КРИС…тина (Часть 1. Глава 7)

Роман Алексея Павлова

Алексей Павлов. Современная литература. Писатель.

Продолжение

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2019г.

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-5-0

ОГЛАВЛЕНИЕ

КРИС...тина

ЧАСТЬ 1

Глава 7

Кристина сильно переживала из-за того, что с концами куда-то пропала тетя Тома. Не мог этих переживаний не видеть и Геннадий Маркович. Видел и решил действовать.

– Эй, чума, жива, нет?

Добудиться сразу не удалось.

Свиридов всегда пренебрежительно относился к пьющим людям, а к спивающимся особенно, но он уже был наслышан о докторе Зелениной, потому, разыскивая ее, никак не ожидал, что в этой заброшенной конуре обнаружится именно она, а не какая-то там местная «достопримечательность», которая слово «трезвость» давно позабыла.

– Чего тебе? – наконец-то Геннадий Маркович услышал хоть что-то членораздельное.
– Ты меня видишь, мадам? Или только слышишь?
– Вижу. Ты кто?
– Не по твою душу, уж точно.
– Ну и вали тогда отсюда, – доносилось слабое хриплое бормотание. – Не мешай культурным людям отдыхать.
– Ты, что ли, балалайка пьющая, здесь культура?
– Свали, а?
– Ладно, сейчас свалю. Скажи только, где бы мне некую гражданку Зеленину найти? Адрес ее дачи вроде этот, только тут у вас что ни дача, то малина в угаре.

Пьяная женщина не расслышала, на несколько секунд отключившись.
– Эй, аллё, гараж, скажи, где Зеленину найти, и спи дальше хоть сном младенца!
– Кого?

Женщина приподняла голову.

– Зе-ле-ни-ну! Ну и?..
– Мужик, мне, правда, плевать, кто ты. Из милиции – вези хоть в ЛТП. Участковый – мне тебя порадовать нечем. Это моя дача и идти мне некуда. Квартиру я уже пропила.
– Молодец. Допивай и дачу. Я тебе помогу, вот, на, еще пятерочка, на бутылку беленькой хватит. Но только если скажешь, где найти Зеленину Тамару Николаевну.

Женщина, кряхтя, приняла сидячее положение на скрипучей железной кровати, потерла глаза, уставилась мутным оком на неизвестного посетителя.
– А ты кто таков будешь-то, чтобы про Зеленину спрашивать?
– Не твое дело. Ну так скажешь? – незваный гость показал пятирублевку.
– Скажу.
– Говори.
– Иди-ка ты на хер отсюда вместе со своей пятеркой и беленькой! Видела я таких…

Женщина выразилась прямым и богатым русским, отчего у гостя чуть уши не обвисли. Давненько его так не посылали, да еще и пьяные бабы. Геннадий Маркович стоял, хлопал глазами, не зная как и реагировать.

– Гм-гм… Знаешь, у меня на оскорбления, как у Кристюши, сразу кулаки чешутся. Но ты не мужик, тебе ничего не грозит. От меня.
– Как у кого?
– Неважно. Ладно, спи дальше, нечего мне тебе сказать.
– Постой! Эй, мужик! Ты какую Кристюшу сейчас упомянул?

Геннадий Маркович уже на выходе, пригнувшись в низком дверном проеме, обернулся, резко переменился в лице.
– Да не может быть, – произнес он, теперь догадываясь.
– Какая Кристюша, я тебя спрашиваю, хмырь?!

Гость вернулся обратно на необъятные ароматы пропитой дачной конуры, встал в центре, всмотрелся. Лицо приняло серьезный и совершенно не издевательский вид.

– Жданова.

Женщина попробовала подняться, но с первого раза не вышло, второй и не попыталась. Потянулась за недопитой бутылкой портвейна, вылила остатки в эмалированную кружку, выпила залпом. Утершись рукавом, немного очнулась.

– Ну, давай, говори, кто ты и что для моей Кристиночки. И не дай бог тебе!.. Прямо вот этой бутылкой, понял?..
– Оставь, Тамара Николаевна.

