаясь из-за стола. Она посмотрела в глаза Дмитрия Васильевича, тихо, но очень уверенно, можно сказать, самонадеянно, добавила: – Твой сын тебе поклялся стать первоклассным хирургом и спасти сто тыщ жизней. Вот и я тебе клянусь, Дима, эта девочка будет жить!
– Том, а у нее ведь и имени даже нет… – развел руками Дмитрий Васильевич, не зная, что и ответить вслед спешно удаляющейся Тамаре Николаевне.
– Хоронить ее рано, Дима! – бросила та на ходу. – И с именем не опоздаем. Я сама ее назову. Как дочь.
– У тебя есть дочь?..
– Назову – будет! Всё, понадоблюсь – ищите меня в лаборатории!

За глаза некоторые сотрудники называли Тамару Николаевну ненормальной и считали, что ей пора самой становиться пациентом больницы с несколько иным профилем. Другие им возражали, что именно на таких, как те выражаются, чокнутых и держится вся отечественная медицина. Да что там отечественная? Мировая! Третьи были согласны со вторыми, но их подтачивало чувство зависти, ведь доктор Зеленина стала своего рода звездой: главврача не послушают, но ей перечить не рискнут, благо главврач человек добродушный и необидчивый, полностью погрязший в извечной бумажно-хозяйственной волоките. Он и в страшном сне не мог представить, чтобы Тамара Николаевна и ряд других уважаемых медиков не работали в его больнице, и пусть хоть все им обзавидуются! Завистников можно поменять, и даже нужно время от времени, а таких специалистов заменить уже не получится.

В лаборатории Тамара Николаевна, как всегда, устроила небольшой переполох.
– А где Татьяна?
– Ой, Тамара Николавна, здрасте, – дожевывая пирожок, ответила медсестра, сидевшая за своим столом. – Она это, на больничном. ОРЗ.
– А новенькая?
– Лена?.. Отпросилась. У ее мужа сегодня юбилей.
– Очень хорошо! – акцентированно произнесла доктор Зеленина, уже будучи на взводе. – А где результаты анализов Фомичевой, Ткачева и…, как ее, чернявенькая такая милашечка? Где?
– Милютиной, вы имеете в виду? Вот, пожалуйста. Ткачевой еще не готовы, Фомичевой тоже. Но скоро будут.
– Ткачева! Это мальчик. Уже давно должно быть все готово!
– Но у Лены сегодня…
– Юбилей у мужа! Значит, я вернусь в реанимацию и попрошу младенцев подождать до завтра, не умирать пока. Юбилей ведь!
– Тамара Николаевна!..
– Нет, мои дорогие! Я пойду сейчас к главному врачу и потребую, чтобы тут навели порядок. Немедленно!
– Тамара Николаевна, я сейчас сама… Нина Сергеевна вот-вот подойдет, мы все быстро сделаем! Не надо к главному врачу, пожалуйста.
Доктор Зеленина осторожно сняла черную ниточку с воротничка белого халата медсестры, пристально посмотрела ей в глаза.
– Знаешь, если бы речь шла о чем-то обычном, то доложить даже заведующему я б сочла не по-товарищески. Но вы, как я посмотрю, забываете, где работаете. Идите в районную поликлинику и там ссылайтесь на дни рождения. А здесь не нужно.
– Тамара Николаевна, я… мы быстро, я сама вам скоро все принесу. Сию минуту!
– Хорошо. Я жду.

К концу рабочего дня, обычного рабочего дня, доктор Зеленина снова оказалась в лаборатории. Медсестра подскочила со своего места, оправдываясь, что она уже все передала, разве не так?
– Так-так, милочка. Вот, кстати, Нина Сергеевна, я, наверно, к вам.
– Слушаю, Тамара Николаевна.
– Посмотрите, мы можем здесь, в наших условиях провести вот такие исследования?
– Минуточку. Так… Можем, но сложновато будет.
– Почему?
– Нужны другие реактивы. А так мы с вами до утра провозимся. А в центральной за пару часов сделают.
– В центральной получат только завтра, нам результат передадут к вечеру или послезавтра. Не подходит. Будем работать в ночь, и утром я получу то, что мне нужно по Ткачеву. Мальчишка еле дышит, времени совсем нет.
– Тамара Николаевна, я, уж простите, не студентка, мне знаете сколько лет, в ночь… потом давление, голова, у меня диабет развивается.

Доктор Зеленина посмотрела недоброжелательно.
– Ну хорошо-хорошо, я, конечно же, останусь. Я ж понимаю… Только пойду мужу позвоню, пока он на работе.
– Позвоните домой.
– Это вам домашний телефон полагается, а у нас…
– Мне до сих пор его обещают. Идите звоните, муж имеет право знать, где проводит ночь его жена, – с благодарной улыбкой заявила Тамара Николаевна.
– Да-да, а то ведь бог весть что мужик подумает. Пойду. Постойте, я не поняла, Тамара Николаевна, вы что, сами мне будете ассистировать?
– А кто еще сможет? Не беспокойтесь, навыки остались. Мы с вами справимся, Нина Сергеевна.

Ближе к утру, когда у обеих женщин глаза были краснющими, веки тяжелыми, спину ломило и у той и у другой, между ними зашел вполне задушевный разговор, во время которого Нина Сергеевна поведала всю свою жизнь и сердечные чаянья.
– Так вот вы почему, значит, здесь оказались, Нина Сергеевна.
– Да, именно поэтому.
– А я и смотрю, что для лаборанта, даже такого опытного, как-то немного странно. Ну что ж, значит, нам повезло.
– Ну…
– Не скромничайте.
– О, вы бы прилегли, Тамара Николаевна, вон, на кушеточке. Там удобно. Уставшая вы, дальше некуда.
– Нормально. Если лягу, потом не добудитесь, – усмехнулась доктор Зеленина.
– И то верно. А вы раньше работали?..
– Да, недолго. Клиническая психиатрия у меня не пошла.
– Зато здесь прижились. Вон как вас все боятся. Главврач тут спускался намедни, говорит, всё, что потребует доктор Зеленина Тамара Николаевна, чтоб ни минуты не тянули. Строгий он.
– Игорь Владимирович? Отнюдь. Добрый.
– Не скажите.
– Даже чересчур. Давно пора бы треть состава разогнать.
– А работать кто будет? Да… это… Тамара Николаевна, я все забываю спросить…
– Про малышку из мусорного контейнера?
– Про нее, бедняжечку.
– Боремся.
– И?..
Тамара Николаевна посмотрела, подумала и ответила:
– Как бог даст. Выживет.
– Я видела результаты бумаги по ней… караул, Тамара Николаевна.
– Здесь у всех караул. Но она выживет.
– Вы как-то особенно к ней, я смотрю… нет?
– А как можно относиться к ребенку, найденному на свалке? Других ждут дома, а ее?..
– А ее?..
– Я, Нина Сергеевна. Ее жду я.
– Вы… О!.. Стойте-ка, Тамара Николаевна, а вот и наш реактивчик… так-так, сейчас мы еще…

Утром Нина Сергеевна, приняв таблетку от головы и усиленную – от поднимающегося давления, отправилась, наконец, домой. Доктор Зеленина, не обращая внимания на головную боль, хмыкнув: «Бури, что ли, сегодня магнитные?» – вернулась в отделение и приступила к работе.

Медики самоотверженно боролись за жизнь найденной крошки и днем и ночью, каждый день, час, минуту. Доктор Зеленина вцепилась в нее как только могла, отдавая себя без остатка. Она верила, если собрать всю волю в кулак, напрячь все видимые и невидимые внутренние силы, энергию, это поможет. Это обязательно поможет. В самые опасные моменты, когда малюсенькая девочка, облепленная датчиками, проводами и капельницами, снова начинала терять пульс, ее легкие переставали функционировать даже на предельном минимуме, Тамара Николаевна, постоянно смахивая с лица ручейки пота, выкладывалась так, что ее коллегам оставалось только поражаться. Они понимали, что доктор Зеленина надеется только на чудо и личную непостижимую веру. Так бороться можно только за собственную жизнь или за жизнь своего ребенка. Но лишь единицы из них знали, что в каждом ребенке Тамара Николаевна видит своего, некогда потерянного, не столько физически, сколько судьбоносно. А один врач, Голоядов Дмитрий Васильевич, как-то услышал с ее уст, в минутную паузу сумасшедшего ночного дежурства, когда Тамара Николаевна от усталости выглядела хуже, чем во хмелю, и сидела на кушетке, прижавшись спиной к стене, чуть запрокинув назад голову:
– Покрестить бы тебя надо, милая.
– Что?.. Тома, что ты сказала, я не расслышал?
– Я говорю, Дима, может быть, это моя дочка? Хм… мне кажется, что ангел не донес ее до меня. Где-то выронил. Вот, скорая довезла.
– Тамара, подремли немного. Минут двадцать есть, я присмотрю.
– Ой, Дима, и зачем ты только взял эту дополнительную нагрузку?
– А ты?..
– Я ничего лишнего не брала.
– Да, тут и захочешь, не добавишь. Ты уже живешь в больнице, Тамара Николаевна.
– Так спокойнее.
– За нее?
– Да. Покрестить бы надо. Съезжу сегодня вечером в церковь, поговорю, может, сюда уговорю священника прийти.
– Ты уговоришь.
– Не думаю, что там кого-то надо уговаривать.
– Конечно, не надо. Это же не горисполком.
– Те тоже своих детей крестят. Только помалкивают. Так, всё, я пошла.
– Тома, поспи хоть чуть, ты же сейчас упадешь.
– Покрест… Крис… Кристина. Ее зовут Кристина, Дмитрий Васильевич.
– Кого?
– Ее. Ее имя Кристиночка. Кристюша.
– Тамара, по-моему, ты уже в бреду. Посмотри на себя, вон зеркало.
Тамара Николаевна, чуть покачнувшись, взглянула на собственное отражение, сказала: «Какой кошмар», – и отправилась в реанимационную палату. Дмитрий Васильевич еще раз попробовал уговорить ее хотя бы на полчаса прикрыть глаза, но та, будто иронично, ответила:
– Что ты, Дима, я умру за нее, но спасу.

