КРИС…тина (Часть 2. Глава 2)

Роман Алексея Павлова

Алексей Павлов. Современная литература. Писатель.

Продолжение

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2019г.

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-5-0

ОГЛАВЛЕНИЕ

КРИС...тина

ЧАСТЬ 2

Глава 2

Хабаровский край.

Хабаровский край – этим многое сказано. Он красив и живописен, удивителен, впечатлит любого туриста своим великолепием, но он же суров и не пощадит никого-ничего, что-кто не укладывается в его строгий норов. И чем он притягателен, тем же и зашибет.

Нулевые.
Нечего добавить, можно лишь для колорита сузить зону восприятия – что это еще и Хабаровский край.

Много времени минуло – сто собачьих жизней или все девять кошачьих, как по продолжительности, так и по сути. И чем хуже собачья али кошачья жизнь, тем продолжительнее ощущается ее короткое течение.

Объявилась Валентина Буева из мест лишения свободы. Встретив, ее не признали даже те немногие, кто за долгие годы о ней еще помнил. Ссутулившаяся баба Яга, старуха, волчий взгляд в глазах, наполненных озлобленностью и животным страхом, по совокупности пройденного – мертвым отчаянием.

Когда-то дьявольски подготовленная спортсменка в белом кимоно сокрушила ее нещадно, зона же добила окончательно и растоптала, превратив некогда сурового человека в грязно-серый пласт доживающих на сыром асфальте частиц.

По вечерам в захудалых притонах немытая Буева с растрепанными клочьями волос и морщинистым лицом, распивала с местными пропойцами ядреное зелье подпольного розлива. И кто б сейчас смог признать в ней бывшую чемпионку, борца с природным даром, которую погубило всего лишь полное отсутствие чести и морали. Во рту у нее недоставало половины зубов, не единожды сломанная челюсть закрепилась чуть на боку, отчего осип голос, лицо в пятнах, а сама она постоянно зыркала по сторонам, будто ожидая, что сейчас снова откроется железная дверь и продолжатся жестокие избиения. Но это еще цветочки, по сравнению с тем, что часто дело заканчивалось глубокими порезами. Валентина, изначально прибыв в места обнесенные, смогла поставить себя как надо, но гниловатое нутро сгубило и тут ее жизнь, ее здоровье. Надавав одной, другой и третьей, а после ни с кем из влиятельных не договорившись, уже к ночи корчилась от боли, не понимая, каким неведомым образом у нее в боку глубокий прорез и до нестерпимости жгучая адская боль. Начался ее, буевский этап.

К ночи Валентина набиралась ровно настолько, чтоб можно было доковылять до своего тараканьего обиталища, где на голову капало, а не лило, где не тепло, но и не мороз, дует в окна, но есть пара затертых байковых одеял времен стукачества. Одеяла надежные, даже грязные грели кости и промерзшую душу – служили делу верно, как и стукачи.

Сегодняшним вечером Валентина не допила привычный объем, сильная боль в боку ее сковала, а когда чуть отпустило, она покинула пропойц. Ей захотелось поскорее оставить сию прокуренную тараканью дыру со щелями в кривых стенах, доковылять домой, в свою нору, запереться на все немыслимые замки и зарыться под дурно пахнувшие одеяла – под ними было чуть менее страшно и дико, из-под них мира реалий не так видно.

Смеркалось.

Буева, как зомби, брела в своем направлении. Общественным транспортом старалась не пользоваться, боялась лишний раз приближаться к людям, вдруг еще кто неприметно вонзит ей острую пику в израненный бок. Приемов борьбы она не помнила, руки, по большей части, чуть заметно тряслись, давно растеряв былую мощь.

Валентина остановилась возле ларька, подумала, что не помешало бы еще выпить, поскребла по глубоким карманам-сусекам, набралось лишь на банку самого дешевого пива.

– Чекушку еще дай, а?

Из дырки ларька ответило:
– А не лопнешь?
– Нормально, дай. Завтра отдам.
– Ну держи.
– Благодарствую, – неестественно отвечала Валентина.
– Будь здорова!
– И тебе не сдохнуть поутру.

Обменявшись любезностями, она здесь же откупорила банку, промочила сухую глотку. Водку припрятала поглубже – ночью сгодится, когда сон после двух отойдет.

Буева побрела дальше, заметно прихрамывая – нога изувечена ломом годы назад, когда в считанные секунды нужно было думать не о ноге, а о всей шкуре. Нога за шкуру и поплатилась.

Вдруг ей стало не по себе, затем еще хуже, мороз заколол спину, сердце неровно скувыркнулось и замерло.

«Пойло, что ли, отравленное?» – подумала Буева и почему-то обернулась.

Присмотрелась кривым взором в тускло подсвеченную тьму приближающейся ночи.
Онемела. Признала.

Сначала оскалилась, но сразу сдалась. Перед ней не тот ранг и уровень, а признать смогла лишь по взгляду. Как тогда, так и сейчас, она стоит и смотрит на нее, на Валентину Буеву, и бровь не шелохнется на ее красивом, но застывшем лике.

– Ты хоть человек? – спросила Валентина, несколько раз передернув плечами.
– …
– Нет, не человек? – повторила бывшая зечка вопрос.
– А ты? – последовал встречный.
– Я нет.
– Я помню.

И тишина с обеих сторон.

– Дай… дай немного денег, – смиренно просила Валентина, – я куплю себе чуток поесть и водки.

Неизвестно откуда появившаяся богатая особа смотрела сейчас на нее и ничему не удивлялась. Разве что что-то из далекого припоминала: «Свое надо вырывать! Зубами и кулаками!»

– Что так смотришь? – спросила Валентина.
– Ну что, вырвала?

Та покривилась в непонимании лицом.
– Не дашь? Денег.

Вдруг Буева подумала, а не добить ли эта дьяволица объявилась? Но страх не обуял, а даже облегчение, и Буева смиренно сбросила голову на грудь, подставляя шею, как под французскую гильотину времен кровавых.

Но на голос снова подняла темно-желатинные глаза.

– Вася. Где его могила?
– Ха… под асфальтом. Могу только примерно показать. Там с километр проложили. Но сначала бандюки парней двадцать прикопали, а укладчик заровнял. Хорошо, что двадцать, а не одного Васька.

Кристина смутилась.

– Одному ему тяжко лежать-то бы пришлось. Асфальт на тебе, а сверху фуры и день и ночь тудыма и сюдыма. А скопом все полегче.

Буева смотрела на Жданову, и так ей сейчас захотелось прикрыть глаза, и чтобы сразу после, без единой секунды паузы для страха, произошел стремительно жуткий бросок. И все бы в тартарары расшиблось об асфальт – переломанные кости, пробитая голова, окропленные стухшей кровью мозги. И вмиг наступит облегчение.

– За что его?
– За тебя. Он переборщил. Шибко переборщил, как в раж вошел. Ему и не простили. И всем его пацанам не простили.

Чуть помолчав Жданова спросила:
– Ты в какой колонии сидела?
– Сначала там, после сям. Тебе за каким надом?
– Одного человека можешь помочь найти?
– Поспрошать можно, главное, чтоб за вопросы потом не спросили. Ладно, говори, про кого покалякать с людьми сведущими надо? А… стой, я поняла. Нет, с ним все в порядке, он нормально сидит. В уважении. Здоровье только…
– Здоровье?.. До сих пор сидит?..
– А как же ты хотела? Он и здесь бошки посвернул, да и там было за старое принялся. Ему и накинули.
– Где он? Колония?

Буева отшатнулась, заметив, как резко застекленел взгляд ее собеседницы, и без того не слишком дружелюбный.

– Ты это… зона, она ведь не курорт, сама понимаешь.
– ?..
– Хорошо, я черкну тебе номерок одного человечка. От него узнаешь больше, чем от меня. Только это… подогреть бы его надо.
– Чего?
– Подсобить денежкой, на жизнь подкинуть.
– Обеспечу лет на десять.
– Да я уж вижу, можешь. Так что, а меня-то не подогреешь? Мне много не надо, на пайку про запас и хватит. С утреца так пожрать хочется, хоть тараканом закуси! А одно – много не лезет. Чуть лишка глотнешь, кишки обратно выворачивают. К чему бы это? К смерти, что ли?
– Пожить еще не хочешь?
– Как? Вот эдак? Не знаю. Ну а ты-то как, покорила мир? Всех раскидала? Вижу. Прямо с меня и начала. Вишь, рука почти не работает? Ты прошлась, как ледоколом. Ты мне еще долго в страшных снах являлась – кимоно белое, пояс черный, как траур по мою душу, а голова – кусок изо льда. Ну, скажи, вышла на мир-то? Мне хоть не так обидно будет.
– Вышла. Только с другой стороны. Давай номер. И на вот, возьми, Валя.
– Ух ты!.. Ну, спасибки! Всегда удавить тебя хотела, а тут и в ножки упаду.

Вот и весь парадокс человеческой природы! И есть ли парадокс?

. . .

Грязный подъезд полуразваленной хрущевки встречал жильцов сногсшибающей вонью. Внимательно глядя под ноги, Кристина Александровна поднялась на верхний этаж, осторожно ступая промеж всевозможного мусора.
– Боже, раньше вроде бы было чище, – поражалась она, отвыкшая от столь живописных пейзажей.

Вот и нужная дверь. Она извлекла из сумочки салфетку и через нее нажала на кнопку дверного звонка. Тишина. Позвонила еще раз – ситуация та же. Достав на этот раз косметичку, порылась внутри – с виду предмет похож на замысловатую пилку для ногтей или еще какой мудреный инструмент маникюра. Несколько манипуляций, и замок стал больше не замок.

Затхлый запах продрал до глубин носоглотки. Та прежняя совсем юная Кристина сейчас бы сморщила мордашку и прижала б ладонь к лицу. Но нынешняя Кристина Александровна уже имела за спиной как зрелища, так и зловония куда более впечатляющие, потому попросту стала подолгу задерживать дыхание, отыскивая форточку, на лице ноль эмоций.

Повсюду разбросанные вещи, кухня – лучше и не заглядывать, в микроприхожке аналогично. Но несмотря на всю запущенность и бесхозность, в зале, торцом к мутному окну – стол, на котором аккуратно сложены несколько стопок бумаг и документов, три папки с суровыми надписями «Дело номер …» и сверток. Все это покрыто пылью, на краешках едва приметные следы пальцев.

Приоткрыв верхнюю папку, Кристина Александровна обнаружила наградные грамоты от Министерства здравоохранения СССР. Во второй множество иных благодарностей и всевозможных поощрений. В третьей различные выписки. Здесь же под низом лежали два красных диплома, выданных много лет назад. Кристина Александровна произвольно сделала жест рукой, якобы смахивая слезы, но глаза оставались сухими, сердце не трепетало, оно замерло.

Замерло и подсказало, что она не одна в этой заброшенной квартирке, где явно к ночи собираются последние пропойцы. Осторожно покосилась в одну сторону, в другую, головы не поворачивая. Потрескавшееся зеркало старого трюмо, через которое открывался обзор за спиной, что она приметила сразу. Объемный потертый трехстворчатый шкаф из светлого дерева, шпон во многих местах оторван, перегораживал зал, образуя спальную нишу – так частенько делали в прежние времена. Едва виднелся край железной кровати. Кристина Александровна ступила шаг назад, дабы лучше заглянуть за шкаф. Там кто-то был, лежал, неизвестно, мертв или живой. Она приблизилась, ощущая внезапную тяжесть в теле, будто на нее возложили непосильный многовековой груз человеческой порочности или все же слабости, но от того не легче.

Старушка, совсем маленькая, далекая от людского облика. Совершенно неузнаваемое, но в то же время до боли родное, одновременно холодное и теплое, горячее, что даже сердце обожгло. По туманным чертам неодушевленного лица, по остаткам знакомого облика, Кристина Александровна с болью признала, что она не ошиблась, она нашла, кого хотела.

– Тетя Тома… – прошептали ее губы.

Тамара Николаевна не реагировала, доктор Зеленина даже не пошевелилась.

«Тетя Тома, тетя Тома!» – раздалось где-то за спиной молодой женщины, стоящей возле кровати, донеслось откуда-то издалека, из глубин невосполнимого прошлого, и вот уже заботливые руки добренькой докторши раскрыты, она присела, объятия распахнуты для несущейся навстречу маленькой девочки.

– Тетя Тома… – еще тише.

Кристина Александровна склонилась, как когда-то давным-давно точно так же склонялась доктор Зеленина над малюсенькой полуживой крошкой, стала вслушиваться, пытаясь определить, спит или все же умерла. Доктор Зеленина тогда не верила, не верила сейчас и Кристина Александровна. Она приложила ладонь к старческому лицу, наклонилась еще ниже и прижалась почти что к бездыханному, к лицу прекрасной доброй женщины, доброй, но непростительно слабой. Все-таки медицина – самое неудачное место для доброты и слабости.

– Алло, скорая? Пожалуйста, срочно! Здесь человек умирает! Адрес? Сейчас… Я… я ее дочь.

Доктора приехали достаточно быстро, но, оценив ситуацию, пожалели, что прибыли столь оперативно. Они не желали забирать пациентку без сознания, сказав, что вызовут другую бригаду, это больше по их части.

– Вы с ума сошли? Она умирает! – дерзко парировала молодая женщина доктору лет шестидесяти.
– А может, вы, барышня, сошли с ума? – дал тот резкий отпор с нескрываемым пренебрежением в адрес модной доченьки. – Поздно здесь что-то делать. Опоздали вы с медицинской-то помощью!

Тем не менее врач раскрыл чемоданчик и собрался провести некоторые манипуляции, дав команду сестре быстро спуститься вниз и по рации вызвать дополнительную бригаду.

– Доктор, пожалуйста!..

Тот, поморщившись, отвернулся от пристального взгляда богатенькой фифы.
– Не мешайте, – сухо ответил он.

Поднялась сестра, сообщила, что все сделала, стала ассистировать.

– Наташа, придержи здесь. И дай мне чистую повязку, мои кончились. Побыстрее, Наташа. Тут, кстати, поблизости должен быть на выезде мой старый приятель, наверно, он подъедет, может, еще и успеем. Хотя, тц… м-да. А вы отойдите, барышня, не мешайте людям.

Врач намеренно подчеркнуто произнес «людям», выводя модную особу за черту круга людей. Через пару минут он заключил:

– Нет, всё, поздно. Некуда спешить.
– Она?..
– Считайте, что да.
– Что значит «считайте»? – настаивала Кристина Александровна.
– Между комой и смертью ваша матушка. Оттуда не выходят.
– Оттуда вышла я.
– Ой, отстаньте!..

Кристина Александровна быстро достала из сумочки пачку долларов и положила в раскрытый чемоданчик врача. Тот посмотрел на деньги сверху вниз, затем на наглую расфуфыру, решившую, что жизнь матери можно вот так запросто купить за доллары.

– Я не знаю, что вам сказать. У меня есть огромное желание спустить вас с лестницы вместе с вашими деньгами.
– Я вижу.
– Черт!.. – врач посмотрел на медсестру. – Столько лет работы, Наташа, а мы с тобой даже школьную форму внучатам разом купить не можем, друг другу занимаем от зарплаты до аванса. Возьму я ваши деньги, милейшая! И пусть я буду последним… Наташа, где бригада? Мы ведь с тобой не справимся, у меня спина – еле разгибаюсь. Поди, посмотри, повтори вызов по рации.

Было заметно, что врача мучит острый радикулит.

– Возьму я ваши доллары. Мир стоит на голове, болтая ногами в небе. Дожили.

Кристина Александровна уверенно захлопнула его чемоданчик вместе с деньгами, пристально посмотрела, врач не выдержал, отвел глаза в сторону. Ему было стыдно перед этой размалеванной молодухой, которая в дочери годилась.

– Доктор! – окликнула Кристина Александровна, когда вторая машина скорой помощи готова была тронуться вместе с Тамарой Николаевной.

Врач обернулся, на лице открытое раздражение.