Сразу разговора не получилось, но он наметился. Тамара Николаевна показала на батарею бутылок, намекая, что они все пустые.

И кто бы мог подумать, мастер спорта международного класса, заслуженный тренер СССР, лучший представитель советских боевых офицеров в отставке, и куда сейчас оправился? В винный магазин за бутылкой беленькой, на чем категорически настояла доктор Зеленина. Геннадий Маркович шел, плевался и матерился чуть ли не в голос на самого себя, но шел. Расплачиваясь за водку, едва со стыда не сгорел перед молодой продавщицей, которая не могла понять, почему этот солидный мужчина в годах так упорно прячет глаза и краснеет.

– Рассказывай, Тамара Николаевна.
– О-ох, крепка советская власть! Гха! Спасибо, удружил! Как там тебя-то?
– Геннадий Маркович.
– И что тебе рассказывать?
– Все, все без исключения. От первого дня ее жизни.
– Зачем тебе? Ты же сказал, что тренер, как там у вас, по борьбе, так?
– Так.
– И зачем тебе все знать? Учи ее шеи сворачивать, и достаточно.
– Это она уже умеет делать. Но я хороший тренер. Мне надо знать. Ты же врач. Лечила бы болезни и больше ни о чем не думала, не находишь?
– Хм… – усмехнулась кривой улыбкой Тамара Николаевна, наливая вторую стопку.
– Эх, Тамара, я бы тебе как дал сейчас по голове, да прямо вот этой бутылкой. Первый раз в жизни женщину ударить хочется и, поверь, от всей души.
– Дай, Гена, дай. Видит бог, за радость приму. Только так дай, чтобы разом. Чтоб не мучилась больше. Разве ж люди так живут?

Геннадий Маркович видел перед собой не вконец спившегося человека, а огромную жизненную драму и почти финал личностной трагедии.

– Что смотришь так, Гена? Что мне тебе рассказать? Я уж и сама ничего не помню. Все, как в детском калейдоскопе: красок много, а фигурки не выходит, как ты его ни крути.
– А что помнишь, Тамара Николаевна? Реанимацию?
– Как догадался?
– А я тоже все больше джунгли помню, а остальное такой же калейдоскоп. Смерть посреди сырости и сплошная зеленая духота перед глазами.

Между ними возникла затяжная пауза. Тамара Николаевна, выпив третью стопку будто воду, заговорила. Геннадий Маркович слушал. Говорила она несвязно: то оттуда эпизод, то отсюда, а то и вообще из третьей оперы, но он слушал и внимал, чувствовал, ощущал.

– Гена, а который час? – словно опомнилась Тамара Николаевна.
– Двенадцать без четверти.
– Да? А что так темно?
– Так ночь на дворе.
– Ночь? А ты утром прийти не мог?
– С утра с ног и сбился, тебя разыскивая.
– А-а.
– …
– …
– Да, Тамара Николаевна, и ничего конкретного вроде, а много ты мне открыла. Столько вопросов сами собой отпали.
– Лучше бы ты от нее отпал, душегуб!
– Вот как? И почему же?
– Гена, ну зачем девочке твоя проклятая борьба, сам подумай! Ты кого из нее растишь? Разве ж мало других занятий? По спорту вашему?
– А тебе самой удалось переубедить Кристину? Она ведь не вчера в борьбу начала рваться.
– Не удалось, это верно. Ой, что-то я захмелела совсем. Шел бы ты домой, Геннадий Маркович. Негоже, конечно, гостя на ночь глядя выдворять, да и я уже не та невеста, чтобы оставлять, как видишь. Ты хоть молча уйдешь, вон, в голосе даже уважение слышу, а Гамов мой сейчас бы плюнул в меня. И правильно бы сделал.
– Кто это?
– Человек. Мужик. Доктор. И проходимец.
– Да, в вашей медицине что ни личность, такой винегрет из бесценных злаков и прокисшей капусты.
– Чего?.. А, это точно.