Тамара Николаевна смотрела сверху на живой комочек, который она только что нарекла Кристиной, постоянно прослушивая ее крохотные легкие, ритм сердца, то и дело переводя взгляд с девочки на стрелки стареньких приборов и обратно. Она старалась не думать, какую боль этот человечек испытывает при малейшем желании кашля. Ребенок кричать попросту не мог, поэтому другие врачи и медсестры за сердце хватались, наблюдая, как сильно кривится личико младенца. Но Тамара Николаевна не хваталась, она, будто робот, целенаправленно продолжала делать все возможное, ее взгляд четкий, команды и просьбы к коллегам уверенные, действия своевременны.
– Сейчас среагирует. Ждем резкое падение пульса. Олег Борисович… всех прошу – внимание…
– Да куда уж внимательнее, Тамара Николаевна?
– Внимание, я сказала!..

И снова борьба за жизнь. Медики буквально тащили младенца с того света обратно на этот.

. . .

В один из дней, когда у врачей появилась призрачная надежда относительно едва дышащего младенца, негласно нареченного доктором Зелениной Кристиной, в больницу приехала сотрудница специального ведомства, не столь важно, как оно в те времена называлось.
– Добрый день, Тамара Николаевна! Это опять я, помните?
– А как же! Добрый день, Ирина Ефимовна! Пожалуйста, проходите. Как добрались?
– Благодарю, все хорошо.

В процессе непродолжительной беседы посетительница поздравила Тамару Николаевну с очередными достижениями и наградами за самоотверженный труд, сказала, что с удовольствием прочитала в местной газете развернутую статью о таком прекрасном докторе и даже гордится, что лично с ней знакома. А заодно настороженно добавила:
– Но выглядите не ах, Тамара Николаевна, я вам скажу. Очень уставшей выглядите. Совсем, видать, себя не бережете.
– Да когда тут?
– Понимаю, при вашей-то работе. Нервы здесь нужны железные.
– Наверное.
– Поехали б отдохнули куда-нибудь. На юга бы слетали, в Евпаторию, райские места, я недавно там отдыхала. Вам путевочку-то за тридцать процентов обязательно дадут. Двадцать один день – и вас не узнать. Может, посодействовать? Мне есть к кому обратиться, свяжутся с вашим главврачом, и он от любых обязанностей вас вмиг освободит. Такие люди, как вы, должны не только работать, но и отдыхать!
– Ирина Ефимовна, очень признательна вам за заботу, но не могу я.
– Дела – они вечные.
– А здесь особенно. Сейчас сами увидите. Вот, держите, я все необходимые документы приготовила. Смотрите, может, что не так.
– О, так вас можно с назначением поздравить? Ну, вот это уже очень хорошо! Так и до должности главврача больницы рукой подать. Мы со своей стороны похлопочем, когда время придет.
– Нужна мне эта должность? Я заведующей становиться не хотела. Заставили. Вот, теперь сижу с бумажками, как бюрократ.
– Это тоже очень важная работа, – ответила Ирина Ефимовна, надев очки и начав знакомство с документами.
– Мое место в реанимации, а не бегать по инстанциям с требованиями выдать то, обеспечить этим.
– Да-да… – немного отвлеклась работница органов учета и опеки, заодно и активный член местной партийной ячейки, – так, с этим все понятно, я лично проконтролирую… здесь скоро выписываете, да?
– Переводим. Мальчик пошел на поправку, но об амбулаторном лечении говорить пока рано. Переводим в другую больницу. Мы свое дело сделали.
– Ох ты! Да, бедняжка, досталось ему. Я поражаюсь, Тамара Николаевна, да вы тут волшебники! Это выписка из его истории болезни, я так понимаю. Да-да… ого!.. Неужели вытащили?
– Вытащили.

Ирина Ефимовна сняла очки, внимательно посмотрела в уставшее лицо Тамары Николаевны, подумала и вполне серьезно заявила:
– Вы получите Героя Социалистического Труда, товарищ Зеленина.
– Ой…
– О вас вся страна узнает. Я поражена. Я просто поражена! Конечно, не так сразу, но обязательно получите. Почему, кстати, до сих пор не в партии?
– В реанимации мое место, дорогая Ирина Ефимовна! Не нужны мне эти «герои», грамоты, медали. Знаете, у меня их уже столько – всю стену можно увешать. Это приятно, не буду лукавить, но ровно до того момента, пока вы снова не склоняетесь над реанимационной детской коечкой.
– Я вас понимаю, – положила руку Ирина Ефимовна на предплечье Тамары Николаевны. – Я вас очень хорошо понимаю. У нас тоже, знаете, послушаешь на партсобраниях, по пятницам вечерами, диву даешься. Такие красноречивые выступают. Думаешь, и не жаль им взносы партийные платить? А на деле – тц… гнать бы этих тараканов метлой грязной из партии, вот бы что хорошо на деле вышло. Да не в моих полномочиях. Оборотни, а не люди. Хамелеоны. Тараканы, одним словом. Они еще покажут себя. Ох, покажут… – будто сама себе говорила Ирина Ефимовна, – так, я немного отвлеклась. Про «героя» не забуду, со временем сама похлопочу о представлении. У меня сводный брат в крайкоме работает, вот такой мужик, с шоферни начинал после армии, жизнь знает и людей насквозь видит. Я вас познакомлю.
– Спасибо, – больше для порядка ответила Тамара Николаевна, чувствуя, как желание сна начинает одолевать после ночного дежурства, снова выдавшегося беспокойным.
– Так, а это, если я правильно понимаю, и есть наш найденыш?
– Да, это она.
Доктор Зеленина вкратце поведала печальную историю девочки.
– Какой ужас! И когда ее нашли?
– Двадцатого августа.
– М-да… ладно, тогда так и запишем. Пусть день ее спасения и будет днем рождения для бедолажечки. А назовем как? Мне тут доложили, что вы уже нарекли ее?
– Кристиной. Не будете возражать?
– А почему я должна возражать? Вы ее спасительница, вам и дорога. Значит, Кристина. Фамилия?
– Пока не знаю. Давайте подумаем. Мать-то ее не обнаружилась, гадина?
– Нет, уважаемая Тамара Николаевна, пока, к сожалению, не обнаружена. Но органы работают, прокурор дело под личным контролем держит, найдут. Найдут, и получит эта… по всей строгости. Так что насчет фамилии, есть какие соображения или мы сами после подберем? Заметьте, только ради уважения к вам, никого бы другого никогда не спросили.
– Спасибо. Значит, говорите?.. Жданова.
– Ох! Интересно-интересно. Что натолкнуло вас на такую яркую фамилию?
– Ой, Ирина Ефимовна, как вам объяснить… Понимаете, двадцатого августа день рождения нашего выдающегося ученого Юрия Жданова. Это действительно очень яркий человек. Может, и судьба моей девочки сложится не так мрачно, как началась. Тут, знаете, во все что угодно поверишь.
– Что ж, похвальная осведомленность, товарищ Зеленина. Я вот, признаться, и не в курсе, когда день рождения Юрия Жданова.
– Какая осведомленность? Соседка моя родилась двадцатого августа. И каждый раз, когда ее поздравляют, она с гордостью заявляет, что в этот день родилась она и еще один большой человек. Я и запомнила. Вот кому, кстати, Героя Социалистического Труда давно пора бы дать – соседке моей!
– Что ж, значит, Жданова. Кристина… Жданова. Ну, Тамара Николаевна, совсем чуть-чуть осталось. Отчество!
– Александровна, – уверенно ответила заведующая отделением детской реанимации. – Дочь отца-защитника.
– Какого отца, простите? – Ирина Ефимовна непонимающе посмотрела из-под очков. – У нее что, отец известен?
– Нет. Но пусть она будет его дочерью.
– А где сейчас этот ваш защитник? Тоже на мусорке? Или в ЛТП?
– Ирина Ефимовна, это я так… Пишите, пожалуйста, Кристина Александровна Жданова. Кристюша Жданова.
– Хм-хм! – заулыбалась понимающе Ирина Ефимовна и взяла авторучку. – Что ж, тогда с днем появления на свет нового советского гражданина Кристюши Ждановой! Я вас поздравляю, Тамара Николаевна! Дело за вами, поставьте теперь ее на ноги, и будем каждый раз двадцатого августа поднимать бокалы за ее здоровье! Кристина Александровна Жданова! А это звучит.
– Спасибо. Да, это звучит. Я поставлю ее на ноги, Ирина Ефимовна. Обязательно поставлю.
– Ничуть не сомневаюсь. Давайте только постучим. Так, значит, это я забираю с собой, это тоже, здесь, пожалуйста, ваша подпись… здесь… и вот тут… Все, дело сделано!

На прощание Ирина Ефимовна по-партийному крепко пожала руку Тамаре Николаевне, повторно уточнила, не хотела бы та вступить в их почетные ряды, добавив:
– Разогнать бы всю шушеру лизоблюдскую, я уж вам вот так прямо, по-товарищески, скажу, Тамара Николаевна, да побольше б таких, как вы да мой сводный брат! Мы бы столько для страны сделали! Подумайте, товарищ Зеленина, подумайте! Ну, счастливо оставаться, еще раз жму вашу героическую руку, доктор!

Вот так и появился в огромной советской стране еще один ее гражданин – маленькая девочка, названная Кристиной Ждановой. Медики не верили, что малышка до сих пор жива, но видя, как она и доктор Зеленина боролись за жизнь, все чаще перешептывались: «Она не может не выжить! Она обязательно будет жить!» А сама Тамара Николаевна, стоя среди ночи возле детской реанимационной кроватки, готова была поверить в любое чудо, даже в то, что здесь и сейчас, невидимо рядом, присутствует тот самый отец-защитник, ангел-хранитель, именуемый Александром.

Тамара Николаевна приглушила верхний свет, затем выключила его вовсе. Палату накрыла темнота, но вскоре стало возможным ориентироваться. Она придвинула к кроватке стул, села рядом. Только сейчас Тамара Николаевна поймала себя на мысли, что это первая ночь, когда Кристина спит. Сопит, иногда чуть слышно фыркает, но спит! О, какое же это блаженство для доктора Зелениной, для женщины, так мечтавшей стать матерью, а ставшей первоклассным врачом. Она заметила, что в эти минуты ребенку не нужна помощь, экстренная помощь на пределе медицинских и человеческих возможностей. Девочка спала самостоятельно.