– Ну?.. Чего вам еще? А знаете, заберите-ка вы свои деньги! – немного суетясь, он попытался открыть чуть заклинивший чемоданчик.
– Подождите. Вот, прошу, возьмите, здесь номер моего сотового.

Она протянула красочную визитку на имя некой госпожи Завьяловой, генерального директора европейского агентства недвижимости, и пояснила:
– Это московский номер, вам звонить выйдет дорого. Просто сделайте вызов, я перезвоню сама. Любые деньги, доктор, слышите? Любые!
– О!.. Ну-ну, денежные вы наши! – протянул с сарказмом врач и сел рядом с водителем.
– Подождите! – препятствовала Кристина Александровна захлопнуть дверцу.

Врач сорвался.

– Так, послушай, любезная, забирай свои фантики, пока я тебе их в физиономию не швырнул, и уходи отсюда! Видеть тебя не могу!.. Свол… о… Что за люди пошли? Поехали, Михалыч!

Видя конфликтную ситуацию, из соседней машины вышли двое санитаров и медсестра, вся троица внушительных габаритов.

– А вы почему до сих пор здесь? – вызывающе спросила Кристина Александровна. – Может, все-таки поедете? У вас в машине человек умирает!
– Дамочка, ты б здесь не командовала! – первой пошла в наступление медсестра. – Я вот сейчас не посмотрю, что ты столичная, да!..

Сестра, закаленная за долгие годы работы на выездах, повидавшая всякое и побывавшая в разных конфликтных перипетиях, все же остановилась, упрежденная неожиданно странно изменившимся взглядом столичной красотки. Но до противостояния, к счастью, не дошло, медсестра – женщина воинственная, но не до кретинизма. Она села в машину, за ней санитары, включилась сирена, и они тронулись с места.

– Все, барышня, от нас здесь больше ничего не зависит, – сказал первый врач, выйдя. – Наташа, идем покурим. Теперь как бог на душу положит.

– Что вы на меня так смотрите? – спросила Кристина Александровна, пребывая в раздражении. – Это не моя мать.
– Не ваша?..
– Нет. Я еле смогла разыскать ее, а когда нашла, не признала. В какую больницу ее повезли? Адрес!

Все трое: врач, медсестра и водитель, также вышедший подымить, переглянулись. Их явно что-то смутило в молодой женщине, не только сделанное ею сейчас неожиданное заявление. Что-то не увязывалось во всем ее образе. Богатенькая – да, модная – да, но на лице нет радости, а во взгляде, особенно когда она сердится, – нечто жутковатое. Да и сама барышня как-то не слишком похожа на новомодных девиц, удачно себя продавших местным или даже столичным олигархам. Она стройная, но явно очень крепкая, как минимум спортивная подготовка на высоком уровне. Или даже не только спортивная.

Продолжая курить, врач смотрел на Кристину Александровну, на его лице исчезла злоба, появился неподдельный интерес.

– Моя настоящая мать когда-то выбросила меня на мусорку. Я с помойки, – заговорила Кристина Александровна. – А эта женщина спасла меня. Много лет спасала и боролась за меня. И вот результат ее борьбы. Я – результат ее усилий. Она врач очень высокой квалификации. Детский реаниматолог.
– Врач?..
– Вот ее бумаги, взгляните. Эти грамоты и дипломы вам о многом расскажут.

– Где же вы все это время были, милая? – спросил доктор, изучая некоторые документы, не замечая, как закурил вторую сигарету.
– Далеко. Оттуда на выходные не прилетают.

Он подумал: а не военный ли человек перед ним? Но вряд ли – те не сорят тысячами долларов, если не генералы, конечно.

– Вы многое видели, доктор, я заметила. Тогда посмотрите в мои глаза. Неужели думаете, что я стану спасать обычного… алкоголика, простите? Я выросла в детдоме, Тамару Николаевну там сгноили.
– Почему в детдоме? Разве эта женщина там работала?
– Да. Ради меня.
– Да, милая барышня, не слишком хочется смотреть. Так, всё, после! – он швырнул недокуренную сигарету. – Наташа, в машину! Михалыч, сирену и за ними! Вызови мне их по рации!

Врач передал, чтобы условно больную повезли срочно в другую больницу, там встретят, он сейчас позвонит.
– Сотовый у вас, значит? Один номерок наберете?
– Да, пожалуйста. Держите.
– Алло, это я, дорогой! Сейчас к тебе необычную пациентку доставят, будь любезен, встреть и все меры прими незамедлительно! Я тоже сейчас подскочу!
– Спасибо, – поблагодарила Кристина Александровна.
– Все, теперь летим!

Но сначала врач посмотрел в сторону черного мерседеса с местными номерами, спросил:

– Ваш?
– Прокатный.
– Быстро ездить умеете?
– Да.
– Штрафы за скорость оплатите, если полосатые остановят?
– Конечно.
– Моей немытой персоне с вами можно?
– Идемте скорее.
– Наташа, Михалыч, вы знаете, куда ехать. Там увидимся.

Мерседес резко взял с места.

В машине врач приметил:
– Надо же, такая скорость, а так тихо. Наша развалюха вся гремит, того и гляди разлетится на части, а выжать из нее и половины не получится. Так кто же вы все-таки этой женщине? Я не буду спрашивать, кто вы сами, признаться, опасаюсь.
– Дочь.
– Значит, все-таки дочь? – врач посмотрел на Кристину Александровну, достаточно уверенно управляющую машиной.
– Да.
– Теперь понимаю. И все же странная у доктора Зелениной дочь. Здесь направо. Ой, ну не так же резко! Вон приемное отделение. Сюда нельзя.
– Мне можно.
– Пропуск?
– Деньги.
– Тоже понимаю.

Кристина Александровна сидела в накинутом белом халате рядом с кроватью Тамары Николаевны.

– Скажите, а она дышит?
– Не шумите здесь, девушка, это реанимация. Для вас сделали исключение, – ответила медсестра, хлопотавшая с капельницами.
– Она живая? – тихо переспросила посетительница.
– Пока да.

Кристина осталась с тетей Томой наедине, стала шепотом то и дело повторять:
– Тетя Тома… тетя… Тома…

Когда та приоткрыла глаза, в них не просматривалось жизни. Тамара Николаевна не осознавала, где сейчас находится и что с ней. Возможно, она вообще ничего не ощущала. И только время спустя по ее туманному взгляду можно было догадаться, что признала, кто сидит с ней рядом такая красивая. Слабый взгляд выразился удовлетворением – вырос и выстоял ее любимый птенчик.

Эмоций на лице Кристины не наблюдалось, только сердце холодно отбивало тяжелый ритм, и она едва могла дышать – огромный ком в горле с трудом пропускал воздух в легкие.

Дверь в палату открылась, спешно вошли врачи.

– Все-все, девушка, сейчас же уходите! Выйдите, вам говорят!

Кристина Александровна еще раз прижалась лицом к лицу своей спасительницы и уже от дверей негромко произнесла:
– Они жестоко поплатятся за вас, тетя Тома.

Медсестра, сильно смущенная, произнесла, готовя шприц:
– Господи, ну и доченька, во глазищи-то.

Возле приемного отделения чуть в сторонке стояла скорая помощь, правая передняя дверца распахнута, прямо на подножке сидел врач и курил.

Кристина Александровна подошла, хотела еще раз поблагодарить, но, как всегда, осталась немногословной.
– Ну как она?

Девушка пожала плечами.

– Здесь не самая лучшая больница, зато работает тот, кто больше всего сейчас нужен.
– А вы про доктора Гамова не слышали?
– Кого?.. – врач напряг память. – Нет, не слышал. Надо узнать?
– Да.
– Давайте опять ваш телефон. Или нет, я пойду оттуда с городского позвоню.
– Не надо, держите.
– Ой, как здесь все мелко-то. Давайте, милая, вы сами номерок наберите.

Доктор Гамов несколько лет назад покинул страну, теперь, по слухам врачебным, он работал то ли в немецкой клинике, то ли еще в какой европейской. Говорят, о возвращении даже не помышлял, там у него хорошие деньги, большое уважение и, самое главное, ничего кроме работы по специальности, никаких хлопот.

– Я могу переправить ее в Москву, – предложила Кристина Александровна.
– Бесполезно, – ответил врач. – Она не перенесет ни переезда, ни перелета.
– Я так понимаю, она не имеет шансов выжить, да? Говорите как есть.
– А сердце выдержит? Я же вижу, как вы дрожите, милая. Вижу-вижу.
– Так как насчет Москвы?
– Вряд ли, – признался врач и сразу же пожалел о сказанном. – Нет-нет, шансы, конечно же, есть. Здесь хорошие врачи.
– Здесь?..
– Да. Им, правда, через день жрать нечего, а порой и чаще… дайте-ка еще разок взглянуть на те папочки, можно?

Он долго рассматривал красные дипломы доктора Зелениной Тамары Николаевны, грамоты, поздравления и награждения, нервно выкуривая одну сигарету за другой. А затем его взгляд уперся в последнюю запись в трудовой книжке, гласившую, что Зеленина Т. Н. уволена с позором по следующим статьям.

– Да твою же!.. Держите, не могу это видеть.

Врач прикрыл лицо широкой ладонью, между пальцев продолжала дымиться сигарета, как символ задымления и догорания всего хотя бы мало-мальски разумного.

. . .

Поздним вечером промозглой осени, в городском парке неподалеку от детского приюта неспешно прогуливалась парочка не самых юных возрастов. Они что-то бурно обсуждали, хохотали, как малолетки, на ходу распивали пиво из бутылок. Им было хорошо и весело сейчас.

– Зинка, я что-то так и не понял, – интересовался ухажер, – если ты в той хате пропишешься, то старую потеряешь?
– Ты чего, Колюня, я не привыкла ничего в жизни терять! Эту квартирку я прихватизировала. Понимаешь, пьяная твоя голова, при-хва-ти-зи-ро-ва-ла! Теперь это моя собственность. Я, я хозяйка. Хочу – продам, хочу – подарю. А захочу, приведу молодого мужика.
– Понятно.
– Да не дуйся ты, я же шучу! Еще пивка?
– Давай.
– Идем, вон ларек по нашу душу.

Взяли еще по бутылочке, откупорили, чокнулись, и в том, и в ином смысле, и побрели далее.

– Зинок, а с хатой-то никаких проблем не возникнет? Афера, как ни крути.
– Нормалек все, Коля! – отвечала довольная Зинаида и трижды сплюнула, для убедительности пристукнула себе по лбу. – У меня везде все схвачено. Эх, раньше б! Я молода была! Красавица! И сейчас, правда, ничего, заглядываются кобели. М-да, мешали мне только, слишком долго мне мешали, Коля.
– Бывшая, что ли?
– Она самая, выдра старая!
– Ну с ней-то ты тоже разобралась.
– Думала, сама она никогда не уйдет. И пенсия уже давно, а все ей мало. Чуть со свету меня не сжила, зараза!
– А детали-то, Зинок, детали?
– Все-то тебе надо знать, Колюнька! Подставила эту старую мымру, а потом дала ей такого пинка! Нехорошо, конечно, но я ее предупреждала. И заметь, Коля, с бывшей директоршей еще никому так разделаться не удавалось, она сама кого хочешь в гроб загонит. Но… вот так. Значит, я посерьезнее буду. И поопаснее, понял?
– Ну да, – умно ответил подпитый Николай, вида кривого штакетника на заброшенной деревне. – У нее вроде бы здоровье пошаливало?
– Она еще нас пережила бы. Здоровье! Так, для отвода глаз она на здоровье ссылалась, – лгала Зинаида.

Матвеева улучила момент, когда Вера Васильевна с сердечным приступом слегла в больницу, подделала документы, по которым директору грозило бы уголовное разбирательство. Сил для борьбы у Веры Васильевны уже не оставалось, самой становилось не до себя, и она написала заявление об уходе по собственному желанию. Зинаида Андреевна, щедро все уладив, проводила бывшую начальницу на долгожданный заслуженный и не заслуженный отдых. Еще и денег с нее поимела – дело замазывать ведь пришлось. Вера Васильевна тогда сказала ей, что она, Зинаидка – змея подколодная, огребет от жизни, и очень скоро. Неизвестно от кого, да и какая разница, ведь жить по-умному, равно как и по-умному воровать, наука далеко не для идиотов. А она, Матвеева – дура последняя, ее хитрость – это не ум, и уж тем более не дальновидность.

– Ой, Коленька, что-то повело меня от пива. Люблю пиво! И водочку люблю!
– И я.
– И я-а!.. О!.. Еще б ты водку не любил! Эх, хватишь порой рюмашечку беленькой – и так все зажжет внутри. Слышь, Коля? Говорю тебе, так все внутри у меня разгорается!
– Может, водка паленая?

Зинаида продолжительно выдохнула и сказала все, что она об этой деревенщине думает, в самых прямых выражениях.

Огорчившись непонятливостью недотепы-ухажера, по большей части любителя выпить и закусить, Зинаида стала вслух рассуждать о делах. Они по-прежнему брели по узкой тропинке парка, все сильнее обволакиваемого наступающим ночным туманом.

– Не пойму, дождь, что ли, начинается? Сырость противная.
– Да, не Сочи.
– Не Сочи! Не пляж! Не бабы!
– Чего?.. – разумеется, опять не понял Колюня.
– Ничего. Пей свое пиво. Эх, хорошие времена наступили, живи – не хочу! Вот еще и второй подвал сдам арендаторам.
– А можно?
– А я кого спрашивать буду? У меня же связи, Коля! Раньше мой покровитель по партсобраниям бегал, теперь по банкам – счета открывает, закрывает. Старый, а не дурак.
– Все жить хотят.
– О! Коля, это твоя первая умная мысль! Шучу, сотая. Так, ты поможешь мне подвал от разного хлама освободить?
– А много?
– На три бутылки беленькой.
– Без базара!
– Кое-что списать еще надо, а то опять скажут – детское добро… Постой, Николаич! Какие бутылки я тебе буду ставить? За так сделаешь!
– Почему это?
– Я твоя баба, как ни крути, а работать кто будет?
– Зин, ну ты ж знаешь, из меня жених… война, проклятая.
– Ой, только вот о войне мне не заливай, Колюня, чеченец-афганец ты наш! Я-то твою историю знаю. Может, еще и медальки нацепишь?

Коля уставился себе под ноги, сказать нечего, эта стерва прознала, как он пару медалек прикупил, удачно сгоняв однажды спьяну в окрестности межэтнических распрей.

– Так, значит, в подвале этом, Коленька, много разного хлама, и в основном железного. Железо, Коля! Сдашь – там на такие денежки выйдет, ты еще и поделишься!
– Зинка, а ты голова! Много металла?
– Целый грузовик.
– Завтра же все организую!
– Не так скоро! Торопиться надо, когда бабенку облюбовал, жених ты ненаглядный! А мне еще по документам нужно инвентарь провести. Мусором его сделать.
– Нормальный инвентарь? Может, так продать?
– Коля, ну не надо мне давать советов, я тебя умоляю! Не умнее ты меня! Это же вещдоки, улики, мало где что всплывет. А на металл увезли и завтра все переплавили.
– Зинка, может, мне жениться на тебе, а?

Матвеева остановилась, пиво больше в нее не влезало, потому полбутылки держала в руках.

– Колюнь, а зачем ты мне? Ума у тебя немного, заметь, я скромно выражаюсь, а жених из тебя прямо как то полено, уж извини. Тебе б только водочки да пивка.
– Не только, – обиделся Коля и, выбросив пустую бутылку в ближайшие кусты, достал из глубокого кармана еще одну, откупорил.
– А не лопнешь?
– Пива много не бывает.

– Зин, а ведь ты мне и в юности нравилась, – немного пройдя вперед, признался Николай.
– Эх, Коля, ты был завидный парень на деревне, все девки о тебе мечтали. И я. Только что стало с этим завидным?
– Постарел немного. Ты тоже не помолодела.
– Что?!
– Зина-Зина, ты… это, самая!.. Выглядишь, короче, как надо!
– Я знаю. А ты? А на твоей физиономии чрезмерное употребление как наяву написано. В принципе, хорошо, что тогда ты на меня внимания не обратил. Думала, парень хваткий, далеко пойдет. Как же, разбежался!