Посмотрев по сторонам, Геннадий Маркович достал из внутреннего кармана старенького пиджака портмоне.
– Тамар, я вот тут тебе денег немного оставлю… Знаю, пропьешь, но вдруг все-таки решишь еды или лекарств купить.
– Лекарств! Только лекарств! И чуть-чуть еды. Забери свои деньги!
– Не заберу. Потом отдашь.
– Не смеши, я ведь доктором была. В действии «лекарств»-то кой-чего понимаю.
– Хорошо. Ладно, вот мой домашний телефон, я там только ближе к ночи появляюсь, здесь номер вахты в спорткомплексе – может, пригодится.
– Гена, отвадил бы ты Кристиночку от борьбы, а? Чует мое сердце, вырастет дочка бульдогом. Уже выросла. Я видела. Слышала.
– Что ты слышала? – насторожился тренер.
– Не знаю, что она сделала, но мужик так орал, так орал.
– Да?.. И давно это было?
– Не помню. В этом году. Или в прошлом. Не помню!
– Тамар, я бы и рад согласиться, но ведь ты ее лучше меня знаешь, она не отстанет.
– Она не отстанет.
– А попадет к другому, так тот такому научит, страшно становится. Есть у нас и такие тренера, черт бы их побрал. Вот они точно бульдогов растят.
– Жалко ее. Вон ведь она у меня какая красивая, ты мужик, не можешь не замечать. Пусть лучше замуж выходит да детишек рожает. Матерью станет, забудет, что сама беспризорница. А сейчас она к какой цели идет? Чтобы любому руки-ноги переломать? А там тюрьма, и все. Пропала наша девочка, да? Гена, ведь твоя борьба – это не плавание.
– Да, Тамара Николаевна, это не плавание.
– Ты бы цель ей поменял, она ведь тебя послушает, может, только не сразу. Дай-ка я еще стопочку…
– Ой, Тома!.. И почему ты думаешь, что она меня послушает? Характер, сама знаешь, какой!
– Тебя она послушает. Она ведь тоже… я хотела сказать «баба», но нет, так грубо… Женщина она. Баба – это я. Я б тебя послушала, ой как послушала раньше. Ведь таких мужиков, видать, и не осталось уж. Ты понимаешь, о чем я говорю, Гена. За тобой… хм, как там в поговорке-то, любая пойдет. Понимаешь, Гена?
– Понимаю, Тамара. Ну и на какую цель ее склонять? Бег? Теннис, биатлон?
– Все что угодно, только не зверства. Ей и так жить страшно, она ведь к тебе пришла, чтобы себя от Калыгиных и Зинок проклятых защитить. Но знаешь, препарат, чтобы спасти человечка, только в определенных дозах сработает, да вовремя чтобы, а дашь чуть не так – убьешь.

– Тамара, может, еще не поздно?
– Ночь уже, Гена, ты же сам сказал.
– Не прикидывайся.
– А ты ведь понял, что я не прикидываюсь, сам ваньку валяешь.
– Да… понял. И?..
– Не знаю. Как медик… лучше даже не думать – это всё. Процессы запущены и тут, и здесь, а у баб это… а!.. Да и кто мне даст, Гена, жить кто даст, как я хочу? Умирать от усталости у детских кроваток. Не спать ночами напролет и прислушиваться к каждому их вздоху. Даже не в больнице, хотя бы так, уборщицей в интернате. Какая разница, где к сопящим деткам по ночам прислушиваться? Не дали тогда, теперь тем более не дадут. Но я сама все себе переломала. Не тереби душу, Гена, ступай.
– Неплохо бы, чтоб и утро настало, Тамара.
– Неплохо бы… – ответила она и, допив почти всю бутылку, стала теряться в пространстве и снова заваливаться на кровать.
– Тома, а ведь мы бы вместе ее вытянули, – сказал Геннадий Маркович выходя, но доктор его уже не слышала, – пойду скорую тебе вызову, может, заберут? Где только в этой глуши телефонная будка? Ладно, найду.