Тамара Николаевна, вдруг почувствовав прилив внезапного волнения, поднялась, подошла к окну, раздвинула занавески. За окнами решетки, непонятно зачем установленные, ах да, это же первый этаж. Она долго смотрела на силуэты темных крон деревьев, их покачивающиеся, словно ожившие верхушки, проблески неба, яркий просвет полной луны, временами затягиваемой проплывающими мимо, как сама жизнь, облаками. О чем-то своем, глубоком и сокровенном думала сейчас доктор, долго размышляла, ухватывала начало одной мысли, затем пугливо отталкивала ее от себя, стыдилась других воспоминаний, тихо сама себе усмехнулась, вновь ее лицо становилось грустным, и снова темные силуэты деревьев сквозь зарешеченное больничное окошко. Она обернулась, мимоходом бросила взгляд на подсвечиваемые приборы, удостоверилась, что все в пределах допустимых норм, присела на придвинутый к кроватке стул.

Дверь чуть скрипнула, приоткрылась. Дежурившая медсестра, не понимая, почему так темно, шепотом спросила:
– Тамара Николаевна, вы здесь? Все в порядке?
– Да-да, Людочка, иди.
– Давайте я вас подменю, а вы бы отдохнули немного.
– Иди, Люда. Спасибо, ничего не надо.
– Хорошо. Жмите кнопочку, если что, я сразу прибегу.

В этом отделении каждая медицинская сестра помнила, где работает. Те, кто не помнил, незамедлительно были уволены Тамарой Николаевной, сразу после ее назначения заведующей отделением. Настояла она и на уходе нескольких врачей, явно допустивших ошибку еще при выборе профессии. Поэтому остались только те, кто готов был отдавать себя выбранному жизненному пути без остатка, те, кто восхищался стойкостью своего руководителя, доктора Зелениной. Они старались походить на нее, многие даже подражали ее манерам говорить, жестикулировать, утверждать, требовать и действовать всегда быстро, четко и без суеты.

– Дочка… – тихо, одними губами произнесла Тамара Николаевна, глядя на мирно сопящую крошку, и, испугавшись неожиданно вырвавшегося слова, прижала ладонь к губам.

Почему она так сказала? Другие дети, над которыми она круглыми сутками склонялась, борясь за их жизнь, не чувствуя, как немеют руки, затекает шея, подкашиваются ноги и жестоко ломит предательскую спину – они что, для доктора Зелениной были менее значимы? Конечно, не менее. Все дети одинаковые, часто заявляют люди. Но боятся признаться себе, что это не так. Они считают такое признание делом недостойным, неблагородным, сами себя убеждая, что да, все дети одинаковые. Но нет, это не так. С уверенностью можно заявить, что ребенок – это всегда прекрасно, но одинаковыми они быть не могут, равно как и отношение к ним. Вот и доктор Зеленина боролась за каждого ребенка до последней капли собственных сил, как за нечто прекрасное и бесценное. Она даже не задумывалась об отношении, своем личном отношении к недавно выписанному мальчику, двум девочкам, другим младенцам. Ее сердце жутко защемило после того, как они не смогли победить несовместимый с жизнью недуг другого малыша и его медсестры унесли… Тамара Николаевна рыдала в своем кабинете, запершись на все замки. Но в дверь настойчиво постучали и сообщили, что срочно требуется ее вмешательство. Рыдать было некогда. Доктор Зеленина резко поднялась, наскоро умылась, смахнула с глаз остатки слез, поправила халат и, выйдя в коридор, командным тоном спросила:
– Какая палата?
– Третья, Тамара Николаевна.
– Что встали? Быстро!

– Дочка, – повторила она и улыбнулась, наблюдая, как малышка во сне чуть заметно потянулась, зевнула и снова затихла.

Не все дети одинаковые. Некоторые посланы свыше и конкретному человеку. Никто не ведает, за что и по какой причине, но это так. И не надо даже знать, лишним может это оказаться, нужно лишь понять, что этот – вам, по вашу душу, и никак иначе быть не может. Человек в подобные моменты должен усвоить, что его откуда-то прекрасно видят и ждут, что он сделает и как поступит. Тамаре Николаевне помнить об этом необходимости не было, поступить как-то недостойно она не могла.

– Вот я и дождалась тебя, Кристюша, – сказала Тамара Николаевна, поправляя крохотное одеяльце, а заодно и прикрепленный датчик. – И кто же мне тебя послал? Бог, может? Уж точно не партия. Хорошо, что мы тебя покрестили. Мне так спокойнее. Намаюсь я с тобой, милая, ох, чувствую, намаюсь. Но я смогу. Я готова. Слышишь меня, ангел-хранитель Александр? Я знаю, ты меня и слышишь, и видишь. Я готова. Запомни мои слова и оставь ее мне.

. . .

Утром заведующей отделением сообщили, что к ним вскоре будет переведен некий врач с большим опытом из центральной краевой больницы. Тамара Николаевна развела руками, сидя в кабинете главного врача.
– Вот те раз, из краевой? А как же телевиденье и переходящее красное знамя?
– Вот так. Бывают странности в жизни, уважаемая Тамара Николаевна.

Прибывший доктор сразу же пришел знакомиться к заведующей.
– Можно?
– Входите, пожалуйста.
– Позвольте представиться: я ваш новый подчиненный, Гамов Алексей Денисович.
– Ну уж так сразу и подчиненный. Проходите, Алексей Денисович! Присаживайтесь.

Прежде чем ознакомиться с бумагами и характеристиками, Тамара Николаевна внимательно присмотрелась к новому доктору, внешне не слишком приметному. Ее уже оповестили, что это очень хороший специалист, просто великолепный. Тогда непонятно, что он здесь забыл, ведь лучше места, чем краевая больница, в городе не сыскать. Глаза – по ним Тамара Николаевна почему-то быстро поняла, что этот человек здесь неспроста. Он пришел с конкретными целями, ему что-то нужно.
– Зачем вы здесь? – напрямик спросила заведующая.
– А я знал, что вы меня вот так прямо и спросите, Тамара Николаевна.
– Тогда прямо и отвечайте.
– Из-за вас.
– ?..
– Да-да, только из-за вас. Я хочу работать с вами, под вашим руководством. Не смотрите на меня так, Тамара Николаевна, я-то вас хорошо знаю.
– Откуда?
– По конференциям, совместным консилиумам. Была возможность к вам присмотреться. Поверьте, мое решение осознанное и завтра я не передумаю. Это даже не решение, Тамара Николаевна.
– А что?
– Мечта. Мечта иметь такого человека в качестве непосредственного руководителя. Я не подведу.
– Алексей Денисович, вы меня прямо сконфузили. Мне приятно, конечно, но… но у нас непросто.
– Я знаю.
– Что ж, вы опытный доктор, у вас прекрасные характеристики, а мы разумные люди и от такого специалиста не откажемся. Но работать под моим началом, я вам скажу, дело часто… в общем, говорю как есть, – Тамара Николаевна поднялась и вышла из-за стола. – Значит, так… Сидите-сидите! Мне все равно, что вы отдежурили сегодня ночью, но если нужна ваша помощь, в следующую ночь вы также остаетесь, хоть я и не имею права настаивать. Но если вы поступите иначе, простите, я найду способ от вас избавиться. Вы зря представили, что я отличаюсь благородством, Алексей Денисович. Я им не отличаюсь. Мне нужно только одно – их жизнь, там, в палатах, и для меня совершенно безразлично, обижу я ваше мужское самолюбие или растопчу.
Тамара Николаевна склонилась над доктором, упершись одной рукой в стол, второй в спинку стула, на котором тот сидел, пристально смотрела ему в глаза.
– Алексей Денисович, я, как многие справедливо судачат, ненормальная. Сможете ли вы сказать, стоя возле кроватки умирающего ребенка, что отдадите всего себя за его жизнь? Найдете ли силы произнести: «Я готов», когда точно поймете, что вас слышат и ваши слова запомнят? Отвечайте немедленно. Я вас слышу.
– Именно такой я вас и представлял, – с неподдельным восхищением ответил Алексей Денисович. – Я готов, Тамара Николаевна. Можете запомнить мои слова.

Заведующая выпрямилась, подошла к входной двери, приоткрыла.
– Люда!
– Да, Тамара Николаевна!
– Рабочее место доктору Гамову Алексею Денисовичу приготовлено?
– Почти.
– Что значит почти?
– Приготовлено-приготовлено, Тамара Николаевна! Как прибудет, я сразу ему все покажу!
– Дурочка моя, он уже давно здесь, – Тамара Николаевна закрыла дверь и некоторое время смотрела на восхищенного доктора.

Он уже давно здесь, про себя повторила Тамара Николаевна и сердцем почувствовала, что этот врач как раз то, что ей больше всего нужно. Она ждала его. Не знала, даже не догадывалась о его появлении, но где-то глубоко в подсознании ждала. Он как воздух был ей необходим: спокойный, уверенный, опытный, самоотверженный. По его лицу все понятно, на нем все отчетливо написано. Он готов и будет стоять возле реанимационных кроваток ночи напролет и никогда не пожалеет, что выбрал профессию медика, образ жизни врача-реаниматолога.

Так оно и случится. Алексей Денисович Гамов даже превзойдет все ожидания Тамары Николаевны Зелениной.

Дмитрий Васильевич, в свою очередь, начнет как-то странно ревновать к тому, что этот новенький доктор-выскочка ни на шаг не отходит от заведующей, стараясь максимально перенять ее опыт, врачебное чутье и манеру действовать в критических обстоятельствах. Нет, конечно же, Дмитрий Васильевич не думал и не мечтал о Тамаре Николаевне как о женщине, видимо, в силу собственной неуверенности и ее извечной боевитости, но она всегда была рядом, и между ними никто не стоял. Олег Борисович – тот чуть в стороне, особняком. А теперь все иначе. Возле заведующей вечно этот новенький, человек решительный и выверенный, заслуживающий большее уважение, и ничего с этим не поделать. Вот такой он, этот свалившийся с неба Гамов!