И тут Коля решил показать, кто здесь мужик. Он резко зашел вперед, грубо прижал Зинаиду к себе.

– Так что, не нравлюсь, значит? Говори!
– Ой… – поморщилась Зинаида и с наигранным видом изобразила легкое доминирующее пренебрежение:
– Отпусти, тузик. Пей лучше пиво. Прижать-то можешь, так ведь ненадолго. Чуток – и полез за сигаретой. Тоже мне хахаль.
– Гм, – поежился сконфуженный любовник.
– Ну ладно-ладно, не сердись. Ты же знаешь, я вредная, момента ущипнуть не упущу.
– Ты ничего никогда не упустишь.
– Как сказать, Коля. Я столько потеряла, столько не успела. А жизнь-то ведь идет. Еще и дети эти!.. Тут на днях таких идиотов перевели, поубивала бы! Ему говоришь это не трогать, так он назло, гаденыш эдакий!
– Они тебя боятся.
– Пусть боятся. Вырастут, хоть уважать будут. А распустишь – все, считай пропала. Я так устала воевать, Коля. То одну пока со свету сживешь, то другую. И каждая такая зубастая. А не тронешь, так они тебе жизни не дадут. Была у нас когда-то одна особенная… чест-на-ая… плюнуть негде.

Загульная парочка так увлеклась, что поначалу не приметила, как на горизонте, вдоль тропинки парка, в тяжелой осенней завесе вечернего тумана начинали прорисовываться контуры фигуры человека, стоявшего неподвижно. Часто люди не верят в случайности и совпадения, во всем стараются увидеть закономерность или даже предзнаменования, но они, совпадения, порой встречаются куда как чаще, нежели самые ожидаемые закономерности.

Приблизившись, Зинаида разглядела, что неподвижная фигура – молодая стройная женщина, одетая в спортивном стиле. Черные обтягивающие джинсы, модная курточка темного цвета, шею прикрывала светлая водолазка, правильные черты лица, уложенные светлые волосы. И взгляд…

По мере приближения лицо с правильными чертами прорисовывалось отчетливее, начинало настораживать, а вскоре уже и пугать. Мертвое лицо, безликий взор, устремленный сквозь туман.

– Ох, какая краля! – выдал Николай.
– Да, модненькая, – согласилась Зинаида, – что только она здесь забыла?
– Наверное, пивка захотела, подальше от посторонних.
– Да нет, Коля, что-то здесь не то, – напрягалась Зинаида, – кого-то она поджидает. Не за пивом она тут. Кого, интересно?

Они замедлили шаг, не понимая, почему эта одинокая мадам стоит и так странно на них смотрит.

– О-о, как стела вся точеная, – охарактеризовала незнакомку Зинаида. – Хороша! Вот что значит молодость. Наверно, ждет кого-то. Надеюсь, не нас. Не нравится она мне.
– Да ладно тебе, Зин! Баба как баба. Огонь!
– Лед, аж замирает все внутри.

Между ними осталось совсем небольшое расстояние редеющего тумана.
И никого вокруг.
– Коля, – начала признавать Зинаида, – ох, боже мой… Жданова…

Диалога не случилось. Спортивная особа стояла молча, с видом, ничего хорошего не предвещавшим.

– М-да, нехило выглядишь, я смотрю, – старалась хоть как-то развязать общение Зинаида, не понимая, почему ей самой жутковато и начинал охватывать озноб. – И что ты молчишь? Не рада встрече? А я вот… рада.

Зинаида остановилась ровно за три шага до дамы из тумана.
– Хм, да, шмотье дорогое, и сама как нарисованная. Удачно замуж вышла? Поздравляю.

Но тишина в ответ и только шаг навстречу, первый шаг, Зинаида еще сильнее насторожилась. Стеклянный взор в вечернем мраке пугал реально.

Спьяну решил блеснуть удалью Николай, с полведра пива ему конкретно к голове приложило.

– Зин, это еще кто? – чванно-деланно спросил он, тыкая в адрес незнакомки перстом, держа в этой же руке недопитую бутылку.
– Это? Это, Коля, наша воспитанница.
– Так, может, она пришла тебе того… спасибо сказать? – растягивал слова Николай, пьяный-то пьяный, но на ногах пока еще стоял, хмель развязал только хамство и язык.
– Ага, мечтай, дождешься от них благодарностей. Всю себя ради них угробишь, а потом вон, как на врага на тебя смотрят.
– Так это мы запросто!.. Объяснить надо этой кукле, что такое хорошо и что такое… экхь!.. не очень.
– Можешь рискнуть.
– Это можно, – но вдруг Николай сконфузился, присмотревшись. – Зин, только, по-моему, она немного не в себе.
– А она у нас от рождения не в себе, – ответила настороженно Зинаида, делая шаг назад, потому как детдомовская неблагодарная воспитанница только что ступила еще шаг навстречу, будто выцеливая.
– Зина, я тебе точно говорю, она не в себе, – начинал пятиться Николаша, – глаза ее глянь. Эй, кукла, ты того, что ли? – как мог пытался хорохориться подпитый Коля, не понимая, что с ним самим, ведь обычно, приняв на грудь, он любил приключения, своры и потасовки. Это только при Зинке он паинька, а в жизни Николай с детства еще тот драчун и забияка.

Зинаида, понимая, что происходит нечто недоброе, не знала, как и поступить. Терять пусть даже паршивого любовничка она не хотела, на дороге последние если и валяются, то только совсем упитые и бесхозные, а этот пока наполовину, да и дармовая рабочая силенка как-никак. Но сейчас ей было не до рассуждений о выгоде и приоритетах, надо что-то срочно делать. Может, бежать? Глупо, конечно. Но, черт возьми, почему же так страшно?

– Кристина, – начала заискивающе бывшая воспитательница, – послушай, не хочешь разговаривать, нет проблем. Понимаю, нелегко тебе пришлось. А кому сейчас легко? Времена-то какие, сама видишь. Так мы это… пойдем? А ты погуляй, давно ведь на родине не была, нет? Парк здесь… хороший парк.

Она хотела обойти туманный призрак в виде до сего момента молчаливой дерзкой дамы, но не получилось.

Николай решил, что пиво неправильно подействовало, подумаешь, какая-то там детдомовка объявилась! Встала здесь, как статуя свободы, и сверлит их стеклянными глазами! Его Зинку завсегда эти беспризорники боялись, а сейчас и вовсе – завидят на горизонте, сразу все прячутся, кто где успел. Видимо, эта кукла позабыла, кто такая Зинаида Андреевна, надо бы ей напомнить.

И Коля пошел в наступление, уверенно как мог.

– Ну что стоишь-то, дорогу дай! Не вишь, грязь какая вокруг? Я сегодня новые туфли надел не по твою душу! Дорогу, я сказал!

Он хотел толкнуть девушку, но уперся будто в столб. Призадумался. Что-то точно неладное. Она не человек, скорее призрак из камня.

– Коля!.. – окликнула Зинаида, все сильнее приходя в трепет.

Но вместо разума Николая вдруг охватил хохот.

– Коля, давай здесь обойдем, пусть стоит, сколько ей нравится.
– Еще чего! По грязи я пойду! Давай-ка, расфуфыра эдакая, посторонись!
– Коленька, ты бы поосторожнее с ней, она у нас чемпионка.
– А я тоже чемпион! По литрболу, га-га-га! А ну, п-шла отсель!

Николай грязно выругался, замахнулся недопитой бутылкой, как дубиной, больше для острастки, и решил действовать напролом.

С детства не переносила Кристиночка, когда ей хамили и уж тем более пытались бить. Не меньше такое обращение не терпела и Кристина Александровна. Нос Николай-воина успел на мгновение уловить ауру французского парфюма, правда, не успел оценить аромат по достоинству. Внезапная жгучая боль в ноге ниже колена – и ноги будто нет, а физиономия уже таранила грязный и сырой асфальт. Сознание вмиг его покинуло, из разбившейся бутылки растекалось пиво.

– Ты с ума сошла! – от ужаса закричала Зинаида, попятившись назад и вскоре упираясь спиной в толстое дерево.

Воинственная особа перешагнула через мирно отдыхающего мужичка и стала приближаться. У Зинаиды нервы были в порядке, но не настолько, чтобы спокойно сейчас наблюдать этот наступающий силуэт, окутанный ложащимся наземь туманом. В движениях выверена, при столкновении ужасающе стремительна, и снова эти глаза будто за стеклом.

– Кристина… – Зинаида вжималась в широкую крону, – Крис… мы же… росли… как одна семья, Кристина!

Детдомовского работника заколотило нервной дрожью, а расстояние между ними все сокращалось. Вот уже полтора шага. Шаг. Дистанция руки или смертельного удара. Зинаида начала сползать вниз по стволу дерева. Мозг только и тарабанил: «Это конец! Это всё! Она убийца!» Окончательно осев, зажмурилась и замерла.

Тишина.

Приоткрыла глаза, от ужаса боясь поднять их… но нет, это не приснилось. Куда как не реальность!

Мощные бедра стройных ног по-прежнему были перед ней. На что способны эти ноги, знала даже Зинаида.
– Крис…тина… по-ща-ди…

А сверху голос, странный, как и взгляд, незнакомый, ледяной:
– Не появляйся больше около детей. Никогда.

Голова Зинаиды судорожно закивала, она хотела что-то сказать, скорее всего, слова клятвы, но не успела. Уснула.

Суровая дама не спеша удалялась по тропе, растворялся силуэт во мгле тяжелого тумана.

. . .

Горе-любовник надолго очутился в больнице с черепно-мозговым диагнозом и переломом ноги, чему отчасти был даже рад. Протрезвев и немного оклемавшись, от дружков он узнал, на кого замахнулся бутылкой на темной дорожке. Эту дьяволицу некоторые припомнили. Николая прошиб холодный пот, от страха он сквозь бинты проматерился.

Что стало с Матвеевой Зинаидой Андреевной, никто толком не понял. Она исчезла, забыв даже сдать дела и написать заявление об увольнении. Ей успели посоветовать заявление в органы подать, но мохнатая лапа дала отмашку, мол, ни к чему, Зиночка давно мечтала пожить где-нибудь подальше от этого захолустья. Только сотрудники детдома усмехались в междусобойчиках, то и дело повторяя: «Получила, стерва? Наверное, прибили где-нибудь, потаскуха эдакая!»
А дети ликовали:
– Зинаидка пропала!
– Ура, Зинаидка больше не придет!

. . .

Плохо было на душе начальника тюрьмы, до того плохо, что он не нашел ничего достойнее, как попытаться затушить душевные метания самым привычным способом. Настолько привычным, что можно заподозрить, будто и нет иных способов врачевания для русского мужика, кроме водки.
Не помогла родимая, только внутри все еще сильнее растеребила, и сидел сейчас здоровый мужичина в погонах, над которыми подвисли изрядно наетые щеки, похожие на уши маленького слона, и едва ли не завывал.

– Как же противно все это! – негодовал начальник, выпивая в одиночестве и не закусывая. – Живут же люди! А мы, клопы, только и знаем: фамилия, статья, срок… и деньги! Хорошие деньги! Да только пропади они пропадом! Ой, нет… совсем не надо. Или пропади совсем!

Начальник вышел из-за стола в своем прокуренном тюремно-рабочем кабинете, подошел к зарешеченному окну, долго смотрел на бледную желтизну двора охраняемой огороженной территории. Лаяли собаки, от чего прямо по сердцу еще сильнее заскребли кошки.

Наконец объявился собутыльник, заместитель начальника тюрьмы, если по должности. После того как опрокинули по паре совместных рюмок, старшему по званию немного полегчало. Много мужики могли выпить, для обычного смертного непосильно много, закалка у этих особая, тюремная.

– Что скажешь, нормально мы живем?
– Да вроде все в порядке на территории, Архип Петрович, – ответил замначальника, закусывая, как и полагается, водку огурцом и утираясь рукавом.
– На вот салфетку! – брякнул начальник, впервые за много лет утерев пышные усы не рукавом или мятым платочком из кармана с высохшими соплями, а как культурный человек.
Заместитель подозрительно покосился, но салфетку взял, недоверчиво взглянул на нее, примерно понял, что с ней делать. Утерся, аккуратно свернул и хотел было убрать в карман.
– Брось! Это же одно… одноразовая!
– Одноразовый?..
– Не о том думаешь!

Понимая, что настроение начальника сегодня дрянь, заместитель решил поискать к тому подходы, но не просто же так он столь высокую должность имеет, именно имеет, надо же оправдывать доверие хозяина, который почему-то в такой поздний час позвал на водку. Закурили, и разговор пошел по душам, щедро обрамляемый изысканной бранью старшего по званию.

– Архип Петрович, дома-то все в порядке? Хозяюшка, детки, внуки?
– Нормально, – ответил хмурый, как вселенская гроза, начальник и подумал: «Подходы подбирает, жулик. Молодец».
– Ну а тут, на территории, вы же знаете, я лучше любой собаки, можете быть покойны.

И старший взорвался. Он зарядил здоровым кулачищем по столу, с того едва не поулетала водка и закуска, громко подпрыгнула железная вековая пепельница, весом с полхозяина. Заместитель притих: неужели он в чем-то обвиняем?

– Покоен, говоришь?!

Тихоныч, так старший обращался к своему заместителю, вжался в стул, в голове судорожно бежали варианты: если до сих пор сам не в кандалах, значит, еще не так все страшно, надежда есть.

– Да не боись ты, Тихоныч, я не по твою душу, – успокоил его начальник, хлопнул по плечу и сел обратно.

Заместитель облегченно выдохнул.

– Пугать вы умеете, Архип Петрович.
– Разливай.
– Сейчас!

– А это ты правильно заметил – «будьте покойны». Мы покойники. Да, покойники, понимаешь?
– Извините, не очень.
– А ты поди вон в зеркальце глянь. Вон, над умывальником за шторкой у меня висит. Треснуто правда, но покойную рожу отразит.

Тихоныч еще с четверть часа слушал вступления, пока его зловещий тиран не перешел к конкретике:
– Ладно, проехали. Утром будет похмелье, башка опять затрещит, значит, мысли на место встанут. Давай, Тихоныч, поведай мне, что там на территории нового?

Вскоре начальник прервал затяжной доклад и спросил еще определеннее:
– Свиридов как?
– Кто?.. А этот-то… Дедок наш? Ничего, сидит нормально.
– Хороший мужик.
– М-да, народ на него не жалуется. Люди тоже.
– Они его уважают.
– Еще бы! Он правильно себя поставил прямо с тех времен, когда заехал в хату.
– Правильно поставил! Заехал в хату! – и снова благой мат вознесся над столом, окутанным клубами табачной нечисти. – Как же это все осточертело, Тихоныч!.. Бог ты мой! Как мы живем?!

Видя, что хозяина снова понесло, умный заместитель быстренько разлил еще по рюмочке. За рюмочку у них шло по полстакана, потому тара опорожнялась быстро. Но запасы надежнее, чем годовой урожай страны.

– Архип Петрович, а вы что про заключенного Свиридова-то спросили? Может, что не так? Сведения какие появились? Обидел деда кто?
– Его обидел? Или, может, он кого?
– О!.. Это он легко! За ним, как говорится, кхе!.. не застрянет. За вас!
– За могилы!
– Тьфу, Архип Петрович! Типун вам, простите!

– Я вот одного только понять не могу, – продолжил Тихоныч, – как он так поставить себя смог? Не из блатных сам явно, а они народ…
– Вот именно! Они народ, который все про всех знает, даже про нас с тобой! И прямо вот так! Как облупленных, голеньких! И быстро пронюхали, кто он.
– И кто?
– Он? Человек! Мужик! Вон, дело его поизучал сегодня после… ладно, об этом позже. Еще кой-какие справки запросил. Прислали по… по факсу, тьфу! Я теперь про него тоже все ведаю. Хотя… Боюсь, все про Свиридова только он сам знает, а справки наши так, по верхам.