А возле телефонной будки случилась банальная ситуация, настолько банальная, что подобную сцену миллионы раз сняли в кино и еще столько же снимут. На бревне сидела подпитая дерзкая молодежь и не знала, где бы найти себе приключений и желательно на пятую точку. Нашли. Нет, не последовало киношных бросков, воплей нападающих при падении, умолений о пощаде со стороны не слишком здорового на первый взгляд почти дедульки, который осмелился им, молодым и крепким, начать читать морали. Все оказалось куда проще и даже не интересно. Самый старший и наглый попробовал подняться, дабы сказать дедку в лицо неприличные вещи, а если понадобится, прибегнуть к более радикальному воздействию на пенсионера. Но вдруг земля из-под ног как-то выехала вперед, и парень жестко и не очень удачно приземлился на точку, на которую и искал приключений. Второй разделил участь первого, и теперь двое смешно сидели на земле, за спиной бревно, а сверху злополучный дедок, непонятно из каких потемок выруливший. Третий балбес попробовал вскочить неожиданно, но тоже не успел и неуклюже присел рядом с первыми двумя.

– Ребят, я же вас культурно спросил, найдется ли две копейки, а вы хамить взялись. Ну, нет, так бы и сказали. Мне позвонить надо.

Те стали шарить по карманам, не спеша подниматься с конкретно отбитых задних точек.

– Ладно, не ищите, в скорую я так позвоню, а остальных завтра увижу. Вставайте, что сидите-то? Застудитесь.
– Дед, а ты откуда такой, а? Как из сказки, ё, раз-раз и всё… сидим вот.
– Спасибо, хоть сидим, – почесал репу второй.
– Откуда… Из Советского Союза, молодежь, – странно как-то ответил Геннадий Маркович, – спортом занимайтесь. Портвейн вас в плохую сказку уведет.

Геннадий Маркович что-то сообщит об этом случае своей ученице, она же, в свою очередь, выкажет такой прессинг, что тот согласится показать заброшенную старую дачу, где обитал теперь столь близкий сердцу Кристины человек. Но они там никого не обнаружат, Тамара Николаевна как сквозь землю провалилась.

– Не плачь, Кристюша, – попытается ее ласково успокоить тренер. – Хотим мы того или нет, но есть вещи, которые мы можем только созерцать. Даже до нестерпимой боли переживая.

. . .

Тренировочный процесс Ждановой шел полным ходом и продолжал набирать обороты. Кристина сильно изменилась за последний год, она еще более заметно окрепла и повзрослела. На редкость, чрезмерно усердные занятия боевым единоборством не слишком ухудшали ее внешнюю привлекательность или не ухудшали вовсе. Конечно, любому сразу было видно, что эта девушка выглядит не так стандартно, как любая другая: осанка, крепкое развитое тело, отличная фигура и яркая внешность, бросающаяся в глаза. Обычно спортсменки, особенно из таких видов спорта, не всегда отличаются той женской прелестью, к которой привыкла мужская половина: они, профессиональные спортсменки, часто грузные, чрезмерно сильные, их вид несколько непривычен. Но есть и другие, они, несмотря на большие достижения в физической подготовке, остаются очень даже изящными дамами. К ним принадлежала и Кристина Жданова, которой спорт помог стать не только сильной, но, главное, выдержанной и уверенной в себе.

– Салют, Крис! – поздоровался один из спортсменов, появившихся в зале перед началом тренировки.

Девушка в белом кимоно, выражаясь борцовским языком, качала шею. Для непосвященного человека сие упражнение выглядит эксцентрично: человек стоит на собственной голове и, используя ее в качестве центра вращения и опоры, бегает ногами вокруг своей же головы, руки при этом держа сцепленными за спиной. В одну сторону, затем в другую, после на мост, ноги перепрыгивают через голову, и упор вперед, потом опять на мост – и так до того момента, когда лицо, окончательно покрасневшее, не станет пунцовым.

Гибкости Ждановой открыто завидовали все.

– Ой, привет! Извини, не заметила, – остановилась от самоистязаний Кристина.
– Ты на зональных борешься?
– Конечно, я на всех соревнованиях борюсь.
– А не боишься?
– Кого?
– Сама вроде не догадываешься?