Олег Борисович думал примерно так же и на свой врачебный счет, но решив, что это вопрос философский, спокойно продолжил выполнять свои прямые обязанности, принимая ситуацию такой, какова она есть.

Тамара Николаевна на подобные моменты ровным счетом внимания не обращала. Некогда ей было соблюдать политес. Ее постоянно ждали в палатах, а главный врач больницы не уставал закрывать глаза на извечные дыры в бюрократической документации заведующей отделением, поручая другим все необходимое дописать и доправить.

. . .

Первые несколько месяцев своей жизни крошка-любимица провела в реанимационном блоке. Здесь она научилась самостоятельно дышать, уверенно сопеть и даже требовательно кричать, как самая настоящая каприза. Вот где счастье-то неземное! А еще малюхонькая Кристиночка таращила большие глазенки на странный мир, непонятно за что так наказавший ее.

Радости докторов оставалось только позавидовать! Медсестры улыбались, врачи смеялись, прятали чуть заметные слезы на глазах, поздравляли друг друга и особенно Тамару Николаевну. А заведующая, внешне спокойно, но лишь потому, что сердце вот-вот вырвется из груди, провела последние обследования крохотного организма и распорядилась окончательно отключить ребеночка от аппаратов жизнеобеспечения, а через неделю лично перенесла младенца в палату интенсивной терапии. Уже не так страшно, как реанимационная палата.

В первый день своего пребывания на новом месте Кристюша подняла такой крик – что-то ей, видите ли, не понравилось, – что осматривающий доктор прикрыла уши. В палате моментально появился Алексей Денисович, взял инициативу в свои руки, а когда прибежала Тамара Николаевна, он кратко и четко доложил заведующей все, что и должен доложить высококвалифицированный специалист.

– Молодцом, Алексей Денисович! Спасибо, дорогой! – деловито ответила Тамара Николаевна и выгнала всех за дверь.
– Кричим, лапочка? Ой-ой, сейчас опять закричим, да? Ну давай, я жду. Ну где же?.. Не хотим? Ух, глазищи-то какие требовательные! Не устоять перед таким взглядом… Так, значит, нам пора кушать, да?.. Иди ко мне…

Тамара Николаевна не заметила, что все навыки материнства откуда-то сами собой проявились, словно она многие годы мама и для нее покормить младенца – дело более чем привычное.

– Ну да, моя дорогая, не очень вкусно, я знаю, – приговаривала она, прижав к груди ребенка, свободной рукой давая бутылочку со специально намешанным детским питанием. – Так, значит, снова капризы. Хорошо, тогда начнем с лекарств, сейчас ты будешь фыркать и плеваться, но тебе все равно придется их проглотить.

Маленькая ложечка с непонятным раствором оказалась в крохотном рту малышки, а крики негодования поднялись, словно ей влили литр. Тамара Николаевна ждала, чуть морщилась от звона в ушах, на лице поселилось счастье.

– Все, успокоилась, можем продолжать?

Теперь питание прошло с меньшими боевыми действиями всеми конечностями, хотя и не без них.

С каждым новым прожитым днем ребенок набирался сил. Еще очень далеко до тех сил, которыми она должна бы уже располагать, но главное – они появились и развивались. Организм запустился, и были даны команды на рост, набор веса, укрепление общего тонуса. Когда в очередной раз Алексей Денисович застал заведующую за ее излюбленным в последнее время занятием, кормлением маленькой Кристины, он осторожно заметил:
– Левша барышня-то ваша, Тамара Николаевна.
– Да?.. Ой, точно. Смотрите, все время левой ручкой тянется.
– Ага.
– Как там, все в порядке?
– Все в норме, Тамара Николаевна, не беспокойтесь.
– Хорошо. Можете идти.
– Я буду в лаборатории, если что.
– Отдохнуть не желаете, Алексей Денисович? Теперь на вас лица от усталости нет.
– Чуть позже.
– Ну идите.

Радость от того, что ребенок жив, конечно же, не сравнится ни с чем, но когда жизнь уже дана, то ее одной становится мало. Крохотная Кристюша Жданова как в воздухе нуждалась теперь в нормальном здоровье и развитии. Хотя бы нормальном. Она настолько отставала, что, когда пришла пора учиться бегать, ей не удавалось самостоятельно сидеть. В то время как другие детки хватали и хватались за все подряд с более четкой координацией, подопечная доктора Зелениной терялась в пространстве. Но одно качество в ребенке прорисовывалось все четче и четче – упрямство. Как удачно заметил один из выдающихся современников, упрямство – главное качество пружины, которая никогда не сдается, и как бы ее ни прижимала тяжелая участь, она все равно давит обратно вверх, чтобы улучив момент распрямиться во всей красе и силе.

– Как вы думаете, Алексей Денисович, – поинтересовалась как-то доктор Зеленина у коллеги, – мне кажется, или моя девочка настолько терпеливая, не находите?
– Еще как нахожу, Тамара Николаевна. Очень терпеливая.
– Вы мне льстите.
– Отнюдь. Посмотрите сами, прямо сейчас, она терпит.
– Ей больно? – всполошилась Тамара Николаевна, подхватывая ребенка на руки. – Бог ты мой, куда ж я смотрю? Эх, мне только мамашей быть! Тихо-тих-тьх… ч-ш…

Через час заведующая, сама не подозревая, скажет судьбоносные для доктора Гамова слова:
– Алексей Денисович, вынуждена признать, вы лучше меня видите… не поворачивается язык наших чад пациентами или больными назвать.
– Теперь вы мне льстите, Тамара Николаевна.
– Отнюдь. Боюсь, если я потеряю квалификацию, мне придется настаивать, чтобы вы стали заведующим отделением. А впоследствии и главным врачом.
– Тамара Николаевна!..
– Не спорить с руководством. Забылись?
– Простите.
– Не знаю почему, но я уверена, что под вашим началом больница может стать лучшей во всем крае. И не по показателям, а по реальным результатам. Вы врач от бога, Алексей Денисович. И я вам не дифирамбы здесь пою, а напоминаю, что это ответственность. Это очень большая ответственность!
– Помилуйте, Тамара Николаевна, вы ставите меня в тупик.
– В какой еще тупик это я вас ставлю? Да садитесь, что вы стоите, как школьник? Вы уже давно не школьник, уважаемый Алексей Денисович.

Тот присел.

– Не буду строить из себя простодушное создание, уважаемая Тамара Николаевна, – в голосе врача звучало самое что ни на есть искреннее уважение, – мне, естественно, хотелось бы добиться, дорасти до того, чтобы когда-то… чтоб я смог… в общем, чтобы мне доверили больницу. Большую больницу.
– И в чем тогда тупик? Вы профессионал, человек ответственный и дисциплинированный, а это в медицине даже важнее, чем в армии, у вас все пути открыты. Или вы думаете, заведующая еще баба молодая, ваша, можно сказать, ровесница, имеет статус и авторитет, ее не сдвинуть? В терапию вы не пойдете, значит, это отделение до пенсии останется не вашим. Но я не считаю это проблемой, Алексей Денисович. Постойте, я еще не закончила. Это совсем не проблема. Видите ли, я человек… как вам сказать… нормальный. Мне награды и звания тоже приятны, но не крайне необходимы. Ох, как я умно завернула, точно в партию пора, зовут. Так что я хочу сказать? Алексей Денисович, если вы как медик превзойдете меня, я освобожу вам дорогу. Да-да, и не смотрите на меня так. Бумажки и должность не дороги, главное, я должна быть в реанимационных палатах. Там мое место. Только там я живу… дышу, если хотите.
– Я ведь тоже, Тамара Николаевна.
– Не скажите. В вас я вижу то, чего нет у меня. Вы не только прекрасный медик, вы мужчина, обладаете инициативой, лидерскими качествами и очень хорошими организаторскими способностями. Посмотрите, вы не так давно у нас, а сколько нового и правильного уже внедрили.
– Только благодаря вам.
– Я не идиотка, чтобы мешать хорошему, Алексей Денисович. Так, вы снова меня сбиваете.
– Простите.
– А вот ваше еще одно качество. Отличное качество. Вы наверняка слышали от коллег, что начинала я с психиатрии, причем не простой психиатрии. Там у меня, конечно, не пошло, но кое-что полезное вынести все же удалось. И мне не составляет труда видеть в вас то, что я вижу. А именно… вы ждете, вы готовы и можете ждать годы и годы своего часа. Напряженно работать и ждать, умело не переча начальству. И он наступит, ваш час наступит, Алексей Денисович. Я знаю. Вы возглавите нашу больницу, и она станет лучше, еще лучше она станет. А я вам дорогу освобожу. Только уж постарайтесь, дорогой вы мой, очень постарайтесь не огорчить меня, не разочаровать.

Тамара Николаевна сбросила очки, которыми она с недавних пор начала пользоваться при бумажно-волокитной надобности, замолчала. Доктор Гамов сидел на стуле сконфуженный, едва заметно ежился, в голове потоком бежали мысли, подбирались правильные слова.
– Там… Тамара Николаевна, признаться, не ожидал. Но… главврач, как вы… о, нет, как же вы?.. Вы прекрасная женщина, не поймите превратно, Тамара Николаевна! Прекрасная!
– Успокойтесь, не нужно. А главврач… что главврач, его снимать нужно.
– Что?..
– Нет-нет, конечно же, этот вопрос не в моей компетенции, но если я смогу повлиять на то, чтобы он освободил занимаемую должность, я это сделаю. И не подумайте, популизм и сплетничество не моя стезя. Говорю открыто, говорила и ему.
– Даже так?
– Да. Он очень хороший человек и мог бы быть неплохим медиком, но уж очень хотел стать начальником. А начальничество – прямой путь к потере профессионализма, во всяком случае, в медицине.
– И?..
– Вот вам и «и». И медиком хорошим не стал, и для начальника духом слаб. Человек очень неплохой, не спорю, но в качестве главврача никудышный. За свою больницу надо горой стоять во всех инстанциях, а он просит. За докторов можно кому-то и в глотку вцепиться, а он молчит. Лизоблюдов и подхалимов – метлой на выход, а он терпит, все говорит, не хотелось бы вот так сразу радикально. Разве это главврач? Это не главврач!
– Но…
– А вы терпеть не станете. И я не терплю. Это вы только пока, Алексей Денисович, так сказать, в ауре моего авторитета, уж простите. А крылья-то расправите и мне не простите, если будет за что. И правильно! Не прощайте! Никогда не прощайте! Медицина – это самое неудачное место для доброты! Самое неудачное!
– Вы, Тамара Николаевна, столько мне… – переваривал опешивший доктор, – я, признаться…
– Хотите сказать, я вас возвеличиваю? Ничего, сейчас вернем на землю. Так, – заведующая снова надела очки, – смотрите сюда, видите?.. За это вам будет объявлен выговор, пока без занесения, за этот недосмотр лишу премии… в следующий раз… а вот если еще такое повторится, поставлю вопрос о вашем несоответствии. Вы хорошо меня поняли, Алексей Денисович?