Заместитель поинтересовался, почему интерес такой вдруг вызвал старый сиделец.
– Почему? А вот потому, туда-то их всех!..

Табачно-воздушные массы приостанавливали свое мерное движение и, замирая, подседали, когда хозяин кабинета громогласно выдавал очередные порции благой матерщины.

– На вот, полюбуйся, растуда-то их без перца!..

Про перец Архип Петрович упоминал часто, и всегда его изрядно подсыпал в стакан с водкой. Без него она, родимая, прямо как вода, заявлял начальник тюрьмы. Все подчиненные поражались, как его луженая глотка это может проглотить, такая концентрация хуже чистого спирта девяноста шести процентов.

Но сейчас Тихонычу стало не до водки с перцем, ее бы он осушил. Его бранно орущий хозяин вдруг достал из старого железного сейфа черный полиэтиленовый пакет и швырнул на стол. Из пакета, к огромному удивлению, показались пачки долларов.

И окончательно сконфузился Тихоныч, когда Архип Петрович объявил:
– Свиридов должен оказаться на свободе!

Некоторое время пили молча, молча и курили.

– Гхе-кхе… – начал осторожный заместитель.

В ответ матерщина.

– Понял.

Еще помолчали. Затем выпили.

– Так это?..

Опять брань, только выразительнее.

– Кхе-кхе…

Держа меж насквозь прожелтевших пальцев с неровными ногтями сигарету, Архип Петрович вдруг заговорил по-человечески, стараясь придать голосу нормальный тон и выражаться по возможности культурно. Возможности были сильно ограничены, но с тоном кое-как получилось.

– Понимаешь, Тихоныч, – сказал в конце повествования всего произошедшего Архип Петрович, возведя локти на стол и сцепив пальцы, сигаретный дым окутывал его большую голову, – дело даже не в Свиридове. Его мы освободим. Купим всех. Тут хватит. И это только аванс. Ты, кстати, говорил, что есть у тебя выходы на судей через дальнюю родню. Они еще живые? Выходы.
– Архип Петрович, да мои выходы по сравнению с вашими связями…
– Не-ет, Тихоныч, тут напрямик нельзя. Сразу нельзя. Давай для начала с другого конца грунт сибирских руд пощупаем. Дело серьезное, у сидельца нашего годков наброшено многовато, да и статейки нешуточные. А времени нам дали не десяток лет.
– Дали?..
– Да-да, еще как дали.
– Серьезные люди?
– Богатая женщина.

Заместитель снова потянулся к бутылке, взглядом спросив разрешения и получив одобрительный кивок.

– Всё, Тихоныч, слушай в деталях, как дело было! Хватит ныть, надо думать!
– Я весь во внимании, Архип Петрович!
– Сиди. Итак, среди белого дня, почти утром, заходит сюда… вот прямо сюда, я даже не знаю, как и сказать. Женщина. Молодая? Молодая. Хорошая?.. Тоже не знаю. Но такую не забудешь. Все в ней, понимаешь, и сила, и красота. Я уже кое-что выяснил и могу сказать тебе, что только такой, как этот Свиридов, мог такую женщину слепить. Но об этом чуть позже, когда напьемся. Сейчас дело.
– Извините, Архип Петрович, а вошла-то она сюда как, сквозь стены, что ли?
– Она может. По глазам видно, эта Клеопатра и сквозь стены пройдет. Но нет, конечно, мне позвонили, предупредили.
– Значит, она не одна за Свиридова хлопочет?
– Боюсь, что одна. За деньги тебе кто хошь завтра позвонит, хоть министр. Не забывай, где живем и особенно где служим!
– Понял.
– В общем, как угодно, но Свиридов Геннадий Маркович должен вскорости оказаться на свободе. У него со здоровьем проблемы, я слышал.
– Здесь не курорт, сами понимаете, Архип Петрович.
– А у него вся жизнь не курорт. В общем, давай, Тихоныч, крути мозгами, как будем всех обрабатывать: судей, прокурорских, следаков, экспертов. Дело на доследование должно быть отправлено, ну а там сто новых обстоятельств – и обвинительная машина обязана дать задний ход. Прямо до точки старта.
– А денег хватит?
– Хватит. Даже аванса хватит. Тут очень много. Что останется – нам. Твоя доля примерно один к четырем, идет?
– Спасибо, Архип Петрович. Я не жадный, но, если вы не против, хотелось бы один к трем. Больно уж хлопотно.
– Договорились, добряк. Шучу. Понимаю, риск большой. Вдруг кто-то да что-то за этой молодой императрицей отследит, нам голов не сносить.

Осушив еще по паре полустаканов, начальник снова принял позу сидячего мыслителя с локтями на столе, сцепленными руками, большая голова в дымах-клубах.

– И вот смотрю я на нее, Тихоныч, а у самого дух перехватывает. Нет, не по бабам такая тоска, этих каких только у меня не водится, прямо с конкурсов местной красоты подгоняют по щелчку. А конкурсантки эти в баньке потом ой-ой-ой!.. Но тут другое. Сердце у меня защемило, понимаешь, Тихоныч?

Овладел перцовый алкоголь начальником тюрьмы. Его и понесло.

– Душу наизнанку выворачивает, Тихоныч! Знаешь? Помнишь, когда времена свободы настали, к нам деньги рекой повалили?
– Помню, Архип Петрович, начало демократии, – ответил заместитель и получил в ответ такую порцию мата относительно этой демократии и самих демократов, что сразу же невольно оглянулся, не ожил ли старый портрет Лаврентия Павловича, странным образом обитавший на самом верху пыльного допотопного шкафа.
– Не боись, ушей здесь нет. Были, я их нашел и удавил. Так вот, Тихоныч, пошла у нас свобода, доллары, и решил я как-то за границу махнуть, душу развеять. Махнул, а потом неделю пил.
– Отравились?
– Да. Да, и конкретно отравился. Людей увидел. Не зомби, как у нас, даже при Советах.
– Так тут же тюрьма, Архип Петрович.
– А там? За воротами? – начальник указал властным жестом в сторону зарешеченного окна, за которым ночь и лай сторожевых овчарок, и только одна умирающая овчарка громко выла, добить ее никто пока не взялся. – Там тоже тюрьма, Тихоныч. Ну да ладно, пришел я тогда в себя, думаю: сон, пройдет. Прошло, как после отпуска вернулся и мы с тобой побег того рецидивиста отмечали. Собаки которого загрызли, когда нагнали, помнишь?
– Помню.
– Да, нервов он нам доставил, гад. Ну, пусть теперь покоится с миром. Вот, слышь, как воет родимая? Значит, покоится рецидивист!.. Тебе сколько лет, Тихоныч?
– Полтишок недавно разменял, Архип Петрович. Вы ж главным гостем были на юбилее, никак забыли?
– Ах да! Ну вот, а мне только на десяточек побольше. Мы ж еще не старые!
– Не старые.
– А мы живем? Или жили когда-нибудь как люди?

И заместитель, сильно уже подпитый, но ум не потерявший, согласился:
– Вряд ли, Архип Петрович.
– Вряд ли, Тихоныч. Только урки, решетки, собаки и статьи. И там, за воротами, не лучше, Тихоныч! И ты это знаешь, везде наши уши и глаза! Везде! Каждый следак, каждый мент постоянно нам из людишек кого-нибудь хвать – и сюда! Сюда! Сюда его, родимого! Тут его по полной запрессуем! А коли бабки есть, не запрессуем, если сам не нахамит и никому дорогу не перейдет. Ни тут, ни там, ни за колючкой.
– Ну да, поживет, пока ему пику в бок не вставят или кирпич на крышак не припечатается.
– Да-да, или сам в яму ненароком не свалится и не свернет себе шею. Всякое может случиться. В общем, человек здесь – не человек. А правильно ли здесь все сидят? Не по понятиям их воровским, а по другим понятиям? По справедливости ли тут каждый очутился?
– Есть и по справедливости, Архип Петрович.
– Таких мы с тобой по пальцам пересчитаем, и ты это знаешь! Эх, Тихон, Тихон!
– Я, простите, Архип Петрович, в толк не возьму, к чему вы клоните. Водочка, видать.
– Нет, не водочка. Сейчас растолкую. Знаешь, больше я по заграницам не езжу, там на мою сердитую рожу люди со страхом смотрят. Я начальник тюрьмы – на харе написано. Русской тюрьмы! Как-то на Красное море разок с брательником слетал, помнишь?
– Да, помню.
– И что получилось?
– Вы потом немного отдохнули.
– Немного, неделю всего запоя. А почему? Сейчас поведаю. Дай, думаю, с братцем отдохнем от наших надоедливых женушек. Расслабиться захотелось. И что ты думаешь, Тихоныч? Проституток пришлось покупать! Дожил, туда-то ее без перца!

И начальник снова шарахнул пьяным кулаком по столу, пепельница ему ответила громким подскоком.

– Ни одна обычная баба, завидев меня, рядом не осталась, даже заговорить не пожелала. Я присяду на песочек, вижу –одинокая сидит скучает, говорю, мол, можно, женщина, посижу рядышком, о жизни покалякаю, невзначай упомяну: свободные доллары имею и времени вагон. А каждая только вещички соберет побыстрее и задницей мне на прощание помашет. Я первую-то обложил благим, вторую тоже, курицы, мол, зажравшиеся, а на десятой задумался. Не курицы они, во мне, видать, дело. Ладно, на следующий день меняю тактику. Подсаживаюсь за один столик, мол, мест больше нет, смотрю, хорошенькая такая сидит, мечтает, не молода уже, но очень даже ничего. Одна она, и по жизни одна, что я, не вижу, что ли? Говорю: ничего, не помешаю? Про доллары молчу, про жизнь свою кобелиную тоже. Вокруг красота, люди гуляют, женщины в купальниках, мужичьё не в тюремных робах, и ни у кого ни срока, ни статьи за грабеж или убийство. Это ж ненормально! Давай, наливай еще!
– Сейчас…

Пьян был заместитель начальника, но слушал внимательно.

– И что дальше, Архип Петрович? Удалось с женщиной-то по душам пообщаться?
– Нет! Хотел, просил, не уходи, мол, сразу, я только с виду такой, а тут, в сердце, у меня и доброта имеется. Да, я, может, и еще чего-то там в мыслях имею, так это же природа такая, что же тут поделать? Они, что ли, не имеют?.. В мыслях!.. И не только. И вот, значит, говорю ей, не надо меня пугаться, я не кусаюсь, не овчарка, а защитить могу, поляну щедрую накрою. Давай под вечерним африканским небом погуляем, за жизнь поговорим. Мне ведь не сразу спальню готовь, хочется ведь и за жизнь поизливаться, рюмочку пропустить, дамочку приголубить.
– И?..
– А!.. Поначалу вроде дело пошло, но не тут-то было. Быки молодые сзади за столом оказались. Наши. Мат в три этажа, все блатные, пальцы растопырили, наколки, типа братва отдыхает. Но блатные так пошло не отдыхают, только петухи. Я поперву стерпел и попросил этих петухов, типа, женщины здесь, люди мирно отдыхают, дети бегают. Но они и меня не глядя обласкали. Пришлось встать и вымыть пайку одного из них его же плятской мордой. Пришлось громко остальным сказать, кто я, и если они свои шлюшечьи нижние конечности сейчас не унесут, то уже по прилету их будут ждать кандалы и овчарки. А там и ко мне добро пожаловать, сопли шпанячьи! В общем, тузиков этих унесло, а когда я обернулся, и женщина хорошенькая улетучилась. Испугалась. Не вышло с ней под африканским небом дифирамбы попеть. Испугалась она. Боятся они нас, Тихоныч. Вот такие дела, боятся.
– Так это ж… понятно почему!
– Ничего тебе не понятно! Я к ней на следующее утро под завтрак подкатываю, а она сразу же за другой столик пересаживается. Я за ней, извиняйте, мол, мамзель, вас-то я чем обидел али напугал? Ну, объясни хотя бы, я ж как лучше хотел. А она мне и отвечает, что так-то оно так, только все равно страх она имеет, которым от меня за версту несет. Даже денег ей не нужно, долларов. У нее тоска, она мужика ждет, так, чтобы насерьез. А я ж лапшу ей вешать не стал, прямо и сказал, что насерьез могу, но только ненадолго. Разве так нельзя? А по глазам вижу: может быть, и можно бы попробовать, но только не со мной. С другим она того… спарится… душой, и никакой муж не помешает. Тюрьма подо мной, большая тюрьма, известная. А я ее начальник, что на моей морде и написано: «Тюрьма!» Эх, так и пришлось шалав покупать да водкой душу заливать, как последний… Тьфу!..

– Архип Петрович, так это ж не вчера ведь было.
– Не вчера.
– А что же вы сегодня?.. Что-то вспомнилось?
– Напомнилось. Эта, как там ее, фу черт, вылетело. А да, Алла Александровна, она душу мне раздразнила.
– Каким образом?
– А я спросил ее, откуда ж вы такая явились в мою собачью конуру? Зачем – оно понятно. Но откуда? Уж больно хороша собой, а ведь за плечами-то не мед, я ж вижу.
– И что она?
– Ничего. Только смотрит и денежек мешок кладет. В глазах… сложно сказать, что в ее глазах. Но, знаешь, они вдруг потеплели, когда я сообщил, что со Свиридовым все в порядке. Ожили ее глаза. Но как о деле речь завел, они снова того… Я рассказал ей, как заключенный Свиридов с одним завсегдатаем зеком тут скорефанился. Тот седой, и этот тоже. Ты знаешь, о ком я, кто тут у нас всех блатных держит. Говорю, паханы эти целыми днями порой о политике спорят. Один за старую власть готов на куски рвать, а второй за зоны, которые всю жизнь топтал. Один спорит, что власть была суровая, но справедливая, и люд за нее дох только в путь, а второй талдычит, что и зоны были правильные, не то что нынче – петушатники. И лагеря туда же. Вот как этот народ поймешь? Это я ей втираю, понесло меня. А она посмотрела и тихо так, совсем не своим голосочком прошептала: «Геннадий Маркович…» – как отца родного позвала. А потом поднялась, и такая она вся изящная, высокая, стройная, а сила в ней, как у Родины на том Кургане. Я тоже поднялся. Она подошла вот так, в упор, положила мне руку на грудь, смотрит в глаза, спрашивает, как меня зовут. Я отвечаю, начальник тюрьмы такой-то, в звании таком-то.

«А по имени-отчеству?»
«Архип Петрович», – я смутился.
«Это аванс, Архип Петрович. Деньги – только благодарность. Я вас прошу, Христом богом, помогите. Он мне очень дорог. И очень нужен. Я слабая женщина», – а ручка ее на моем сюртуке затертом лежит, красивая, ноготок к ноготку как нарисованные, а от самой аромат, водку в перце размешать – так не перешибет. И я дал слово – помогу. Я же человек, а не только сторожевой пёс для уголовничков! А знаешь, когда я это понял, Тихоныч? Налей!.. Когда старших уже никого не осталось, даже дядька последний – и тот в могилу убёг. Понял, и наш черед походит. А мы только и знаем: «Лицом к стене! Руки за спину! Фамилия, статья!» Разве ж это жизнь? Разве ж мы живем, Тихоныч?
– А разве мы… Архип Петрович? Разве ж мы можем по-иному? Ведь сами же говорите, это жизнь!
– Она же смогла, – тихо ответил начальник тюрьмы, снова сев на свое место и немного начиная успокаиваться, перец свои дела вершил. – Знаешь, ее жизнь штука темная. Уверен, справки можно даже не наводить – набрешут справки. А глазки ее правду говорят. Какую – не важно, на Руси один черт – правда все больше кол или дыба!
– Так у нее это… деньги большие есть.
– А у нас с тобой маленькие?
– Пока мы здесь, в системе.
– А я бы хотел из нее вылезти. Хоть вон в то окошко выползти. На воздух, на свободу, к людям, туда, подальше.
– Высоковато будет, Архип Петрович. Разбиться можно.
– Риск есть. А здесь точно скоро задохнемся. Али не согласен?