Кристина поняла, на кого сейчас намекает этот парень, промолчала и продолжила разминку, пока в зале не появился тренер.

– Не, Крис, тут не отмолчишься. Буева – трактор, всех ломает. Она знает о тебе, говорит, пора с тобой разобраться. Сейчас упорно вес сгоняет, чтобы в твою весовую категорию войти.

Кристина остановила бег ног вокруг головы, приняла более-менее человеческое положение, посмотрела на подтрунивающего спортсмена.

– Слушай, иди, разминайся, что пристал?
– А… то-то, страшно, значит.
– А может, поборемся? Пока Геннадий Маркович не пришел.
– О нет, спасибо. Я еще не размялся.
– Что, страшно, да?

Вокруг послышались издевочные смешки над смельчаком.

Тренировка, как и сотни, если уже не тысячи других, прошла предельно изнурительно и плодотворно. По окончании все взмокшими валялись на татами, приходя в себя. Одна только Жданова пребывала в действии, работая на борцовском мешке.

– Геннадий Маркович!
– Что, Жданова?
– А посмотрите, у меня опять подхват в эту сторону не идет.
– Ну, давай, только быстро.
– Саш, подойди сюда! – позвала Кристина.

Саша тяжело поднялся, поправил куртку кимоно и пояс, подошел. В следующее мгновение он перевернулся в воздухе и громко приземлился на ковер.

– Ну и? – спросил тренер, явно довольный техникой исполнения броска.
– Нормально? – Кристина.
– Нормально. Вот здесь только чуть-чуть не дорабатываешь. Он же сейчас не сопротивляется. А упрется? Он вон какой бык здоровый, не сдвинешь.
– Упрется, я его назад опрокину.
– Но речь-то о подхвате. Качни его сюда, Саш, упрись, вот, смотри, резче сюда, он пошел, и тут ты его ноги и высекаешь. У тебя этот бросок на достойном уровне, зря говорить нечего. Как, Саша, твои ощущения?
– Она очень жестко работает, – признался спортсмен. – Совсем не как девушка.
– Геннадий Маркович, но мне не нравится!
–Что тебе не нравится?
– Вот в другую сторону я уверена, что он улетит, а сюда…
– Ну еще бы, ты ведь левша, моя дорогая, это родная для тебя сторона. Вопрос техники, пойдет и сюда.
– Хорошо, – не отставала Кристина, – Саш, можно еще? Стой… вот я тебя вывела, да?
– Ну да, нормально так, уже на одной ноге еле стою.
– А теперь подсядь… погоди, я бросаю, а ты подсядь.

Александр так и сделал, бросок у Ждановой не получился, зато сама она попала в крайне сложную для дальнейшей борьбы ситуацию – как говорят борцы, отдала спину. И, как результат, Саша обратным прогибом через мост, не слишком усердствуя, отправил ее в полет, слава богу, не на асфальте.

– Молодец! – похвалил тренер. – Аккуратно, мягко и очень технично.

Кристина поднялась, снова вцепилась в Александра, но уже из другой стойки, из которой ей, левше, было намного удобнее.

– Саш, я бросаю, а ты изо всех сил упираешься, понял?
– О-ой…

Картина вышла незавидная. Александр уперся как мог, только было поздно. Молниеносность входа на бросок поразительна, резкость движения корпуса Ждановой почти незаметная, энергетика броска зашкаливала. Он громко приземлился, а поднимался уже тяжело. От души Жданова приложила парня о татами.

– Поддавался? – спросила девушка.
– А иди ты!.. Извините, Геннадий Маркович, не хотел, да больно уж… больновато. Как об асфальт размазала.

Наставник чуть качнул головой – жест, равнозначный оценке: «Лихо, ничего не скажешь!», и занял место пострадавшего спортсмена.

– Ну-ка, давай то же самое, Кристюша.