Теперь доктор Гамов еще больше опешил, но уже в противоположную сторону. Он только хотел начать хоть как-то оправдываться, потому что в половине случаев его вины не… Ну, хотя бы в трети, в четверти его вины не… Да везде была его вина, раз он врач, да еще на таком ответственном счету у руководства, подумал Алексей Денисович и оставил тщетные попытки выгородить себя.
– Вот и правильно, – ответила на его молчание Тамара Николаевна.

Дверь кабинета заведующей внезапно распахнулась, без всякой субординации ворвалась старшая медсестра Людмила, с лицом крайне напуганным.
– Тамара Николаевна!..
– Кто?! – мгновенно подскочила та со своего места. – Жданова?!
– Мальцева!
– Боже мой, так!.. Я знала. Люда, за Олегом Борисовичем!
– За ним уже побежали в лабораторию.
– Хорошо. Так, Лёша, быстро!

Когда оба доктора неслись по длинному коридору, а за ними едва поспевала сестра, Алексей Денисович не мог не отметить, что в этом «Лёша, быстро!» первый раз прозвучало больше, чем признание, эти слова весили значительнее, нежели все до этого сказанное.

Ночь напролет не отходили они от гибнувшего ребеночка, менялись только медсестры, попеременно валясь с ног. Но доктора позволили себе рухнуть от усталости только тогда, когда младенец был спасен.

Не стесняясь, прямо в кабинете заведующей Алексей Денисович снял белый халат, стянул с себя мокрую от пота рубашку, подошел к умывальнику и без спроса стал обдавать себя холодной водой. Затем обернулся, желая извиниться перед заведующей: неприлично как-никак. Но извиняться не пришлось: Тамара Николаевна отключилась, полулежа на кушетке.

– Во как… – тихо произнес доктор, выискивая глазами, что бы можно было приспособить ей в качестве подушки.

Тамара Николаевна проснется примерно через час от шума за дверью, где доктор Гамов стоял грудью, преграждая путь в кабинет всем, кто собирался нарушить ее и без того краткий сон. Под своей головой она обнаружит чистый свернутый халат, ноги ее ломило, но они лежали на кушетке, а не свисали, туфли стояли на полу так ровно, как сама их она никогда не ставит, другим халатом была заботливо укрыта.

– Однако нахал… – не без удовольствия произнесла Тамара Николаевна, сдерживаясь от желания потянуться всем телом, но нельзя, на работе ведь, вдруг кто войдет. – Что там, Люда?!

Что там? Ничего там. В коридоре не находили себе места родители малышки Оксаны Мальцевой, того самого младенца, за жизнь которого последние сутки боролись медики. Бледная до предела молодая мамочка, полуобморочный отец – представительный мужчина лет тридцати, бабушка с корвалолом в руках и под языком и еще двое близких родственников с потерянным видом.

– Пожалуйста, дайте нам поговорить с доктором! Что вы за человек, девушка, нам срочно нужно увидеть лечащего врача! – переходила с мольбы на требования бабушка. – Я с другого конца страны летела, как узнала! Позовите тогда заведующую, если не хотите звать доктора!

Людмила, старшая медсестра, как могла держала оборону, объясняя, что заведующая к ним обязательно выйдет, только чуть-чуть позже. И вообще, здесь реанимационное отделение, сюда нельзя вот так запросто проходить, даже набросив белые халаты. Но все ее усилия, поддерживаемые докторами Гамовым и Голоядовым, не возымели результата – бабушка не отступала.
– Не хотите звать заведующую, зовите заместителя! Девушка, не доводите меня до греха, я ветеран труда, я передовик! Я до первого секретаря горкома, нет, крайкома дойду. В ЦК напишу! Пустите!.. Зовите, я сказала!
– Я заместитель заведующей, – сам от себя не ожидая, произнес Алексей Денисович, сразу же пожалев о столь опрометчивых словах.
– Вы?.. – бабушка-ветеран чуть опешила. На нее смотрел доктор, вполне вызывающий доверие, интеллигентного вида мужчина, аккуратный, вид только сильно уставший, но в остальном…

Дмитрий Васильевич саркастически покосился в сторону Гамова, и тот по взгляду, означавшему «Выскочка!», все понял и в ответ сожалеюще пожал плечами, мол, извини, коллега, с языка сорвалось.

– Я заведующая. В чем дело, граждане?

Уверенное появление Тамары Николаевны сразу всех утихомирило и приковало к ней внимание.

– Здравствуйте, доктор. Я бабушка Оксаночки Мальцевой. Я прилетела с другого конца страны, а меня к внученьке не пускают… – пожилая женщина прижала к губам платочек.
– Прошу вас, пройдемте туда, сейчас я вам все расскажу, вы успокоитесь, идемте. Люда!..
– Уже все готово, Тамара Николаевна! – держала в руках успокоительное старшая медицинская сестра.
– И вы идемте, заместитель заведующей, – неоднозначно обратилась Тамара Николаевна к Алексею Денисовичу.
– Извините, – не находил себе места доктор Гамов.

Он не выскочка, хотя ему хотелось и роста, и признания. Алексей Денисович мечтал об этом, но добивался только самым что ни на есть самоотверженным трудом и никак иначе. И вот сорвалось случайно, коллеги теперь не забудут, не забудет и заведующая. Надо же, такая оплошность!

Но Тамара Николаевна ровным счетом не обратит на сей щекотливый момент никакого внимания, скажет лишь вечером, что пусть хоть генеральным секретарем ЦК партии себя наречет, лишь бы работал как работает.

Усадив прибывших родственников в ряд на жесткий диван, обтянутый дерматином, Тамара Николаевна устроилась напротив на поданный Людмилой стул и внимательно посмотрела на гостей с нетерпеливыми взорами.

– Так все плохо, доктор?.. – не могла сдержать слез бабушка.
– Нет! – резко навстречу заявила заведующая. – Уже не плохо.
– Да?.. Но у вас вид, будто все ужасно плохо. Господи, ей же и годика еще нет, ангелочек наш! И такая беда, такая беда! За что? Откуда?
– Как вас зовут?
– Лидия Степановна.
– Лидия Степановна, все хорошо. Я вас не успокаиваю, ситуация слишком серьезная… была слишком серьезная, но теперь все слава богу. Давайте не будем забегать вперед и чего-то обещать, но кризис позади, сейчас состояние ребеночка стабильное, динамика положительная.
– Ой, доктор, как же сложно вы все говорите. Она будет жить? Я не перенесу… я не смогу.
– Будет. Она будет жить.
– Я все знаю. Мне сын проговорился.

Мамочка младенца укоризненно взглянула на мужа, тому ответить было нечего.
– Да не нужно, Верочка! Что ты такая?.. Он сын мой, как же правду мне не скажет, железное, что ли, сердце у него? Доктор, скажите мне все как есть! Все-все! Только как есть, я умоляю!
– Хорошо, Лидия Степановна, я расскажу вам всё.

Медики, по многу лет отработавшие в детских отделениях реанимаций, сильно отличаются от своих коллег. Зачастую они с виду едва ли не бездушные люди, потому что привыкли к такому, к чему обычный человек никогда привыкнуть не сможет. Поэтому и пришли сюда, выбрали эту профессию и эту специализацию. Им свойственно часами бороться за жизнь на глазах гибнущей крошки, не выражая при этом никаких посторонних эмоций. Они привыкли их прятать, чтобы те, эмоции, не мешали работать, научились быстро и трезво оценивать ситуацию и мгновенно принимать единственно правильные решения, от которых часто зависело слишком много или абсолютно всё. Эти медики внешне давно уже не выглядели людьми чувствительными, и в минуты горестные, когда медсестры заворачивали еще одного не спасенного младенца, чье состояние оказалось печальным образом несовместимым с жизнью, они молча удалялись по своим углам или на площадку выкурить две, три, пять подряд сигарет, мельком что-то смахивая с глаз и отворачиваясь.

Тамара Николаевна умела действовать, могла убедительно выступать на врачебных консилиумах, отстаивая свою точку зрения, но не умела успокаивать, эта роль для нее всегда была сложной и неестественной. Вот и сейчас она смотрела на бабушку, ее сына и невестку, на остальных присутствующих и не знала, что им сказать. Как убедить, что в этот раз все не так уж и страшно и есть серьезные надежды, что ребенок выйдет из этого кризиса и будет здоровеньким. А они-то уж постараются. Она, Тамара Николаевна, очень постарается, наизнанку вся вывернется, за соломинку ухватится и ни за что не выпустит. Уже ухватилась.

– Лидия Степановна, не буду от вас скрывать, на момент поступления ребеночек находился в критическом состоянии. Врачи скорой не верили, что успеют. Но слава богу, как говорится.
– Мне сказали, что у нее была… ой, доктор, я и произнести такого ужасного слова не могу. Сама, боюсь, помру.
– Да, у ребеночка в час ноль семь ночи произошла остановка сердца, и нами была зафиксирована клиническая смерть. Но нам удалось… Люда!
– Я здесь, Тамара Николаевна. Лидия Степановна, пожалуйста, выпейте.