Зам начальника тюремного надолго задумался. Затем они еще выпили.

– Ступай, Тихоныч, ночь уже. Я здесь сегодня останусь. И вправду тюрьма у нас как дом родной. Для всех. Ступай.
– Архип Петрович, – поднялся пьяный заместитель, – спросить хочу…
– Давай.
– А вот если бы эта барышня да с такими ноготочками?.. Ну, приглянулись бы вы ей?
– Чего ты несешь, дурак?
– Я так, интересуюсь. Вы меня подпоили, думаете, я чего-то соображаю?
– Соображаешь. Вопрос понятен.

Начальник встал, прислушался к жалобному вою подыхающей овчарки за зарешеченным окошком, в одиночку опрокинул еще треть стакана, показал жестом, что, мол, можешь и ты, подошел к подоконнику и резко распахнул створки. Грохот и ночной холод заполнили кабинет. Начальник медвежьей лапой взялся за решетку и громко зашатал ее. Моментально отреагировали неистовым лаем здоровые овчарки, и та, что подыхала, им протяжно подскулила.

– Я бы к ней выпрыгнул, Тихоныч. Прямо отсюда. А все стены и решетки вот этой головой бы пробил.
– Ушиблись бы, Архип Петрович.
– А мне плевать! Я задыхаюсь! Иди!

– Стой!

Начальник подковылял к обернувшемуся в дверях заместителю.

– Помоги, Тихоныч, Христом богом прошу. У меня сил-то много, да и у тебя припрятано не меньше, я ж вижу. Любит она его. Даже не знаю, как отца или как еще кого, не наше овчарочье дело. Надо помочь. Не за деньги.
– Не только за деньги, вы хотели сказать, Архип Петрович, – отвечал быстро трезвеющий заместитель, – окошечко прикройте, сами-то нараспашку, прохватит враз.
– Ступай, прикрою.

Начальник добрал до нужной кондиции, или скорее ради того, чтоб допить бутылку, закурил, заслышал, как добили умирающую, отслужившую и откусавшую свой век овчарку, та напоследок громко взвизгнула и умолкла навеки.

– Утихла как люди, добили как нелюди.

Он затушил сигарету, поморщился, положил свои широкие лапы на стол, на них тяжелую голову и вскоре захрапел на весь кабинет.

Приснилась же такая чушь, от которой Архип Петрович резко вскочил, злобно оскалился, но кабинет был, к счастью, пуст, и добавить по морде некому. Во сне почему-то его заместитель намекнул, мол, может, он, Архип Петрович, с модной дамочки-то иную оплату за усилия востребует? Помимо денег, разумеется. А он, начальник, так врезал огромным кулаком по голове Тихоныча, что тот улетел вместе со стулом в другой край кабинета. И теперь Архип Петрович стоял, тяжело дышал и думал, добавить ли еще али простить на первый раз. Но благо это был лишь сон и его ближайший доверенный подчиненный не таков, он же это видел.

Прохрипев, глотнув воздуха из пустого стакана, ворча благой матерщиной, Архип Петрович решил больше за столом не спать.

. . .

На лавочке возле детской площадки приюта сидела Кристина Жданова, та самая Кристиночка, столько раз здесь когда-то сидевшая и о чем-то своем далеком и непостижимом мечтавшая. Но сейчас, разумеется, ее было сложно узнать. Не узнавала и она столь обжитых мест, глазами помнила каждый сантиметр, а в душе почему-то ничего не шевелилось. И тогда не шевелилось, разве что когда в старых воротах в боковой калиточке появилась тетя Тома, молодая, добрая, красивая. Но ни тети Томы здесь, ни ворот тех не осталось, новые установили, с виду дорогие, кривые.

Кристина Александровна пришла сюда, легко минуя вечно хмельную охрану, не за ностальгическими воспоминаниями, она еще достаточно молода, чтобы страдать ярко выраженной ностальгией, ее интересовал несколько иной вопрос. И как раз удачно подвернулся милый светловолосый мальчуган, который уже приметил привлекательную тетю, одиноко сидевшую на лавочке, и не знал, как бы к ней подойти.

Она ему улыбнулась, и мальчишка тотчас подбежал. Встал и стоит, смотрит своими выразительными глазками.

– Здравствуй.
– Здрасте, – неуверенно отвечал тот.

Кристина Александровна подалась вперед, разглядывая малыша младшего школьного возраста и уже с таким привычным одиночеством в глазах.

Одинокие дети всегда ждут маму, часто зовут ее во сне, долго зовут, не теряя надежды. Но не всегда, завидев добрую тетю, они бросаются к ней с вопросами: «А не вы моя мама?», «Вы за мной, да?». Они не спрашивают – боятся. И чем меньше такие дети говорят об этом, тем отчетливее этот вопрос читается в их взглядах.

– Как тебя зовут? – спросила Кристина.
– Ваня.
– Ваня? – она взяла его нежную ручонку в свои цепкие и ухоженные руки, чуточку сжала.
– Вы такая сильная?
– Я не сильная.
– И красивая.
– Наверно.
– Хм…
– Что? Что ты хочешь спросить?
– ?..
– Нет, мой дорогой, я посторонний человек.
– Но вы же сюда пришли? Значит, вам что-то нужно.
– Какой ты.

Он пристально смотрел на нее.

– Я хотел спросить… хочу узнать…
– Что ты хочешь узнать?
– Ну… – пожал плечами мальчуган, – как вас зовут.
– Алла. Нет… да, Алла Александровна меня зовут.
– А почему вы здесь?
– Не знаю… Вот, хотелось кое-что выяснить. Скажи мне, Ваня, кто ваш директор?
– Директор?
– Да, директор.
– Сергей Васильевич.
– А он хороший?
– Очень!

У мальчика загорелись глазки, и Кристина Александровна поняла, что новый директор, скорее всего, человек порядочный. А Ваня еще и добавил:
– Он инвалид.
– Что?
– У него одна нога… она плохо работает. Сергей Васильевич сильно хромает. Но он такой хороший, всегда с нами играет, никогда не ругается.
– Ваня, а Зинаида Андреевна работает?
– Зинаидка?! – он так громко крикнул, что Кристина Александровна чуть не похолодела, но: – Не работает! Больше не работает! Наверное, Сергей Васильевич ее выгнал! Мы так долго его просили об этом, а он все не хотел и не хотел. А теперь… Ее больше здесь нет!

Бедному малышу было невдомек, что новый директор не мог выгнать Зинаиду Андреевну, но всем детям очень хотелось верить, что это именно он такой справедливый, он их заступник и расправился с ненавистной тетькой.

– А почему ты так этому рад, Ваня?

И малыш признался по-детски стыдливым голоском:
– Она нас била.

Желая увести грустную для мальчика тему, Кристина Александровна вдруг спросила:
– А что ты так на меня смотришь, Ваня?
– У вас такие глаза.
– Какие?
– Не знаю.
– Они тебя пугают?
– Не-ет! Просто на меня никто так никогда не смотрел.
– А мне часто говорят, что мои глаза пугают, – призналась Кристина Александровна.

А Ваня взял и выдал, со всей своей детской серьёзностью и неподражаемой бесцеремонностью:
– Дураки!

Сложно найти человека, который увидел бы естественную живую улыбку на лице Кристины Александровной Ждановой, или уж тем более Аллы Александровны Завьяловой. Но этому малышу такое удалось с необычайной легкостью.

– А у вас есть дети?
– Нет.
– Нет?..
– …нет…
– Хм… А вы хотели бы?
– …нет.

Зачем обнадеживать? Какие дети? Малыши, пеленки, соски и коляски – другая планета, совершенно неведомая для этой странноватой дамы. А что ей ведомо? Многое. Разное.

– А вы еще приедете?
– Наверно. Но обещать не буду.
– Я буду ждать.
– Зачем?
– Просто так, – пожал плечами светловласик. – Но если вы не приедете, то когда я вырасту, я сам вас найду.
– Зачем?
– Спрошу, почему вы так долго не приходили.
– И станешь сильно на меня ругаться, да?
– Да, – потянул носом Ваня и поскорее добавил: – нет, не сильно.

Она смотрела на него и пыталась понять, сколько же ему сейчас лет? Как-то обманчиво вразрез идут его внешность, взгляд и рассуждения. И как судить, с какой стороны отсчитывать? По росту и телосложению ему годиков эдак семь, а по взгляду – сто. Много было Ване лет, он уже хорошо прочувствовал то, о чем иной взрослый за всю свою бестолковую жизнь даже мысленно не догадывается.

Ваня обнял незнакомую тетю, положив светлую голову на ее крепкое плечо. Она провела ладонью по его спинке, другой – по волосам. Любая женщина сейчас бы за платочком потянулась, но Кристина Александровна не любая, потому не потянулась и даже не переменилась во взгляде, а в душе, кажется, ничего и не встрепенулось.

– Как вас зовут? – тихо послышалось ей возле уха.

Она удивилась, почему он спросил, а может, он душой почувствовал ложь, и произнесла, не отрывая его от себя:
– Кристина.

Он чуть отольнул, присмотрелся и добавил:
– Тетя Кристина.
«Тетя Тома», – мелькнуло в ее сознании.

Он что-то залепетал, начал быстро говорить, совершенно будто не по делу, но совсем по-взрослому, важно и обстоятельно, а она, улавливая его детское дыхание, подумала, что пора уходить, а то что-то в груди начинало ощутимо поддавливать.

– От вас такой хороший запах.
– Это духи, Ванюш.
– Очень хорошие духи!

Кристина Александровна безошибочно определила, что если она еще раз здесь появится, то этот мальчик окончательно и навсегда к ней привяжется, он будет ждать ее всю жизнь, а пока маленький, таясь, писать на листочках ей письма и давать клятвы, что, как только выйдет отсюда, обязательно ее найдет. Значит, больше в этих местах появляться не стоит, потому что никогда не сможет сказать самое сокровенное для столь чудного мальчишки: «Я забираю тебя, – и на детское ушко шепнуть: – Навсегда, Ванюшка».

Они больше не встретятся. Не встретятся хотя бы потому, что не приведи бог заполучить такую мать, как госпожа Завьялова, а милая Жданова сама-то себя отыскать не может. Через несколько лет этого мальчика заберет другая тетя, по-настоящему добрая, руки которой заботливые, материнские, им, этим рукам, не дано умение метко стрелять в кромешной темноте или наносить молниеносные смертельные удары, им дано то, что и должно быть в руках женщины – забота и любовь, ласка и тепло. Она дорого заплатила за свои юношеские шалости и необратимые шаги после, непоправимые шаги. Молодая красотка за считанный год перевоплотилась в грустную тетю с раненым сердцем и материнской трагедией и принялась искать хоть какой-то свет в бесконечно темном туннеле. Пройдя все преграды жандармов из опеки, преодолев все ямы и капканы «пекунов», она добилась своего, и свет в темноте появился – светилось счастливым страхом Ванино лицо, ветер трепал его русые волосы, когда тетя к нему наконец-то приближалась, сама страшась, не сон ли, прямо здесь, возле этой самой лавочки.

А Кристиночка опять исчезла, улетела в неизвестном направлении на неопределенную бесконечность времени.

. . .

Снова Москва, опять столица.

– Добрый вечер, Алла Александровна!

Серый незнакомец присел напротив, осторожно положив на столик кожаную папку с документами.
– Как кофе?
– Погода лучше, а кофе здесь испортился, – ответила Алла Александровна достаточно равнодушным тоном, словно к ней в летнем кафе подсел безликий человек, что и было не слишком далеко от истины.
– Вы в ненастроении?
– А вы видели меня в настроении?
– Нет, не доводилось, – отвечал серый незнакомец в костюме сливающегося с асфальтом цвета, придвигая папку. – Это вам.

Она приоткрыла, сначала несколько небрежно пробежалась взглядом по бумажкам и фотографиям, затем подняла вопросительный взгляд, сквозящий недоумением. Незнакомец отреагировал:
– Нет-нет, он должен согласиться. Всего лишь согласиться с тем, что ему предложили наши друзья на прошлой неделе.
– Я плохой специалист по убеждениям.
– Отнюдь.
– И по принуждениям.
– Не скромничайте, Алла Александровна.
– После моих аргументов вам некого будет убеждать.

Незнакомец видел, что собеседница чем-то явно раздражена и не пытается этого скрывать.

– Алла Александровна, мы подстрахуем. И в этот раз, поверьте, от вас практически ничего не требуется.
– Как пожелаете: шейные позвонки ему выломать или кадык пробить?
– Гм… Алла Александровна, он должен согласиться, – терпение незнакомца чем-то напоминало властолюбивое упрямство нацлидера, они даже контурно чем-то схожи. – Просто очень порекомендуйте данному персонажу поступить так. Тут, понимаете, дело сложное, можно сказать, психологическое. Объект обрабатывается с разных сторон, а мы обкатываем новую технику воздействия. Ну хватит ведь, прошли те времена, когда что не так, сразу палили направо и налево.
– Теперь сразу взрывают?
– Алла Александровна, вы главная сторона нашего воздействия. Поверьте, мертвым он нам не интересен.
– Хорошо. А если не согласится?
– Тогда… – серый кардинал развел руками, – но только по нашему указанию. Вы меня поняли?

Она ждала и знала, что эти слова будут ей сказаны, ведь никому и нигде не нравится самодеятельность. А самодеятельность женщины, склонной к сентиментальности, в данном случае может оказаться непростительным шагом. Но ей простят, ее недавно взяли в так называемый оборот и пока возлагали определенные надежды. По мнению оборотчиков, она крайне перспективный специалист.

– И пожалуйста, очень вас прошу, Алла Александровна, в этот раз, если будет принято решение о…
– Это упрек?
– Нет. Все очень даже хорошо вышло. Но это только потому, что вы угадали.
– Угадала?
– Да. Дмитрий Аркадьевич предпринял такие действия, о которых мы раньше и мечтать не могли. Все довольны. И самое главное, сам Дмитрий Аркадьевич жив и здоров.
– Я рада.
– Мы знаем, что он произвел на вас впечатление.
– Встреч с ним искать не буду.
– Разумно.
– До свидания.

Она положила на стол деньги за кофе и покинула заведение. Ее сияющий черный мерседес резко ушел с места.

Серый же кардинал некоторое время продолжал сидеть за столиком, о чем-то напряженно размышляя. Он прокручивал в деталях вчерашнюю встречу, о которой ему подробно поведали сегодня утром.

Эта встреча состоялась в кабинете чиновника высокого уровня, на которой тот беседовал со своим давним дружком, таким же шустрым и временно крайне успешным. Скоро друга посадят под надуманным предлогом – делишки левые даже искать не будут, зачем время тратить, – но сейчас у него успех до небес.

– Взгляни-ка, Михалыч, а наш упрямец все-таки тупенький. Выбросил акции своей паршивенькой компании на рынок, – громко говорил хозяин кабинета, таращась в громоздкий ноутбук.
– Я в этом ничего не смыслю и мне эти бумажки до того места. Деньги – это бумага серьезная. А акции!..
– В каком веке живешь, Михалыч? В девяностых остался? Время нынче совсем иное!
– Денег.
– Чего «денег»?
– Любое время – время денег.
– Что ж, разумный подход. Но ведь денег-то у тебя хватает. Не поверю, если скажешь нет.
– Не на все.
– Скромнее надо быть! – и чиновник захлопнул компьютер.
– Давай о деле и без этой техники. На пальцах растолкуй, что ты предлагаешь?
– О деле, говоришь? – чинуша воздвиг лапы на стол, пристально посмотрел на закадычного дружка. – Давай. Надо срочно все эти акции скупить.
– Скупай, кто тебе не дает. Или у тебя с наличкой туган?
– Откреститься пожелал?
– Не то чтобы…
– Я фигура заметная.
– А я важная.
– Слишком заметная. И нечего мне здесь важничать, понял?
– Понял. Могу идти?
– Да подожди ты. Не кипятись, сам видишь – все на нервах.
– Вижу.
– Понимаешь, мне нужна твоя помощь. Очень нужна. Если я такие деньги крутану, как бы там, в башнях, не засветиться. А башни наши прямое сообщение с площадью имеют, ты это тоже понимаешь. Глаза у них зоркие, уши в трубочку и в каждой неприличной дырке торчат. Вопросы возникнут.
– Хорошо, я помогу. Мой процент надо оговорить.
– Давай, конечно! Ты же знаешь, я щедрый.
– Знаю. Потому и хочу без штанов не остаться.