Тренер позволил взять на себе надежный захват, вывести себя из равновесия, и… и ничего не получилось. Ни первый раз, ни двадцатый. Стоял Геннадий Маркович как вкопанный, будто железобетонный столб, а атакующая дзюдоистка то и дело сама падала.

– Саша, ты не дорабатываешь корпусом. Не контришь вовремя. А когда она уже здесь… давай, Кристюш… вот видишь? Все, поздно, ее нога уже высекает мои. А высекает эта девица действительно очень жестко и очень быстро. Так что не спи, иначе…

Воспользовавшись моментом, Кристина все же захотела бросить и тренера – дерзости в ней всегда хватало. И, скорее всего, будь на месте Геннадия Марковича любой другой, улетел бы, что не стало б позорным, ведь он сильно поддался. Но Геннадий Маркович, когда его обе ноги были высечены Ждановой, вместо падения ушел, как говорят борцы, через мост, будто гуттаперчевый, и как ни в чем не бывало, уже в следующую секунду стоял там, где и стоял до этого, с улыбкой глядя на своих учеников.

– Вот это да!.. Я тоже так хочу! – восхищалась Жданова.
– Будешь. Ребят, все будете уметь то, что хотите. И никогда наоборот! Желание и труд! Труд и желание! И то, и другое должно гореть в вас!
– Геннадий Маркович, а можно спросить? – поинтересовался кто-то из глазевших спортсменов.
– Давай!
– А почему вы здесь?
– В каком смысле?
– Ну, вы знаете в каком.
– А, вон вы о чем, молодежь!
– У вас такое прошлое, такие чемпионы были, а вы… тут, с нами.

Наставник усмехнулся и отшутился: так сложилось, есть люди уступчивые, настоящие дзюдоисты, а есть как он, уступать могут только в схватке на татами, и то ненадолго, а в жизни всегда идут напролом.

– Геннадий Маркович!

И так постоянно: Геннадий Маркович, Геннадий Маркович, со всех сторон Геннадий Маркович, который сердился, но внутренне был по-настоящему счастлив, видя, как его слушают, ему стараются подражать и берут самое лучшее человеческое, даже то, чего в нем, возможно, в реальности и нет. Но благодарные воспитанники всегда дорисовывают те рыцарские качества, которые хотят видеть в своем единственном и неповторимом тренере. А Геннадий Маркович действительно был неповторим.

– Ну что тебе еще, Жданова? Вы мне уйти домой сегодня дадите?
– А почему тренировки на час сдвинули?
– Теперь здесь другая группа занимается. Ушу.
– Ча-во?..
– Не ча-во, а великая китайская борьба. Шутить не рекомендую.
– Что, лучше, чем дзюдо или самбо?
– Вы опять за старое? Хотя я и сам, признаться, иногда улыбку сдерживаю, как-то родная борьба мне ближе. Но все равно, ребята, в сотый раз вам говорю, не борьба красит спортсмена или мастера, а наоборот.
– А здесь мастера занимаются?
– Что-то пока не очень похоже. Но они же только начинают.
– Надо посмотреть.
– Я тебе посмотрю, самурайка!
– Я только посмотрю, Геннадий Маркович, я только посмотрю!
– Я тебе!.. Все, расходимся!

Но Кристина, давно имевшая репутацию авантюристки, посмотрела в один из следующих дней так, как она себе представляла смысл этого слова. Они, Жданова и несколько других спортсменов в белых кимоно, скромно устроились на лавочке, наблюдая тренировку молодых воинов ушу, недоумевая относительно их необычных движений – танец, что ли, такой.

Представители китайской борьбы, с недавних пор арендовавшие зал для тренировок, выглядели действительно немного странно, к тому же, еще и заносчиво: они такие уникальные, знают секретные смертельные приемы, а все остальные, самбисты там, боксеры и прочие – так, второй сорт.