Бабушка сделала глоток из стакана и всем видом показала, что никакой этой ерунды она пить не может, давайте дальше.
– Нам удалось вовремя поймать ситуацию и снова запустить ребеночка. Это, безусловно, был самый опасный момент, но он миновал.
– Смерть, доктор, как вы можете так спокойно говорить? Смерть.
– Клиническая, Лидия Степановна. Сейчас ваша внучка жива и ее состояние стабильное. Динамика положительная, и я верю, ребенок отсюда уйдет здоровеньким. Не сразу, конечно, полежит еще с мамочкой в соседнем отделении, но выйдет обязательно. Вы еще погуляете на ее свадьбе. Ну, не будем загадывать, лучше соберитесь с силами, вашей внучке они очень нужны.
– Да что ей мои силы, доктор? Я ж даже подойти к ней не могу. На руки взять нельзя. Я бы всю кровь ей отдала, до капельки, если бы это помогло. Всю!
– Ваша кровь ей не нужна, Лидия Степановна, крови у нас здесь хватает, а вот силы, вы зря так думаете. Я, конечно, медик, а не маг-волшебник, но даже я, медик, верю в то, что наши силы деткам передаются, особенно в такие опасные моменты. Мы не имеем права вот так вот раскисать, Лидия Степановна. Не имеем!

Бабушка подняла глаза, внимательно всмотрелась в лицо немного своеобразной рыжеватой докторши, что-то по-своему проанализировала и в тишине помещения произнесла:
– Доктор, а ведь я вас боюсь.
– ?..
– Вы… вы… нет, простите.
– Говорите.
– Вы…. У вас есть дети?

Немного подумав, Тамара Николаевна решила сказать правду, хотя ей очень хотелось слукавить. И никто б ее не осудил, даже в мыслях у коллег не проскочило бы, что заведующая говорит неправду ради чего-то личного. Напротив, только для того, чтобы сохранить доверие к себе как к врачу, в котором так нуждались эти люди. Отвечая как есть, Тамара Николаевна прекрасно понимала, что, скорее всего, вызовет к себе обратную реакцию и подозрение в бездушии. Но нет, Лидия Степановна – женщина, умудренная жизнью, таким лгать не следует.
– У меня нет детей, – спокойно и уверенно ответила заведующая. – Вот здесь, видите, здесь все мои дети. По-другому никак. Жизнь.

Лидия Степановна еще раз внимательно посмотрела в глаза заведующей и неожиданно произнесла:
– Я вас боюсь, но я вам верю. Я буду молиться за вас.
– Лучше за вашу внучку.
– За вас, доктор. Моя внученька в ваших руках, я это вижу. Идемте. Верочка, идемте, не будем докторам мешать, ведь с внученькой нам все равно нельзя даже глазком увидеться.

Алексей Денисович выразительно посмотрел на Тамару Николаевну, та поняла его взгляд и, взяв за руку Лидию Степановну, сказала:

– Идемте со мной. Но только одним глазком.
– Ой, доктор!..
– А нам можно? – спросила подскочившая мамочка с мужем.

Алексей Денисович посмотрел на заведующую, та не возражала, и он положительно кивнул молодым родителям.

. . .

– Тамара Николаевна, я бы увеличил массажные процедуры, – предложил Алексей Денисович, когда они осматривали Кристину Жданову.
– Думаю, вы правы. Можно. Немного можно увеличить.
– Не немного. Вдвое. Или лучше втрое.
– Вы с ума сошли?
– Нет. Возможные реакции купируем вот этими препаратами.

Доктор Гамов более детально изложил суть своих мыслей, Тамара Николаевна выслушала внимательно и в очередной раз поздравила себя с безнадежным профессиональным отставанием от своего ближайшего коллеги.

– Вы не согласны, Тамара Николаевна? – Алексей Денисович пожалел о своем слишком настойчивом предложении.
– Напротив. Очень даже согласна. По всем показателям это пойдет моей девочке на пользу.
– Я тоже так думаю, я уверен в этом.

Заведующая завела коллегу в свой кабинет и неожиданно заявила:
– Значит так, дорогой мой, если через пять лет эту больницу будет возглавлять кто-то другой, тебя я уволю. Выгоню! Выпру к черту из медицины! Ты меня услышал, Алексей Денисович? Запомнил?
– Запомнил, Тамара Николаевна, – ответил польщенный доктор Гамов.

Благодаря некоторым нововведениям медиков Кристюша Жданова вскоре смогла самостоятельно сидеть. А еще через небольшой промежуток времени она начала упорные попытки встать, кряхтя и недовольно ворча что-то на своем детско-инопланетном, доктора умилялись этому прекрасному зрелищу.

. . .

Поникла доктор Зеленина Тамара Николаевна. Оживала она теперь, лишь когда срочно требовалось ее вмешательство в очередной критической ситуации. С одной стороны, радовалась, ведь спасеныш выжил, она отстояла свою Кристюшу. Но три дня назад карета скорой помощи в сопровождении врачей увезла еще неокрепшего младенца в другую больницу для дальнейшего прохождения лечения. Среди сопровождающих была и доктор Зеленина. В другой больнице ее приняли тепло, а тамошняя заведующая пояснила, что не будет препятствовать появлению Тамары Николаевны практически в любое время.

И она всякий день после работы бежала к Кристине, оставалась с ней едва ли не до ночи, потом нехотя собиралась обратно, когда действительно становилось уже совсем неловко. Исключением были ночные дежурства, что тоже случалось нередко, но и в эти дни Тамара Николаевна изыскивала время, часто они ездили вместе с Алексеем Денисовичем на его стареньком жигуленке.

– Лёша, а ты заметил, она ведь узнает меня, – скажет Тамара Николаевна, когда они, выбрав пару часов свободного времени, ехали в больницу к Кристине.
– Конечно, узнает, Тамара Николаевна. Как же она не будет вас узнавать, девочка подросла.
– Все равно, она пока очень сильно отстает в развитии. И у нас держать не положено, и там не очень-то понимают, с чем имеют дело.
– А по-моему, понимают. Дети, поступившие от нас, особенные, тамошние врачи не могут игнорировать этот факт. Да и заведующая неплохая, как я заметил.
– А врать ты мне давно научился, Алексей Денисович?

Тот улыбнулся, сбавляя скорость при проезде поста ГАИ, затем признался:
– Не хотел вас огорчать. Да, она добрая женщина, это видно, но что-то в ней есть… не врачебное.
– Она безразличная, Лёша! Не добрая, а равнодушная.
– Согласитесь, это не худший вариант. Вон доктора, которых вы разогнали, когда получили назначение, я ведь знал одного. Уж лучше, как вы говорите, равнодушная.
– Нет, Алексей Денисович, доктор либо доктор, либо в шею гнать!
– Радикально.
– Да. Не та профессия. Полумерам здесь не место.
– Согласен, – пожал плечами доктор Гамов, заезжая на территорию больницы. – Мы приехали, Тамара Николаевна.

При всем недоверии со стороны Тамары Николаевны, местным докторам, и детским терапевтам в частности, удалось добиться неплохих результатов в развитии ребеночка. К годику Кристина еще не окрепла до нужного уровня, но уже не складывалось впечатление, что ребенок больной, разве что возраст меньше на пару-тройку месяцев, а так вполне.

Тамара Николаевна не находила себе места. Глубокий душевный кризис все сильнее захватывал ее. Уже дважды она была вызвана на ковер к главврачу, правда, ему и придраться-то оказалось не к чему, и придираться он особо не умел. Но и не мог скрыть беспокойства, что это уже не та доктор Зеленина – на сегодняшний день он наблюдает свесившую голову женщину.

– Тамара Николаевна, – искал слова и способы убеждения главный врач больницы, – я все прекрасно понимаю, эта девочка стала для вас родной. Но не могла же она – как ее, Жданова, кажется? – всю жизнь провести у вас в реанимации! Радоваться надо, а вы… Вы спасли этого младенца! Да-да, только вы! Я же прекрасно помню все те наши споры, консилиумы, даже конфронтации, но только вы верили в чудо, только вы за него боролись. Никто… – главврач развел руками, – никто не надеялся… а чудо случилось. Да, ребеночек пока слабенький, но и не инвалид. Бог даст, еще, может, и в развитии нагонит.

– Вот! – подхватилась Тамара Николаевна. – Игорь Владимирович, вот здесь ключевой момент! Бог не даст. Нет, конечно же, он поможет, но только если мы руки не сложим.
– А разве вы их когда-нибудь складывали, Тамара Николаевна?
– Да… Да! Сложила. Вы же сами сказали – случилось чудо. Но разве это так, Игорь Владимирович?
– А как же такое еще можно назвать, Тамара Николаевна? Конечно, медицине разные случаи известны, и подобные в том числе, но не часто. Крайне редко. И медицина их объяснить не может. Мы так и не поняли, что произошло с ребенком. Вы не заметили?.. Не могли не обратить внимания, что все те болячки, которых девочка нахваталась – не есть результат, простите, мусорки, где ее нашли. Точнее, не только эта проклятая мусорка всем ее бедам причина. Медицина знает столь редкие случаи, но никак пока не объясняет. Хорошо, что сейчас весь этот кошмар с ребеночком позади. Случилось самое настоящее чудо, Тамара Николаевна.
– Это не чудо, Игорь Владимирович, а результат. Результат усилий всего отделения. Да, и мой тоже.
– Согласен. И что теперь? Что теперь, товарищ Зеленина? Не вижу причины для столь удрученного вашего состояния. Может, я чего-то не знаю, а, Тамара Николаевна? Так вы скажите, поможем. Вы же знаете, как я к вам отношусь. Как мы все к вам относимся, знаете.
– Я знаю то, уважаемый Игорь Владимирович, что теперь нам надо бороться за следующий результат. Это новая фаза. Ребенок должен догнать в развитии. И может. Я это чувствую. А оставим мы ее сейчас, тамошние врачи хорошие, я ничего против не имею, но они не знают Кристиночку. Все эти бесконечные истории болезней ничто по сравнению с тем грузом… грузом информации, ощущений, предчувствий, если хотите, которыми располагаю я, с которыми живу. Да, может, отчасти это и не медицина, точнее, не только медицина… в общем, я не нахожу, как сказать, но мы не имеем права оставлять этого ребенка. А как это сделать, я… ничего я не знаю, Игорь Владимирович.
– О, куда вас занесло, Тамара Николаевна.
– Да. А вы что думаете, я ясновидящая, как тогда многие шептались?
– Было такое дело, не спорю, – заулыбался главврач, желая разрядить обстановку. – По-всякому шептались. А как иначе всё объяснить, дорогая моя Тамара Николаевна? Вы появлялись возле ребенка каждый раз перед самыми критическими моментами, самыми опасными. Действительно поверишь в ваше, так сказать, ясновиденье.
– Эти моменты зачастую были несовместимы с жизнью. Но мы боролись. Я ни на секунду не переставала быть с ней, дышать вместе с ней, предчувствовать надвигающиеся угрозы. У меня сердце прямо вот здесь начинало трепетать, я все бросала и мчалась. И каждый раз вовремя, даже самой страшно становилось. Вот и теперь ощущаю. Не вытащат они ребенка, Игорь Владимирович. Останется она инвалидом. Ею заниматься нужно и очень серьезно. Прямо сейчас, сию минуту, а не только давать препараты, наблюдать, делать бесконечные массажи и все необходимые процедуры. Этого мало. Непростительно мало!