Отчасти их переброска колкостями звучала больше иронично, нежели конфронтационно. Настроение у обоих вполне себе, они ощущали, что пахло крупными барышами. И хоть сам чинуша и его приятель Михалыч мало что понимали в тонкостях экономики, инвестиций и рынков ценных бумаг, зато имели немалые возможности пустить то или иное предприятие по миру. Своеобразные пираты двадцать первого века в российских денежных морях.

Но неделю спустя в этом же кабинете настроение у обоих станет иным – сердитым, гневным.

– Ах ты же сволочь! Ах ты же!.. – и прочая брань вырывалась из уст хозяина кабинета.

Михалыч, пребывающий в тяжких размышлениях, утонув в огромном кресле, словно мышь в гнилом кочане капусте, разумно замечал, теребя на пальце большой перстень с бриллиантом:
– Слушай, давай забудем. Как бы не подставиться.
– Забудем? Ты, Михалыч, с ума-то не сходи! Там деньги наши, ого-го какие!
– Я узнавал, акции он готов купить обратно. Потеряем, конечно, но для нас ведь это мелочи. А деньги, если правильно разложить, деньги его.
– Нет, наши! В чьем кармане они лежат, тому и принадлежат!
– Красиво сказано.
– И вообще, не забывай, кто я! В этой стране все принадлежит нам, а не каким-то там залетным!
– Если он не во власти, значит, залетный? Так, по-твоему, получается?
– Так, – шастал по кабинету его хозяин, заложив, как Ильич, обе руки в карманы, надеясь, что это ему придает ильический объем прозорливости.
– Слушай, сядь, не мельтеши. Что ты предлагаешь?

Хозяин склонился над внешне спокойным Михалычем, упершись в широкие подлокотники кресел:
– Вопрос надо решать кардинально. И быстро.
– Убить?
– Цыть, ты!.. Черт знает, что в этих стенах.
– Да пусто в них. Было б иначе, мы бы уже давно… там… ту-ту…
– Кто знает.
– Давай убьем, – совершенно спокойно и без иронии сказал Михалыч, – но прикуп какой?
– Есть прикуп, и ты это знаешь.
– Ну… допустим.
– Только вот нереально это, – чиновник выпрямился, задрал чиновничий нос, снова заложил руки в штаны, отыскивая особый разум в столь странных местах, – и обложился ведь со всех сторон, сволота такая!
– Да, я наслышан, какая у него охрана. И дом – крепость. Только спецназом штурмовать.
– Каким еще спецназом? Боевиков обсмотрелся?
– Обсмотрелся, только не по ящику, а прямо там, за окошком. Вы, правители, последнее время стали большими охотниками до черных чулок на башке с дыркой подышать и двумя поглазеть.
– А ты предлагаешь, как тогда, на сходку с открытым забралом идти? – покосился сверху вниз чиновник.
– Правильные были времена. Главное, чтобы я оказался прав. Тогда только с открытым забралом и хоть один против ста, если не отмороженные, конечно. Но это как балкон на голову, не система.
– Эх, неисправим ты. Совсем не в духе времени мыслишь.
– Зато ты в таком духе, что мы и не заметили, как в лужу угодили, что…
– Что?..
– Как бы кто не узнал. От смеха попадают. Как лохи последние.
– Посмотрим еще, кто тут лохи! А про времена свои правильные ты мне не заправляй! Забыл, как нас с крыш отстреливали? И будь ты хоть сто раз прав.
– И то верно, всякое бывало. Поэтому и говорю тебе, не будь таким жадным.
– А ты щедрый, да?
– Жадный. Но жизнь дороже. И вообще, знаешь, я устал. Того, что награбил, на три века в шампанском купаться хватит. Хочу пожить.
– Жизнь – это когда ты дела решаешь!
– Или они тебя, – продолжал невозмутимый Михалыч крутить перстень на пальце.
– Слушай, что ты все мне здесь?.. Скажи, мы заодно или ты пас?
– Рад бы пас, но мы заодно, черт тебя побери! – засмеялся Михалыч, оставив, наконец, брюлик в покое, выплывая из кресла.
– Вот, другое дело! Твои предложения! Ведь не просто так ты все это время загадочно молчал, я ж вижу.
– Не просто. Итак, имеем картину следующую: дом его штурмовать бесполезно, Грозный легче взять.
– К делу, Михалыч! Что мне твой Грозный?
– О, это отдельная тема, и тут лучше сразу на дно залечь. Короче, его хату без псковского полка не вскрыть.
– Могу организовать хоть три полка псковичан.
– А шумиху кто гасить станет?
– Дальше.
– Юридически он тоже под броней на все сто. Остается только один вариант.
– И какой? – с безнадегой на физиономии спросил чиновник.
– Джеймс Бонд.
– Тьфу!..

Через минуту Михалыч спросил:
– Продолжать?
– Еще кого вспомнишь? – недовольным тоном бросил хозяин, стоя спиной, разглядывая приевшийся вид из окна. – Может, наш фильм? Как там его, с Дуровым, «Не бойся, я с тобой», припоминаешь?
– Зря смеешься. Или предложи другие варианты. Только рабочие.
– Да нет у меня никаких вариантов! – выкрикнул чиновник, резко развернувшись на туфлях, как балерина. – Ладно, говори, кто там у тебя есть на примете такой умелый, что может вот так… туда… да еще и!.. Ну?..
– Я не знаю, кто это, но кое-что сделано так, что доверие внушает. Один уважаемый человек, оттуда, откуда ушки-трубочки во все неприличные места всунуты, намекнул мне тут в приватной беседе.
– На что намекнул?
– На то, что есть у него человек, способный решить наши проблемы.
– И кто он?

Михалыч промолчал, чиновник подобиделся.
– Раньше мы были вместе. Все делили: и деньги, и пули.
– Ты свой кабинет и власть тоже со мной делишь?
– Проехали. Что хочет твой человек, если все будет решено положительно?
– Немало.
– Я уж догадался. Договоримся. Киллер-то не лох какой-нибудь?
– Какой киллер? У тебя же стены! И ни о каком киллере речь не идет. Только о человеке, который умеет изящно работать. Очень изящно. И не надо батальон спецназа, оставим их для патриотического куно.
– Куно! У нас тут тоже куно! Все шутишь, я смотрю.
– Плакать тоже рано.
– Давай сразу все конкретно, сколько стоит этот человек?
– Очень дорого. Но для нас с тобой не очень.
– Небось, половину желает?
– А ты, небось, подумал, что я это все устроил и теперь спектакль здесь веду.

Чиновник неожиданно признался, что да, так и подумал.

– Жизнь-то пошла какая, сам видишь! Подумаешь тут!
– Сейчас я тебя огорчу. Вот его цена.

Хозяин кабинета взглянул на листок, поднял глаза, в которых появились искорки алчной радости:
– Для обычного бизнесмена сумма непомерная, но для нас вполне посильная. А не подведет спец-то этот?
– Тут уж сам понимаешь, – пожал плечами Михалыч. – И с нашей стороны кое-что нужно. Нам надо ввести его туда, откуда он сможет работать.
– Чего? Точнее можно?
– Ну не через забор же он будет прыгать, в конце-то концов!
– Введем. Хоть в сортир! Пусть там и мочит, это модно.
– А наш друг женским пользуется?
– ?..
– …
– Нет-нет, постой! Ты чего-то не договорил.
– Баба это. Может, я ошибаюсь, конечно, инфа не точная, но, кажется, баба.

Чиновник так и сел в свое чиновничье кресло за высоким столом, глаза вытаращил, брови поднялись вверх, наводя большие морщины на лоб. После продолжительной паузы он выдал тираду отборной брани.

Теперь Михалыч заложил обе руки в карманы брюк, даже не собираясь отыскивать там мозги, потому как они у него надежнее работали на своем головном месте.

Спор имел все основания затянуться и перерасти в большой скандал, но чиновнику пора собираться и ехать на совещание при премьере – мероприятие сурьезное, дела государственные в первую очередь. Он взял портфель и отправился на выход, за ним и Михалыч. Возле представительского седана с ментовским джипом охраны он встал рядом с услужливо открытой дверью.

– Михалыч, а твои колеса-то где?
– Вон. Сторожа ваши не разрешили заехать. Но ничего, мы люди скромные.
– Ладно, в следующий раз заедешь. Михалыч, ну ты хоть понимаешь?.. Твою же!.. Какая в этом деле может быть?.. Им ведь только вот этим местом вертеть!
– А я бы рискнул, – уверенно ответил Михалыч.
– А!.. Другого б послал. Поехали!

Дорогущий джип с синей полосой включил люстру на крыше, выезжая на дорогу, завопил на всю округу сиреной, останавливая движение. Власть народная выруливала.

Богатый господин, выходец из России, не первый год припеваючи проживающий в одной из европейских стран, болеющий ярым патриотизмом о своей, только что из нее же и вернулся. Он жил на две страны: на родине делал деньги, здесь, по большей части, балдел и одновременно контролировал бизнес. Звался упитанный делец и пройдоха Никитой Васильевичем. Телохранители меж собой называли его просто Василич, старые друзья Никитичем, подчиненные и зависящие, разумеется, максимально уважительно и по имени-отчеству, чаще с поклонами.

Никита Васильевич с некоторых пор взял за моду изображать из себя эдакого русского дворянина, купца высшей гильдии, эмигранта поневоле и большого страдальца за отечество. Он отрастил бороду, как в стародавние времена, объединил ее с усами, для добавления внешнего эффекта постоянно приглаживал лицевые заросли, демонстрируя глубокий мыслительный процесс.

Но и глупцом Никита Васильевич не прослыл, простачком тоже. Он не относился к тем идиотам, которые засунули в неприличные места все виды морали и ума и ударились в два «В». Пушистым и белым Никита Васильевич, конечно же, также не был, напротив, рыльце в пуху настолько, что и обильная борода не прикрывала, но он, в отличие от упомянутых идиотов, умел надежно прятать и не щеголять роскошью там, где ей щеголять не стоило. У него было все: огромные счета и яхты, бриллианты и дорогая недвижимость, всевозможные связи и… тайные любовницы, имена которых могли бы скомпрометировать. Не перед женой, разумеется, ее переживания меньше всего беспокоили дельца, супруга же очень любила ту жизнь, которую ей с легкостью обеспечивал стареющий шалунишка.

Но последнее время Никита Васильевич пребывал в максимальном напряжении, чему виной оказалась более чем серьезная причина – проблемы в бизнесе. Нет, не потеря денег или имиджа, а скорее головы. И такая вероятность прорисовалась особенно отчетливо. Сложный, мудреный пасьянс лег на игральном столе, за которым делали ставки на крапленые карты воротилы рубля и валюты. Но Никита Васильевич хорошо плавал в столь мутной воде и ориентировался в глубинах достаточно неплохо. Его недруги недавно сделали ему предложение, от которого мало шансов отказаться, зато при отказе шансы на снайперскую пулю или автомобильную бомбу сильно возрастали. Теперь делец наглухо окопался в своей европейской резиденции, предельно усилив охрану, а дом превратив в крепость. Но понимал хитрый лис, что так всю жизнь не просидишь, а там тоже выжидать умеют. Он хорошо помнил одно мудрое наблюдение в своих кругах: при таких деньгах и раскладах – ну год, два – и ты труп.

Сведя на минимум всевозможные вылазки в свет, Никита Васильевич потерял покой и сон.

Крис. По его грешную душу нарисовался никому не известный киллер экстра-класса, как о нем ходили слухи и легенды, называли дьявола Крисом, и убрать он мог любого, сколь угодно охраняемого. Никита Васильевич догадывался, что, возможно, в криминальных кругах подвиги загадочного стрелка сильно преувеличены, но даже те дела, которые он точно сработал, говорили об очень высоком уровне профессиональной подготовки, незаурядной смекалке и неординарности стиля. А когда убойное дуло со взведенным затвором явно дышит в затылок, легенды и домыслы резко начинают казаться ужасающей реальностью. По последним сведеньям очевидно, что Крис на подходе, а оппонентам Никиты Васильевича теперь на руку, чтобы охота сложилась удачно.

– М-да, дела!.. – сказал он своему секретарю по имени Савва и молчаливому начальнику службы безопасности.

Последний отрапортовал, что беспокоиться не о чем, сюда даже мышь залетная не проскочит.

– А не залетная?
– И она застрянет, Никита Васильевич, – отвечал начальник охраны.
– Саввочка, пойди погуляй, – приказал босс, оставаясь наедине со своим телооберегателем, серьезным профессионалом своего дела. – Что скажешь, есть шансы?
– Даже сложно представить, где бы он мог вас снять, простите за профжаргон, Никита Васильевич.
– Валяй! Но я же должен выезжать на различные встречи, мероприятия! Как быть?
– План вы мне предоставили.
– И что?
– Там все чисто и безопасно. Гости важные и охраняются на должном уровне, посторонний не проникнет. Только значимые персоны и их самые близкие.
– Жены, что ли?
– Жены, подруги, дети. Последнее уязвимое место будет закрыто через пару дней, Никита Васильевич.
– Какое? Машина?
– Да. Слабая броня, можно заложить такую взрывчатку, что все закончится плачевно. Но новый автомобиль и капсула, которую туда установили, выдержит авиабомбу.
– Дороговато мне обходится твой лимузин, хочу тебе заметить.
Начальник охраны не ответил.
– Хорошо, понимаю, шкура-то моя.
– И моя. Я от вас круглые сутки ни на шаг.
– А ты можешь гарантировать, что водителей нельзя подкупить? Ставки высоки, мои враги, если захотят, очень хорошо отстегнут. И сколько их, врагов этих, я и сам уже со счету сбился.
– Нет, не могу.
– Молодец.
– Купить могут даже меня. Но не купят. Мне тоже шкура дорога, Никита Васильевич.
– Надеюсь.
– С винтаря вас вряд ли снять, а если взорвут, то ни мне, ни водилам никакие миллионы уже не пригодятся.
– Опять молодец! Теперь скажи, кто этот проклятый Крис? Удалось на него хоть что-то накопать? Кто, что, откуда, где подготовку проходил?
– Ничего, Никита Васильевич. Одно точно – работает не один, а под серьезным прикрытием.
– Еще бы! Вон какие головы посносил, гаденыш! И все шито-крыто, подчистую замазано. Ни следов тебе, ни отпечатков. Оттуда ведут?
– Думаю, да.
– А как же идея? Безопасность страны?
– К стране ничего личного, только бизнес.
– Ворьё!
– Но работать некоторые умеют.
– А раньше?
– Умели все. Честные ушли, профессионалы новой формации остались.
– И если так, у меня вообще нет шансов?
– Есть.
– М-да, устал. Надо развлечься. Уже вот где эти стены, лужайки, заборы, мордовороты и овчарки, понимаешь?!
– Только, пожалуйста, Никита Васильевич, обо всех изменениях маршрута мне первому и заранее!
– Да понял я, понял.
– И давайте дождемся новую машину.
– Дождемся. И сразу же на день рождения моего друга!
– Конечно.
– Там безопасно. Он за свою шкурку трясется похлеще меня, мордовороты у него тоже высший класс. Там мне ничего не угрожает. Довезите только туда и верните обратно целым и без дыр.
– Сделаем, Никита Васильевич, будьте спокойны!
– Лишь бы не покойны. Иди!

. . .

Друг Никиты Васильевича готовился на славу отметить приближающийся юбилей. Он заказал из России звезд эстрады – таких звезд, которых куда угодно и в качестве кого угодно можно заказать, – и сильно переживал, чтобы все прошло на уровне.