В те времена еще не набрали мировую популярность бои без правил, на которых как раз боксеры и борцы и разнесут всех остальных в пух и прах, кстати, без всяких правил. Сейчас же, на закате советской эпохи, молодежь горела экзотикой: Брюсом Ли, Чаком Норрисом и прочими легендарными актерами кино. Но еще более легендарные месива в клетках и разноугольниках по всему миру, эра которых вскоре разразится во всей красе боевых прикладных единоборств, быстро вобьют клин между кино и реальностью, навсегда развенчав бесконечные мифы о секретных техниках, познав которые можно с легкостью раскидать пару-тройку, а то и десяток обученных противников.

Но мальчики из сегодняшнего ушу пока пребывали в счастливом неведении, свысока поглядывая на спортсменов в белых кимоно, которым они снисходительно разрешили понаблюдать за тренировкой.

– Запомните! – читал нравоучения их «незаурядный учитель», облаченный в старинные китайские наряды. – Бокс – для глупых, карате – для умных, а ушу – для мудрых!

Жданова громко хихикнула, за ней и другие спортсмены.

Тренер по ушу обернулся, спросил, что за смешочки еще тут.

– Извините, мне просто стало интересно, мы, из самбо и дзюдо, дураки или умные?
– Девушка, еще раз будете нас отвлекать, удалю из зала.
– Вообще-то это наш зал! – возмутилась Кристина, ее сразу же пихнул в бок кто-то из своих: помалкивай, уж очень интересно, что дальше будет. – Ну ладно, извиняюсь.
– То-то. Так, продолжаем. Сначала отрабатываем движение сюда!.. Это засекреченный удар тыльных сторон ладоней. Он смертельный!

Кристина не выдержала и хихикнула снова, подумав, что да, никогда она не отличалась сдержанностью, зато дерзить всегда умела на ура.

– Танька! – не могла сидеть на месте Жданова.
– Чего ты?
– Я что-то не пойму, они что, балет сейчас отрабатывают?
– Это секретные техники.
– А!.. – Жданова сделала соответствующее наиглупейшее выражение лица. – Ого! Вот это да, прямо ушу-укушу.
– Крис, успокойся, дай посмотреть, вдруг они действительно вот так возьмут, ладонь положат – и ты труп сразу. А мы тут годами бошки расшибаем.
– А это чего было? Ему что, удобно так на одной ноге стоять? Мне двух для равновесия не хватает, а он… петух, что ли?
– Крис, ты с такими словами поосторожнее, – сумничал кто-то и ребят.
– Да отстань, не видишь, я смертельные удары запоминаю! – ерзала на месте Жданова.

Тренировка ушуистов наконец закончилась, ее участники расходились с видом великих мастеров, которые за сегодняшние полтора часа получили очередную порцию секретных убийственных знаний.

– Нравится, девчонки? – высокомерно бросил один из ушуистов, важно проследовав мимо.
– Да, очень! – словно ждала Кристина. – Только ничего не понятно.
– А это не для средних умов!
– Для дураков, что ли? – резко начала заводиться Жданова, ее друзья напряглись, норов этой тигрицы им всем известен.
– Слушай, а ты что, самая умная тут? Самбистка, да?

Что ж, в жизни Кристины Александровны случится еще очень много острых моментов, о которых она даже вспоминать не станет. Равно как и об этом, в пору неуемной молодости, когда бедный уку-шуист после череды издевок оказался припечатанным в пол так, что в один миг разочаровался в секретных техниках и наглых девках заодно. А для нее это даже не столкновение – так, слегка потрепала птенца-юнца та, которая привыкла не на сказки надеяться, а только на свои реальные возможности, труд и огромное усердие. А парни уже на следующий день до начала тренировки примутся с хохотом рассказывать всей группе, что случилось:
– Нет, вы поняли, да? Наша Крис приложила этого ушуиста так, я думал, у него все кости рассыпались. А Танька берет ее под руку и важно заявляет: «Пойдем отсюда, Кристин. Отдыхайте, мальчики!»

И все рассмеялись, оставаясь гордыми за свои усилия и успехи.

. . .

Приближался открытый чемпионат Хабаровского края, заметно начал нервничать Геннадий Маркович.

– Что, Маркыч? – спрашивали его коллеги. – Переживаешь за свою златовласую?
– Переживаю, – признавался тот.