Главврач подозрительно посмотрел на Тамару Николаевну, осторожно спросил:

– А к чему это вы, интересно, клоните?
– Ах да. Да-да… я, конечно же, виновата перед вами.
– Виноваты? В чем же?
– Говорила о вас гадости за глаза.
– Какие еще гадости? А!.. Это вы про то, что я бестолковый руководитель? – вдруг рассмеялся главврач, поднимаясь из-за стола и приблизившись к ней. – Так вы что думаете, я сам об этом не знаю? Знаю, дорогая Тамара Николаевна! Я же для вас это место берегу. Нет другой достойной кандидатуры на горизонте. Еще пару-тройку лет – и можно больницу вам передавать. Поверьте, так и сделаю.
– Доктору Гамову передадите свое место. Он лучше меня. Не спорьте, Игорь Владимирович, мне виднее, я каждый день с ним работаю, бок о бок. А мне эти проклятые бумажки уже вот где! Надо в реанимацию бежать или в лаборатории процесс ускорить, а тут на новые умывальники и, простите, унитазы с требованиями на подпись по пятам бегают. Могу себе представить, какая волокита у вас.
– Большая, – прищурился главный врач, снова усаживаясь на свое место, – Тамара Николаевна, я ведь не школьник, вы что мне тут зубы-то про умывальники да унитазы заговариваете? Да я вас!.. Да если вы только посмеете!.. А вашему любимчику Гамову я не доверяю!
– Вот как?
– Да. Не знаю почему. Что-то в нем есть скрытное, глубоко затаенное, если хотите. Он такой себе на уме, я вам скажу.
– Да, Алексей Денисович человек действительно скрытный. Скажу вам даже больше – он карьерист. Но в самом лучшем смысле этого слова. Он мечтает о блестящей карьере. Человек непростой, выверяющий каждый шаг, осторожный, внимательный. Для вас странно, что он к нам пришел? Он пришел ко мне. Учиться. А взяв все, что ему нужно, сразу же обошел меня. Таким надо давать дорогу. Ради признания он готов работать как вол и работает. Я тоже сначала не доверяла, а после присмотрелась… Что вы так подозрительно покосились, Игорь Владимирович, мы взрослые люди, сами же говорите – не школьники.
– Нет-нет, ничего. Пожалуйста, продолжайте, – пряча добрую улыбку, произнес главный врач.
– Да прекратите вы, право, Игорь Владимирович! Я мужа из семьи не уводила, он такой же одинокий мужик, как и я одинокая баба. Так что парткому можно не беспокоиться. А сплетни-то уже развели! Игорь Владимирович, голову на отсечение даю, Алексей Денисович порядочный человек и прекрасный доктор! Здесь ему самое место. Только здесь. Чутье у него невероятное. Вклад, сделанный им за то время, что он работает у нас, неоценим. Я теперь и не представляю отделение реанимации без доктора Гамова.
– Прямо как на партсобрании речь толкаете.
– Я беспартийная, если забыли. Да, без него не представляю нашу работу!
– А без себя представляете, значит? – покачал головой главный врач детской клинической больницы.

. . .

– Видимо, спрашивать тебя, хорошо ли ты подумала, бесполезно? Так, Тамара?
– Бесполезно, – отчасти равнодушно ответила Тамара Николаевна, чем-то недовольная, немного раздраженная, сама не зная почему.
– Что случилось? Тебе тягостно мое присутствие? Хорошо, я сейчас уеду.
– Ну что ты, Лёша? Куда ты поедешь, это я по Кристюше тоскую. Не увижусь с ней сегодня – там консилиум важный, посторонним до вечера нельзя, ты же знаешь наши распорядки. Не надо никуда уезжать, мы сейчас позавтракаем и вместе поедем на работу.
– Хорошо, давай позавтракаем. Глазунья?
– Глазунья. Я приготовлю.

Тамара Николаевна отправилась хлопотать по кухне, Алексей Денисович настороженно начал осматриваться по сторонам. Квартирка тесная, комнатушка – кривая люстра головой цепляется, далеко ничего не спрячешь. И он нашел.

Было что искать. А заодно и стало понятно, почему Тамара Николаевна жила на работе, стараясь как можно реже оставаться одной. Она умела бороться за жизнь других, но у нее не было воли побороться за собственную. Масса причин тому, не только слабости человеческие и пороки, но нет сейчас времени в этом разбираться: Алексея Денисовича Тамара Николаевна только что позвала завтракать.

– Вот, Лёша, не спорь со мной, я злая баба, а ты мужик здоровый, поэтому питаться должен как следует, – приговаривала она, выкладывая ему чуть ли не всю яичницу из сковородки.
– Я заметил, что ты сердитая с утра. И то, что есть совсем не хочешь. Странно, Тома.
– Ничего странного, – старалась держаться Тамара Николаевна, делая вид, что не понимает, о чем он. – Я вообще с утра есть не люблю. Только воду пью. Вот опять в горле пересохло, что такое?
– После ночных дежурств ты, Тамарочка, бутерброды уминала за троих. И в горле у тебя сухости не наблюдается.
– Ох, хватил, Лёшенька, после ночных дежурств! Да после наших дежурств слона с утра съешь, не только бутерброды.
– Нормальный у тебя аппетит по утрам, Тома. Я вчера после полуночи уснул без памяти, а вот ты-то спать совсем не хотела. Я уже сквозь сон слышал, как ты встала.
– Встала?.. Ах да, конечно, встала. Забыла посуду помыть. Неудобно ведь, как-никак мужчину в дом привела.
– Тома, давай серьезно. Ты для меня женщина не безразличная.
– Лёша, только не предлагай мне ничего. Я не лучший вариант для тебя, поверь.
– А я никогда и не тороплюсь, Тамара, как ты заметила.
– Заметила. И ты не мог не заметить или не узнать, что я никогда не стану матерью, Лёша. Так что даже не думай мне что-то предлагать, мой дорогой доктор Гамов.
– А ведь я не об этом, Тома.
– Вот как? А о чем тогда?
– Твоя главная цель в жизни – Кристиночка Жданова. Все это знают. Если доктор Зеленина ради этого ребенка профессию, карьеру на карту решила поставить, значит, этот ребеночек нужен ей как собственный. Разве не так?
– Так, Лёша, так. Я буду пытаться удочерить ее. Но сначала… Сначала не об этом думать надо. Ее ведь еще выхаживать и выхаживать. Дальше только две дороги, две, и ты, мой дорогой, отлично об этом знаешь, ты слишком хороший доктор. Или она инвалид, или вполне здоровый человек.
– Не могу не согласиться.
– Поэтому даже не старайся меня переубедить, я иду работать в ту больницу. Они сказали, что с удовольствием возьмут меня.
– Кем, Тамара? Врачом общей терапии? Тебе не смешно? Ты клинический реаниматолог!
– Лёша, ешь лучше яичницу, не нужно со мной спорить.
– А я и не собираюсь. Надо быть идиотом, чтобы пытаться тебя отговорить от задуманного. Или не знать тебя. А я тебя знаю, Тома. И боюсь.
– Я тоже боюсь. Очень за нее боюсь, мой дорогой коллега. Я должна быть там, рядом с ней! Мне необходимо спасти эту малышку.
– И не только ее.
– Что?.. О чем ты?
– Я?.. Вот об этом, – Алексей Денисович неожиданно достал задвинутую под столом пустую бутылку из-под портвейна и поставил перед Тамарой Николаевной, пристально посмотрев ей в глаза.
– Ой… ну… что ты?.. Зачем ты ставишь ее сюда? Убери. Это соседка… заходила как-то на днях, – как могла старалась оправдаться Тамара Николаевна.
– Томочка, соседка сегодня ночью к тебе не заходила.

Она повинно опустила глаза и голову. Гамов увидел ее такой, какой не видел ни разу. Но, к огромному сожалению, это тоже была она, до глубины души добрая и ранимая тетя Тома. По-своему слабая тетя Тома.

. . .

На новом месте доктора Зеленину приняли тепло, но спокойно. О ее заслугах никто не говорил, ею не восхищались, напротив, пытались догадаться, а спроста ли такой специалист, да еще и будучи заведующей отделением, так внезапно понизилась на карьерной лестнице? Может, ребеночек – это так, удобная отговорка, предлог? Люди значимые воспринимаются таковыми на важных местах и соответствующих должностях, теряя которые, по собственному желанию или нет, они теряют в глазах окружающих и свою значимость. Поэтому на Тамару Николаевну стали смотреть не больше, чем на рядового сотрудника, крепкого специалиста, ничем особым от других не отличающегося. Да и для отличия ей нужна реанимация с детишками на волоске от гибельного края, а не терапевтическое отделение со своим монотонным течением – утренние обходы, назначение процедур, посещение родственниками, спокойный обед в столовой, неспешные разговоры медицинского персонала. Подобно космонавту, которому необходимы не только скафандр, но еще корабль и орбита, иначе космонавт теряется в массе обыденности и блуждающей неопределенности.