А еще у друга Никиты Васильевича, завтрашнего именинника, с недавних пор завелась очередная молодая любовница – девочка смазливенькая, в делах житейских проворненькая, по жизни полная дура, но ноги длинные. И тут вдруг прискучил проворной молодушке стареющий тайный ухажер, и решила она его оставить, неплохо обобрав, конечно же, но для того пустяки. Но Никита Васильевич почему-то взбунтовался – ревновал, что ли, не насытился, видать, или сильно прикипел. А может, еще какая аморальная причина. Он приказал своим спецам последить за изящной молодушкой. И те так перестарались, что выследили не указанную девицу, а не кого иного, как жену Никиты Васильевича, развлекающуюся с молодым альфонсом, одновременно спонсируя того. Круг замкнулся, как выборно-президентская карусель.

Но помимо своих спецов и другие смогли в этот круг неприметно вонзиться, и уже они в следующий раз прихватили женушку Никиты Васильевича за легкими шалостями. Та возмутилась, напомнив, что она уже щедро отстегнула за молчание, но неизвестный сероватый мужчина сложно запоминающихся очертаний пояснил, что он не тот, за кого она его принимает.

– А кто ты тогда?
– Твоя нищенская старость.
– Ладно-ладно. Говори, сколько ты хочешь, а то мой ненаглядный вас, овчарок, как перчатки меняет, всех и не упомнить. Ну!
– Не нукай. Денег мне и без тебя хватает. Хочешь, чтобы до твоего муженька не дошел твой разврат, сделаешь то, что я скажу.

Мужчина сурово пригрозил распутной бабе, и та, сильно перепугавшись, согласилась.

– А попробуешь сыграть в свою игру, я снова появлюсь и задушу тебя прямо в этой постели. Вместе с твоим кобельком, поняла?

Голос незнакомца звучал спокойно, но отдавал той серьезностью, в которую и не захочешь, так поверишь.

А согласилась она на следующее: нужно сообщить суженому, что некая молодая бизнес-особа является подругой детства ее двоюродной сестры и желает принять участие в предстоящем торжестве – жениха себе достойного присмотреть. Никита Васильевич, услышав об эффектной внешности прекрасной незнакомки из бизнес-сферы, разумеется, дал согласие, сам заинтригованный.

До торжеств оставался один день. Никита Васильевич пребывал в предельном волнении. Последние вести о ненавистном Крисе подливали жара на сковородку, поверх которой некомфортно ощущал себя зад олигарха, потому он то молчал часами, замыкаясь, то яро психовал и орал чуть ли не на всех подряд. Пора расслабиться, думал он, на всю катушку, так жить нельзя! Но раскрутке этой самой катушки могла помешать жена, которая, с одной стороны, побаивалась ехать на юбилей, чуяло ее сердце что-то неладное, а с другой – человеческое любопытство не всегда останавливается даже под страхом смерти, а женское под страхом двух.

Беспокоилась и охрана, больше всего боявшаяся чего-либо не учесть и получить неприятности в виде взрыва или перестрелки. Для этих крепких парней главной задачей оставалось доставить босса туда, а после обратно, само же мероприятие будет надежно охраняться тамошними профессионалами, потому на сей счет охранники не волновались.

Жена Никиты Васильевича повторно попросила мужа взять ее с собой, но тот наотрез отказался, сказав, что голову любимой супружницы он под вражеские пули не подставит. А самому – статус обязывает. Та поблагодарила за такую заботу, понимая истинную причину отказа, и внутренне пожелала, чтоб метеорит угодил в его недавно приобретенный очередной бронированный лимузин.

Новой знакомой Никита Васильевич был очарован с первого взгляда, что немудрено, ведь он обожал хорошеньких женщин, а Алла Александровна не просто хорошенькая, она ошеломляющая. Пользуясь тем, что гостья одна, Никита Васильевич сразу же предложил ей свой патронаж. Та не отвергла, поблагодарила и дала согласие составить ей пару на празднике богатеев. Кавалер от гордости помолодел на триста лет, краснел и расшаркивался как только мог, со всех сторон ловил косые взгляды, особенно сгорающих от зависти женоненавистниц.

– М-да… Деньги, деньги! – шептались последние. – Есть красота – будут и деньги.
– Разорит она его до нитки.
– Он очень богатый.
– Тем более разорит.
– Интересно, он ее любовницей оставит, или женушке на выход укажет?
– А это уже от нее зависит. Не от жены, разумеется. Думаю, это изваяние пустой красоты в состоянии женить на себе кого пожелает. Вон как он на нее облизывается – хлеще, чем кот на сметану.
– Не думаю, что ей это надо. Глазки ее посмотри – болота непроглядные. Но да, хороша, зараза!
– Ой, и не хуже видели.
– Может, покажешь?
– Отстань…

Алла Александровна, как и всегда в подобных ситуациях, держалась легко, но и не наигранно свободно. Она общалась с каждым, кто желал с ней познакомиться, то есть со всеми по очереди. И когда очередь прошла наполовину, тихо попросила кавалера, чтобы он ее как-то оградил от столь пристального внимания знатной публики. Тот и постарался.

Охрана не дремала и уже к середине торжества сообщила боссу чуть ли не всю подноготную его пассии – так, на всякий случай. Никита Васильевич, отойдя в сторонку, спокойно выслушал, был доволен.

– Лыжница, говоришь?
– Биатлонистка. Она из большого спорта, но до олимпиады не дотянула, травмы помешали. Зато в бизнесе преуспела. Одним словом, супер женщина, Никита Васильевич!
– Да, она спортивная, как я заметил.
– Можете не беспокоиться. Из металлического при ней только маленький маникюрный набор в сумочке и пара заколок в волосах, да и те из золота.
– А как про набор узнали? Неужели к моей женщине в сумочку нос свой смогли засунуть, негодяи?
– Что вы, Никита Васильевич! Как можно? Аппаратура просветила.

Босс на секунду задумался, вспомнил о полосе неприятностей, преследующей его последнее время, спросил:
– Уверены, что здесь все надежно прикрыто? Нигде этот проклятый Крис не сможет просочиться, ни через какую дыру в вентиляции?
– На эту территорию и мышь не проскочит, Никита Васильевич. Не переживайте, безопасность на уровне. Как в Кремле.
– Там охранять нечего, здесь должна быть лучше.
– Значит, здесь будет лучше.
– Все, идите, не нужно привлекать внимание, вид у вас больно недружелюбный. И я пойду, меня возлюбленная ждет! – пафосно заявил Никита Васильевич, ощущая приятный шум в голове от волнения и выпитого вина.

Охранники посмотрели ему вслед, а удаляясь, перекинулись парой фраз:
– Неужели он может быть интересен такой женщине?
– Таким стервам только такие богачи и интересны, что тут непонятного?
– Слушай, а биатлонистка наша не того, случайно, а?
– Что ты имеешь в виду?
– Они, вообще-то, стреляют метко.
– Из специальных винтовок и на удобной позиции. Ни того, ни другого у нее сейчас нет. Да и не за тем она здесь. Ей он нужен, мешок денег.
– И она его получит.
– Однозначно.
– Эх, пошли покурим, что ли!

А Никита Васильевич, будучи уже изрядно под хмельком, смотрел на очаровательную Аллу Александровну и про себя матерился: «Какая красивая женщина! А я, идиот, зачем-то еще бульдогов своих трясу: спортивная, мол, слишком, уж не того ли она? Дожил, в тудышкину мать, баб уже бояться начал, тьфу!»

И подняв руку, громко сказал:
– Ну что, гуляем, Алла Александровна?

Та кивнула, сдержанно улыбнулась.

– Официант!

И пошло всеобщее веселье дальше: прислуга только успевала подносить и уносить, исполнять все прихоти и приказы, господа же, в свою очередь, разошлись в загуле на все сто. К ночи всех так развезло, что никто уже не заботился ни о том, как выглядит, ни о том, сколько выпили и какие откровенно жгучие танцы выплясывались. Старались все, почти все, а музыканты валились с ног, мечтая, чтоб проклятая публика когда-нибудь издохлась.

Во хмелю Никита Васильевич, весь раскрасневшийся в расстегнутой до пуза рубашке, отплясывая со всеми, то и дело подходил к столику, где спокойно сидела Алла Александровна, желая уговорить ее на танец.

– О нет, спасибо, – извинялась и уклонялась она.
– А я попляшу!
– Конечно. Ты такой классный, дорогой.
– Аллочка, ты!.. Ловлю на слове! Я… дорогая!.. Я еще потанцую! Молодость!
– Конечно, – старалась она сохранять на лице хоть какое-то подобие искренности.

И пускалась русская золоченая душа в очередной водоворот всеобщей страсти, вытопывать, выстукивать каблуками и выводить руками пируэты.

– Где подхватил?
– Что?.. – сквозь шум и музыкальный гам переспросил в танцевальном угаре Никита Васильевич.
– Деваху такую где подхватил, Василич?
– Там больше нету!
– Понятно. Выпьем?
– Валяй! Э-эх!.. Один раз живем, в растудыкину-то гору!

Часом позже пара-тройка барышень-крестьянок сонно висела на своих хмельных и вымотанных кавалерах, изображая медляк, обижаясь, что кавалеры так устали, что даже лапать их перестали. Мужчины, еще недавно мечтавшие, как бы где со своими дамами уединиться, и теперь были не против уединения, но желательно в гордо-сонном одиночестве. Кто-то пополнял желудки спиртным и съестным, именинник продолжал получать поздравления и всяческие пожелания при каждом звоне бокалов. В общем, публика подутомилась, но пока еще была способна продолжать гулянье.

Алла Александровна как могла пыталась не привлекать особого внимания к своей чрезмерной для сего часа трезвости и ясности, потому случайно пролила немного шампанского, ссылаясь, что в голове шумит и идет все кругом. Никита Васильевич и его близкие сразу же спохватились, сказали, что с каждым бывает, и вообще тут все не по паре капель вина мимо рта умудрились пронести, некоторые и салатом измазались, хорошо освещение приглушили. С Аллой Александровной многие пожелали пить на брудершафт, но выпив раз, второй, она отказала остальным, отшучиваясь, до чего, мол, ваши брудеры и шафты порой доводят. Все хохотали, продолжили пить и гудеть, ей же пришлось удалиться в туалетные комнаты, дабы освежиться и внимательно на себя посмотреть, все ли на должном уровне.

По пути она взяла у официанта стакан воды, растворила в нем пилюлю, выпила.

Глядя в зеркало, она немного поиронизировала над собой:
– А я ничего!.. Привлекательная.
– Ой, – послышался томный голосок вошедшей особы в бриллиантах и разного рода золоте, – не помешала?
– Нет, – отвечала Алла Александровна, стараясь не замечать никого, кроме себя любимой в больших зеркалах.
Пухловатая мамзель помялась и невзначай поинтересовалась:
– А вы знаете, что Никита Васильевич?..
– Знаю, женат. И что?
– Нет-нет, я так… Просто хотела с вами познакомиться, так сказать, поближе. Но смотрю, что это не в вашем стиле. Вас интересуют только…
– Богатые мужики. А женщинами, увы, даже очень богатыми я не увлекаюсь.
– Ой-ой!..
– Да и есть ли здесь не содержанки? – бросила Алла Александровна, удаляясь. По сей день она так и оставалась той самой задиристой девчонкой.
– Ну да, ну да, хм-хм…

На выходе она была поймана Никитой Васильевичем, который окончательно охмелел и потерял голову. За его спиной охранники, но при ее появлении он рявкнул на них так, что те сразу же испарились.

– Что с вами? – спросила Алла Александровна, глядя на него абсолютно трезвым взглядом.

Тот стоял как парус, смотрел на желанную женщину ненормальными глазами, не знал, что говорить, был не уверен, как действовать.
– Алла… Аллочка… идем!
– Куда?.. Да куда вы меня тащите, Никита Васильевич?
– Пожалуйста, – шептал тот, – прошу тебя, перестань выкать, нам пора… нам уже давно пора!..
– Ну… не уверена, конечно.

Он затащил ее в какую-то уютную затемненную каморку, обнял, как мог прижал к себе. Ответной реакции пока не последовало.

– Алла!.. Дорогая!.. Ты же все знаешь… но я не могу… я больше не могу терпеть! Да, да… я, как мальчишка… я… нет, это не те слова! Для чего мы живем? Только увидев тебя, начал понимать!..

Он продолжал нести всякую околесицу, она смотрела на него спокойно и уверенно, позволяя себя обнимать, но в рамках приличия, которое с каждой секундой испарялось. А того несло, словно сорвавшееся с якоря суденышко.

– Никита Васильевич, вы, вообще-то, женаты.
– Что?.. А… ну что ты, Аллочка!.. Это такие пустяки! Такие ошибки молодости, за которые до сих пор!.. До сих пор!.. А так хочется чего-то настоящего, понимаешь?

Алла Александровна чуть не поморщилась от столь привычного киношного «хочется чего-то настоящего…», но сдержалась и неожиданно ответила:
– Да нет, я все понимаю, меня и роль любовницы устроит.

Никита Васильевич замер, словно контуженный. Он смотрел и тонул в ее глазах. Затем опустил взгляд чуть ниже: грудь… талия… ее ухоженные руки… взгляд невольно проваливался дальше… в голове ощущался внезапный прилив тонны крови, забил и без того усиленный пульс… элегантное вечернее платье скрывало под собой божественные ноги. По ее бедру скользнула его рука, и он решил действовать.

Но не смог. Внезапно его шарахнуло, будто тремя тысячами вольт, затем к голове приложилось нечто похожее на ледяную глыбу. Никита Васильевич с силой впечатался спиной в противоположную стену каморки, едва удерживаясь на подкошенных ногах, вытаращив от изумления глаза, в которых в один миг все поплыло, раздвоилось и растроилось. В эти минуты он не узнавал Аллу, перед ним стояла не вожделенная женщина, а изваяние из камня с лицом из мрамора и глазами из стекла. Также ему было невдомек, как эта изящная статуя смогла его впечатать в стену одним едва заметным жестом. Только он попробовал немного пошалить своей пухлой лапой, как ее нежная ладонь легла ему на грудь, он уже грезил наступившими ласками, как вдруг резкий поворот ее бедер, всего тела – и он отлетает, словно в него врезался грузовик.
– Алла!..

Никита Васильевич еще не совсем понимал, в какой переплет угодил. Кобель, он ведь такой, ноги уже в яме, а руки все равно за юбкой тянутся.
– Алла, что это?..

Он отчаянно отлип от стены, поморщился от боли в голове и, видимо, неосознанно снова к ней приблизился, скорее по древнему инстинкту, когда жертва сама ползет в пасть хищнику.

Снова ее рука легла на его грудь, и еще более мощный проворот корпуса.

Теперь Никита Васильевич валялся на полу, стонал, кряхтел, но делать какие-либо попытки подняться больше не решался. Проматерившись, он в поле плавающего виденья уловил приблизившуюся пару элегантных женских ножек на высоких каблуках. Но почему-то в сию минуту их красота и изящество его совсем не привлекали.

Повернув голову, он обреченно спросил, усмехаясь над собой:
– Что, убьешь, да?
– Убью.

Ее голос прозвучал сверху, отдавая дотоле неведомым металлом. Или слух пострадавшего так исказился от двух подряд таранов стены.
– Может?.. Кхе-кхе… может, деньги возьмешь? Большие деньги.
– …
– Не возьмешь, значит? Надо же, ждал удара с любой стороны, но не с этой. Возьми деньги. Я обещаю: ты уйдешь, тебя не тронут. Клянусь, чем хочешь. Тебе дадут уйти.
– Крис.
– Что?!

От внезапного испуга Никита Васильевич так громко вскрикнул, что не услышали его за дверью только по причине громкой музыки и общего гула веселья.

– Крис?! А!.. Кто? Ты?..
– Нет. Но если появится он, ты сдохнешь очень мучительно. Лучше договаривайся.
– Договариваться? Так я ж и предлагаю деньги! Что еще ты хочешь?

Он попробовал подняться, но в этот момент одна туфелька ступила вперед, встала совсем рядом. О нет, подумал Никита Васильевич, похоже, это она только так, слегка пару раз приложилась и он уже полумертвый. А если всерьез решит приласкать? На этой мысли валяющийся на каменном полу богатей принял обратно лежачее состояние, прикрывая голову предплечьем, ожидая камнепада или обрушения всех стен.

– Я к тебе приблизилась без труда, Крис это сделает еще легче. Договаривайся. Ты знаешь с кем.
– Чё-о-орт по-бе-ри!..

Через минуту стона и извиваний Никита Васильевич вдруг прислушался к тишине. Открыл лицо, как мог осмотрелся – никого вокруг. Он сошел с ума. Но нет, все же смог проанализировать, что в двери не торчало ключа, значит, теперь он еще и заперт снаружи. Со вселенской тяжестью и зудом в теле он принял сидячее положение, обхватил голову руками, ощущая спиной холодный камень, не знал, как быть: выходить сразу, выбегать и звать на помощь или же просидеть в этой конуре весь остаток жизни.

– Проклятье!.. Бабы, бабы! Эх, лучше б я мужиками интересовался! Проклятье!

Мгновение спустя.

– А!! – он с ужасом закричал, когда дверь с грохотом вышибли снаружи. Это конец – она возвращается.

В зале резко стихла музыка, гуляющие замерли, проглотив языки ниже желудков, возле Никиты Васильевича присел перепуганный заместитель начальника его личной охраны, в то время как сам начальник валялся на ступеньках пожарной лестницы. Он, наивный, решил подсмотреть, куда отправилась красотка и почему одна. В толпе зевак выделился объятый страхом именинник, тоже присел возле Никиты Васильевича и тихо, по всем канонам настоящей бизнес-дружбы, произнес:
– Никитушка, ты бы это… погодил в мой дом-то приходить. Уж больно что-то странное с твоей кобелиной головушкой творится – удержится ли. А у меня дети, семья, сам понимаешь, – затем он поднял голову, обращаясь строгим тоном к охране: – Что смотрите-то? Берите его, везите… куда-нибудь… поскорее… в больницу, там, например!

Последнее время Алла Александровна настолько уверовала в свои сверхвозможности, что отчасти утратила предельную бдительность и повышенную осторожность. За ее плечами осталось много разного, кануло в историю и темное десятилетие мрачных девяностых, и практически всегда ей сопутствовала удача, в самых сложных и опасных ситуациях она не раз чудом оставалась в живых. Теперь же, ощущая всю свою мощь, собачье чутье, молниеносную реакцию, опережающую любого отлично подготовленного профессионала, она все меньше и меньше заботилась о собственной безопасности, наивно полагаясь на внезапность и на то, что именно от нее-то никто ничего подобного не ожидает.

И вот настал час расплаты за беспечность.

Не успев отъехать и километра от виллы, где она только что подпортила торжество, заметила увязавшийся за ней хвост. Она прибавила скорость, преследователи не отставали, еще поджала педаль газа – они явно по ее душу.

Это оказались не совсем те, о ком подумала Алла Александровна. И на той стороне, по причине сплошной тонировки окон ее автомобиля, преследователи не поняли, что за рулем молодая женщина. Этим людям что-то было нужно, не важно, что именно, главное, что шутить они не собирались и встреча с ними ничего хорошего не сулила.

А в это время в автомобиле преследователей сидевший рядом с водителем сурового вида мужчина констатировал:
– Добротный мерс, мощный. И идет уверенно.
– Нагоним, – спокойно ответил водитель, профессиональный автогонщик, прекрасно владевший мастерством экстремального вождения. – Если шеф сказал оседлать эту ласточку, я кого хочешь на ней нагоню. Любимица!
– Ты с ней, как с женщиной.
– Обижаешь, лучше.
– Эй-эй, поаккуратнее, темно ж совсем, а ты так гонишь!
– Не бойся, все нормально выйдет. Сейчас до нужного места их доведу, там пошире.
– И что дальше?
– Ничего, приложусь под небольшой угол, они ход сразу потеряют. А там уже ваши их встретят и заблокируют. Моя задача – загнать этот мерс в ловушку, и я исполню в лучшем виде.
– Хорошо. Заодно посмотрим, что там за шустряки такие.
– Только ты это… мое дело – рулем играть, а в перестрелках сами как-нибудь. Парни там тоже непростые, вы без меня разбирайтесь.
– Не бойся, разберемся. Ты нам их только в сеть загони – и свободен.
– Это легко!
– Так, мужики, приготовились! – хмурый пассажир справа обернулся назад, и двое молчаливых угрюмых мужчин потянулись под одежду за оружием.

Алла Александровна… хотя какая она сейчас Алла, самая что ни на есть Кристина Жданова, нутром почувствовала надвигающуюся смертельную опасность, сконцентрировалась, пристегнулась и до пола утопила педаль газа.

Автомобиль преследователей и в этот раз ее нагнал.

Перегазовка – и мощный мерседес госпожи Завьяловой, подключив турбину, резко набрал опасную для ночных гонок скорость. Стрелка спидометра легла за ту отметку, на которой даже небольшая авария станет фатальной.

Машина преследователей чуть отстала, но, сердито зарычав форсированным двигателем, вскоре снова села на хвост.

– Черт, кто же это? – сердце девушки колотилось, напряжение возрастало. Наблюдая в зеркалах, с какой легкостью ее нагоняют, она поняла, что обычным способом от назойливых попутчиков не отвязаться, и потушила все фары.

– Ух ты! Отчаянный там малый! – вскрикнул водитель машины хвоста. – Ну, уважуха тебе за это, парень! В такой темноте да на такой скорости… и без света!..
– Интересно, кто ж там такие? – пассажир справа.
– Сейчас возьмем – узнаем, – раздались голоса сзади.
– Не, ну он крутой! – водитель. – На таких скоростях вслепую… видимо, есть что терять.
– Жизнь никому не хочется терять.
– А что, сразу жизнь?
– Не сразу, день-другой еще подышит.
– Да, мужики, если вас позвали, точно дело швах. Жареным попахивает.
– Горелым. Ты смотри только не упусти их – отрываются.
– Сейчас, не вопрос!

Вскоре кончилось шоссе, и Кристина вынуждена была сбросить скорость, чтобы попросту не разбиться. Еще через минуту она заметила, что у нее по бокам уже пара черных джипов, скоростные возможности которых впечатлят даже спортивную машину. Ловушка захлопывалась. Мощными сигналами внедорожники требовали остановиться. С каждой секундой ситуация все больше заходила в тупик.

Кристина отстегнула ремень безопасности, крепко сжала руки на руле, но сразу же издевательски усмехнулась сама над собой, подумав, что это же не боевичок с миссис Ротрок в главной роли, а родная российская реальность, жестокая реальность, пусть и на европейской земле. И сейчас, как только она будет остановлена, а она будет остановлена, это уже точно, никакая боевая гимнастика против этих бульдогов не поможет.

– Ну вот, Кристюша, – заговорила она вдруг сама с собой, сбрасывая скорость, – вот, кажется, и все. Доигралась. Справа бетонный откос, слева обрыв, вокруг головорезы с оружием. Успел все-таки сообщить Никита Васильевич.

Ошибалась Кристина Александровна, не Никиты Васильевича это были люди, а пострашнее и более жестокие. Они пока и сами не поняли, кому на след так удачно упали, но смогут узнать все, что им нужно, а следов никогда не оставляют, живых, во всяком случае.

Кристина нащупала на шее старинный кулон, подарок Аллы Владимировны, будто талисман, прижала на мгновение к губам, выпустила.

– Ну что, Жданова-Завьялова, страшно? Себе-то не ври!.. Да, страшно. Мне ведь всегда, с самого детства так было страшно. Да баба ж я, в конце концов, не Рембо проклятый! Черт, сколько же их!

И она пошла на отчаянный шаг, как всегда, находя самое неожиданное решение. Резко вдавила педаль тормоза, упершись ногами и руками и приготовившись к сильному удару сзади.

Расчет был не плох: она мгновенно останавливается, жмущие по бокам джипы пролетают вперед, а висевшая сзади спортивная машина таранит ее мерседес, разносит себе всю морду и, скорее всего, глохнет. Пока внедорожники сориентируются, у нее будет пара секунд развернуться быстрее и попробовать уйти в обратном направлении.

Этот план мог бы сработать и дать спасительный шанс, не окажись за рулем спорткара профессионального гонщика. Он почувствовал неладное за долю секунды и вместо торможения резко дал руль в сторону и полный газ. И вот теперь, моментально обойдя все машины по краю обрыва, спорткар юзом развернулся и ослепил Кристину Александровну светом всех фар, в том числе и дополнительно установленных.

– Фух!.. Да, отчаянный малый! – оценил задумку гонщик.

Кристина Александровна стояла полностью ослепленная, сердце отбивало глубоко тревожный ритм, рычание моторов по бокам свидетельствовало, что теперь она намертво заблокирована.

– Вот, пожалуйста, получите! – сказал автогонщик, довольный собой. – Гаврики там шустрые, но в этот раз не на того напали. Теперь пусть ваши бульдоги их потрошат, я свою работу выполнил.
– Наши бульдоги тебе неплохо помогли.
– Ой, не надо, они только мешали. Слоны в посудной лавке. Так бы я чуть под уголок ювелирно ткнул, и полетел бы этот мерсик, куда мне нужно, хоть сразу под откос.
– Так, понятно, – суровый мужчина, сидевший рядом с водителем, снова обернулся назад, – что ждем? Выходим, делаем свое дело, – он дал команду по рации парням в джипах, после чего двери внедорожников начали открываться.
– Постой, – присмотрелся сквозь лобовое стекло гонщик, – не пойму, баба, что ли? За рулем. Не может быть!
– Какая баба? Ты видел, чтобы они так ночью, да без фар гоняли? Днем высотку обрулить не могут – врезаются. А этот профи, прическа только женская, сейчас это модно. Но сегодня ему не повезло. Все, мужики, вперед!

Мозг Кристины Александровны судорожно прогонял варианты, как выжить, но ни единого подходящего не находилось. Газ в пол и задним ходом – не выйдет, нагонят вмиг и сразу же сомнут; врезаться в слепящую фарами впереди стоящую машину – толку тоже не много; открыть дверь и запустить в глаз первому же заколку – другие всадят с десяток пуль.

Дальше она действовала крайне быстро, не слишком задумываясь о последствиях. Застегнула на все пуговицы модный пиджачок, извлекла из волос опасные заколки с ядом, положила их в сумочку, а ту, с документами и телефоном, прижала к груди, перекинув ремешок через голову. А после разблокировала двери.

Вокруг ее машины прорисовывались однотипные силуэты в темных костюмах, неподвижные, словно роботы. Они стояли в ночи и смотрели, ждали, уверенные, что ничего им сейчас не грозит, а тех, кто выйдет из этого мерседеса, они с легкостью погрузят в багажники своих джипов и повезут в неподалеку расположенный сырой подвал с крысами, где начнется финальный диалог.

Но молчаливые грозные роботы не получили столь радужной развязки. Водительская дверца мерседеса распахнулась, и человеческая фигура молнией рванулась к обочине дороги, прямо под откос в сплошную черноту.

– Девка!
– Баба, точно!
– Куда же она?!
– М-да…
– Больше не жилец.
– Других в машине нет?
– Нет.

Силуэты выстроились в линию на краю обрыва и безуспешно всматривались в непроглядную тьму. Первый прикурил сигарету, за ним другой, третий.

– Отчаянный прыгун.
– И дурак заодно. Так, может быть, жив бы остался, а так…
– Осталась… Или показалось, что баба?
– Не остался и не осталась. Слышал, что шеф сказал?
– Все, хватит курить, едем в объезд, поищем отбивную, может, до самого низа докатится, не застрявши.
– Далековато в объезд-то.
– А куда теперь спешить? До утра тело все равно никто не обнаружит. Дорога там – один ремонты, машин проезжающих нет. Не знаю, мужики, а как по мне, так жаль этого бедолагу.
– Что это ты такой сердобольный?
– А не часто таких встретишь. Мы за бабки работаем, а этот?.. Чтобы вот так и до конца…

Кристина, предельно сгруппировавшись, поджимая руки, колени, голову, летела вниз неизвестной нескончаемой черноты, цепляя сучки, ударяясь о деревья и прочие препятствия, причинявшие боль, ушибы, порезы и разрывы. Одежда быстро превратилась в клочья, тело немело от града столкновений со всем, что встречалось на пути. А скорость падения и уклон только нарастали. Она хотела вскрикнуть, взмолиться, когда же это, наконец, кончится, не бездонная же пропасть, но краем разума сообразила, что лучше этого не делать, а когда и край разума стал покидать ее сознание, что-то древесно-тяжелое жестоко врезалось в голову, и больше возможности говорить или кричать не было. Жернова всё заглатывающей и засасывающей мясорубки до самой глубины поглотили в себя теряющую сознание девушку и теперь перемалывали ее тело, желая не оставить на нем ни единого живого места.

Спортивный автомобиль, сопровождаемый парой внедорожников, сделал большой круг, дабы добраться до нижней дороги и попробовать отыскать хотя бы тело того, кого они так оплошав упустили.

– И что теперь делать?
– До утра подождать.
– Уверен, что он до низа долетел? Может, застрял на склоне или завис на дереве.
– Может, и так. Но вдруг повезет.
– Хм, скажи еще, что и выживет.
– На это рассчитывать не приходится.
– Как и на доброту шефа.
– О!.. молчи лучше. Так, давай сейчас здесь съедем вниз аккуратно. Да вруби ты дальний свет!
– Это дальний.
– Ну и тьма!

Словно тряпичная кукла Кристина выкатилась на грунтовую дорогу и пролежала так некоторое время. Пошевелив одной конечностью, не понимая от онемения, рука это правая или нога левая, попробовала пошевелить другой – едва ли. Но мозг еще работал и тревожно сообщал, ударно бьющий внутри черепной коробки: «Уползай, тебя здесь найдут. А напоследок подвергнут нечеловеческим пыткам».

Но сознание терялось, наступил момент, когда организм, не в состоянии справляться с болевым шоком, отключался. Усилием воли ей удалось удержать себя от провала, непонятно каким еще усилием она даже попробовала подняться, а приподнявшись, не почувствовала удара о землю при падении. Удерживаясь на краю жизни, нащупала край ямы, заросшей или забросанной ветками. Перевалившись через бок, взвывая от боли, провалилась. «Телефон! – барабанил мозг. – И дожить бы до утра. Телефон. Он не разбит».

За пару минут до появления мощного света фар где-то наверху ямы сознание покинуло Кристину Александровну.

Следующим днем в местных средствах массовой информации проскочит пугающий анонс: обнаружена молодая женщина – подробности умалчивались, – которую злоумышленники выбросили из машины. Она в реанимации, без сознания, ее состояние критическое, можно сказать, безнадежное.

И в этот же день, увидев сию заметку в местной прессе, Никита Васильевич обмяк. Конечно, возможно, это не Алла, но кто еще мог так пострадать в спокойной и умиротворенной Европе, в этих сказочно красивых местах, где даже пчелы и мыши между собой не ведут разборок, мордобоев и перестрелок с использованием бомб и автоматов. А если это она, столь «очаровательная» Алла Александровна, тогда кто с ней так? И за что? Полный тупик и ничего не понятно. Но ясно главное – как бы он надежно ни охранялся, а к его шее клещи Криса дотянулись без особого труда, и то, что он сейчас жив, никак не гарантировало, что так продолжится и завтра. А жить хотелось. Очень хотелось жить Никите Васильевичу!

Тяжело вздохнув, будто груз всех бед финансовых и общечеловеческих давил его к сырой утопающе-поглощающей земле, он потянулся за трубкой телефона.

– Алло. Это я. Прошу, трубку не бросай.

На том конце поняли, что зверь добит, едва дышит, а рекомендованный специалист прекрасно справился с задачей.

Алексей Павлов. Современная литература. Писатель.

Раздел «Крупная проза»

© Алексей Павлов
Роман «КРИС…тина». Из двухтомника «ПРЕСС». 
ISBN 978-5-9907791-5-0

Добавить комментарий

5 + 8 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.