Порядки нового места в первое время для Тамары Николаевны выглядели дикостью. Почему, если у ребенка поднимается температура под сорок, никто не бежит к нему, опасаясь, что это только тревожный симптом, сигнал – дальше может стать хуже, и докторам нужно быть готовыми. Нет, они не подскакивают – просто идут. Когда Тамара Николаевна пыталась поднимать этот вопрос, на нее смотрели как на ненормальную и говорили, что, может быть, она зря оставила свою реанимацию? Здесь-то все иначе: никто, к счастью, не умирает, можно не спешить.

Только однажды, когда маленькому мальчику действительно стало плохо и медики по-настоящему перепугались – случись ужасное, они ведь не отчитаются, под суд загремят, – им довелось увидеть, на что способен высококвалифицированный реаниматолог, даже не имея специализированного оборудования. В искусных руках нового доктора все мелькало, но работала она без малейшей суеты: с невероятной четкостью, внешним спокойствием и точностью действий. Когда Тамара Николаевна закончила, вытерла проступивший пот, обернулась, чтобы сказать, что опасность миновала и сейчас ребенок будет спать, но глаз с него спускать все равно нельзя, она обнаружила перед собой заведующую отделением, на лице которой не скрывалось восхищение:
– Первый раз вижу врача, которому целая больница не соответствует, – произнесла заведующая. – Вы куда, Тамара Николаевна?
– К Ждановой, – ответила та и поскорее удалилась, искренне сожалея, что поневоле выставила докторов в столь беспомощном виде.

В свою очередь, Гамов Алексей Денисович, оставшись без Тамары Николаевны как без рук, на некоторое время сник. Отделение опустело, ее кабинет, который он займет вот-вот после назначения, словно мертвый, старшая медсестра Людмила вздыхала по заведующей так, что еще больше наводила тоску.
– Людочка, не могли бы вы хоть иногда улыбаться? Как раньше.
– Ой, Алексей Денисович, что-то не получается. А когда вас вижу, даже забываю, что хотела сказать… или спросить… извините.
– Вот как? Интересно…

Быстро взяв себя в руки, исполняющий обязанности заведующего собрал весь персонал.
– Дорогие мои, – обратился он к коллегам, – я прекрасно понимаю ваше состояние, поверьте, мне не лучше. Но с Тамарой Николаевной, к счастью, все хорошо, а на ваших лицах, будто… даже говорить не буду, что на ваших лицах. Вы скажите, моя кандидатура на месте заведующего отделением вам не подходит? Вы не хотели бы видеть меня? Я не обижусь, только честно скажите. Если нет, я сейчас же иду к главному врачу и отказываюсь от должности, но продолжаю работать, как и раньше, потому что эти стены для меня стали тоже родными. Я буду работать дальше и стараться завоевать ваше доверие. Не скрою, я даже буду ждать, когда вы сами начнете настаивать на моем назначении. По-другому я заведующим быть не хочу, и пусть это совсем не по регламенту, так, кажется, говорят, нет?
Коллектив выразил полную поддержку доктору Гамову, и тот, получив назначение, вскоре освоился как нельзя лучше.

Бывает же в жизни, когда один яркий человек пересекается с другим, еще более ярким, пусть даже поначалу его яркость и не слишком-то приметна. Еще реже происходит, когда это пересечение порождает не соперничество и конфронтацию, а напротив, сближает: оба выказывают друг другу неподдельное уважение и признательность. Так и в этом случае, Алексей Денисович, будучи хоть и осторожным, закрытым человеком, навсегда останется признателен судьбе, которая свела его с доктором Зелениной. Он смог набраться бесценного опыта, работая под началом настолько неутомимого человека. Именно этой неутомимости где-то и не хватало доктору Гамову, и он ее всецело перенял, впитал в себя столь важное качество. Все отмечали, что заведующий даже не стесняется во всем подражать, чуть ли не копировать свою предшественницу. Он также стал подскакивать, вылетать из кабинета, бросая на ходу коллегам и старшей медсестре: «Палата номер!.. Люда, быстро!» Это было прекрасным подражанием, вскоре ставшим его вторым я, или даже первым. Всему хорошему можно подражать, его необходимо копировать, особенно когда человек работает в таких ответственных и жизнеопределяющих местах.

Захаживала в родное отделение Тамара Николаевна. Ее всегда встречали шумно, но она вела себя кротко. Временами ее звали, так сказать, негласно, потому что слишком опасной оказывалась ситуация с очередным младенцем. Тогда доктор Зеленина входила не кротко, все слышали ее обычное, до боли знакомое: «Палата?.. Быстро!» И даже сам заведующий в этот момент снова становился ее подчиненным, он наблюдал за безупречностью ее действий и с грустью признавал, что непростительно мало поработал с ней бок о бок, еще столькому можно было научиться и столько перенять. Она же, когда напряжение спадало и опасность отходила, молча посматривала на своего преемника и тоже признавалась себе, что он великолепен, такой специалист дорогого стоит. С некоторой печалью констатировала, но не с завистью. Значит, она, доктор Зеленина, могла теперь жить спокойно, думать о своей личной жизни, не женской, а материнской, пусть до этого еще и не близко.

В кабинете заведующего реанимационным отделением между ними состоялся интересный разговор.
– Как там наш спасеныш, Тома?
– Кристюша-то? О, воюет!
– Здорово.

Тамара Николаевна в деталях и всех медицинских подробностях изложила ситуацию относительно Кристиночки Ждановой, посетовав, что лекари, конечно же, там еще те. Им бы здесь практику пройти, однозначно на пользу пошло б.

– К сожалению, половина докторов когда-то пошли в медицинский институт вовсе не за тем, за чем туда нужно идти.
– Не обольщайся, Лёша. Половиной там не пахнет.
– Ну, ты уж слишком.
– А ты по нам всех не равняй. Не пахнет, я говорю. В поликлинике давно был?
– Нет, спасибо, я уж как-нибудь сам.
– А ты зайди, полюбуйся.

Алексей Денисович решил не спорить. Удостоверившись, что с подопечной Тамары Николаевны все более-менее обнадеживающе, спросил, резко изменившись в голосе:
– Не приглашаешь, от встреч отказываешься. Что-то не так, Тома? Может, обидел чем?
– Что ты, Лёша, чем ты мог обидеть?
– Плохо тебе, Тамара, я же вижу. Уверена, что все правильно делаешь?
– Не уверена. Знаешь, как бы я хотела сюда вернуться?
– Догадываюсь.
– Это же дом мой родной, со всеми своими радостями и… и печалями. Мой.
– Так, может?..
– А она дочка моя. Никогда не думала, что найду ее здесь, в этих стенах. По-другому у меня не получилось. Что ж, сама дура, вот и расплачиваюсь. А как ты считаешь, если твой ребенок в опасности, ты можешь не быть с ним рядом?.. Правильно, не можешь. Я тоже не смогла.
– Может, ты слишком сгущаешь краски, Тома? Я имею в виду докторов той больницы.
– Нет, Лёшенька, ничего я не сгущаю. А поработав там, с первого дня поняла, как я недооценивала их. Сильно недооценивала.
– Вот видишь? Значит, не все так плохо?
– Ты не понял, дорогой, они даже на участковых врачей районных поликлиник не годятся, не то чтобы… Вот и разрываюсь я, Лёша. Здесь мое место по призванию, а с ней мое сердце.
– Но ведь и там Кристиночка долго не пробудет, дай бог, чтобы так и случилось, в принципе.
– Куда бы ее ни отправили дальше, я всегда буду с ней рядом. Хорошие доктора везде нужны, в любых учреждениях, тем более в детских.
– Тома, грустно все это. Но я тебя понимаю. Понимаю и поддерживаю. Я бы так же поступил и так же переживал. Но не подумай, если что, это место твое. И спорить ты не будешь, поняла?
– Хорошо, мой дорогой… мой дорогой дружочек.
– Тамара, давай развеемся как-нибудь. Ну посмотри, ты же молодая прекрасная женщина, почему отказываешься? Или кавалер тебя уже не устраивает, а? – улыбаясь, спросил Алексей Денисович.
– Все меня устраивает, Лёша. И все не устраивает. Не девочка я уж давно по свиданиям-то бегать! Хотя тут вот увидела возле кинотеатра афишу фильма, так захотелось сходить, как школьница, чтоб с парнем и на последний ряд.
– Да?.. И какой же фильм?
– Стыдно. Стыдно даже говорить. Французский вроде бы. Ужас! – Тамара Николаевна неподдельно засмущалась.
– А говорят, отличный фильм! – слукавил относительно осведомленности Алексей Денисович. – Идем! Как школьники и на последний ряд!
– Мы не школьники, Лёша, не надо последних рядов. Не хочу.
– Да что с тобой?

Тамара Николаевна поднялась, поблагодарила за теплый прием и ушла, спешно процокав каблучками вдоль длинных коридоров.

– До свидания, Тамара Николаевна! – крикнула ей вслед старшая медсестра Людмила, желая догнать. – Давайте я вас провожу, можно?
Бывшая заведующая обернулась, улыбнулась и ответила отказом.

Провожать Людочку вот-вот начнет Алексей Денисович. Та глаз с него спустить не могла, как только доктор Гамов здесь появился. А то, что между ним и бывшей заведующей… так то же не простая заведующая, она ангел, как часто говорила сама Людмила.

Что ж, девушка молодая, хорошенькая, так пусть у нее все будет хорошо, она этого заслуживает. Вот только не послушала, дурочка, Тамару Николаевну, которая сто раз ей говорила, чтобы та училась дальше и стала врачом. Ее не послушала, но послушает своего избранника, который скоро скажет ей один раз, но очень убедительно, что ребенок у них появится только после того, как Люда восстановится в медицинском институте и получит диплом. И та, мечтая о пеленках, вновь засядет за учебники.

Увидит и хорошо познает доктор Гамов свою пробную половину в этой прелестной девушке. Не зря тогда прозорливая Тамара Николаевна отказалась от приглашения в кинотеатр на вечерний сеанс, да еще и на последний ряд. Не зря.

Раздел «Крупная проза»

© Алексей Павлов
Роман «КРИС…тина». Из двухтомника «ПРЕСС». 
ISBN 978-5-9907791-5-0

Добавить комментарий

двенадцать − 2 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.