Не могла нравиться наставнику, сполна познавшему все стороны борьбы, в том числе и коварные, предстоящая схватка, которая и была сейчас центром всеобщего спортивного внимания.

Буева. Грозная Буева встала на пути его выкормыша. Она не борец, и уж точно не спортсмен. Валентина – обычная грязная баба, обладающая недюжинной физической силой и прекрасно владеющая приемами борьбы, особенно подлыми. И почему ее только допускают до этих соревнований, куда смотрит спорткомитет? Пожалуйста, сейчас пошла мода на рукопашные бои, пусть идет туда и там состязается с военными и милиционерами. Но была уже там Валентина, посмеялась над местными новоявленными мастерами так же, как недавно Жданова над ушуистами. Спортивное-то оно спортивное, это дзюдо и самбо, да уж слишком реалистичное в жестких столкновениях. Вот и осталась костоломша, уже несколько лет носящая эту кличку, в мире спортивной борьбы, желая пока не отдавать пальму первенства, на которую последние годы и претендовать кто-либо боялся. А сама Буева только сокрушалась, какой идиот запретил схватки между парнями и девушками. Кто не хочет, боится – пожалуйста, дергайте дальше косы так называемых дзюдоисток и визжите от радости за мнимую победу. А если она, мощная Буева, желает сойтись по-настоящему, да не с косатой девкой, а с приличным здоровяком, почему у нее нет такой возможности? На тренировках она ведь уже давно только с самыми крепкими парнями занимается, а соревнования чем хуже?

Но вот пришло время, и созрел достойный соперник, да еще тем паче – соперница. Да, Жданова заметно уступала в мощи, силе, опыте, но стала настолько техничной, что могла и поспорить за первенство. К тому же, эта светловолосая дерзкая девчонка была слишком находчивая, выходила из самых патовых ситуаций совершенно непредсказуемо. Чем не конкурентка Валентине?

Буева жаждала встретиться с ней на ковре. А Жданова, в свою очередь, даже не скрывала сама перед собой, что боялась. Это естественная боязнь спортсмена пострадать в столкновении с подлым противником, как правило, исчезающая сразу после начала схватки, так как борцам становится не до страхов. У одних задача – во что бы то ни стало победить, у других – дожить до конца поединка, и желательно с наименьшим позором.

Все предварительные схватки, обеспечивающие выход в полуфинал и финал, Жданова прошла без проблем, с легкостью расправляясь с соперницами. Были, правда, две сильные дзюдоистки, но они достаточно легко попались на неожиданные ловушки. Кристина наслаждалась своей техникой и полным превосходством, ей нравилось, что зрительские трибуны, заполненные на три четверти, любуются ею, как когда-то такие же зрители любовались ее безупречным умением очень быстро и красиво плавать. Она побеждала и каждый раз под аплодисменты прыгала от радости, обнималась с тренером, пожимала руки разочарованным и поверженным соперницам, подбадривала их, едва ли не предлагая дружбу.

И совершенно иначе на соседнем ковре выглядела Валентина Буева. Она всегда носила синее кимоно и никогда не надевала на соревнования чистое, в отличие от ее предстоящей конкурентки. Пусть все видят затертую и годами пропитанную потом, в пятнах от кровоподтеков ткань. Ее соперницы, все без исключения, боялись бороться, потому боролись чаще условно, лишь бы побыстрее все закончилось. Одна довольно сильная и смелая спортсменка не испугалась, в результате получила травму. Сделала это Буева умышленно и очень изощренно, чтобы с судейской стороны и не подкопаться – случайность, никто ни в чем не виноват. Очередная соперница за выход в полуфинал, видя малоприятную картину, разумно отказалась от поединка, сетуя, что это не спорт.

В последней схватке за участие в финале Жданова, находясь на пике куража, устроила шоу, которое очень понравилось публике. Она делала вид, что полностью проиграла, отдавая руку на болевой, а после с легкостью выворачивалась. Или могла остаться на удержании, а когда счет судьи подходил к концу и вот сейчас ей будет засчитано поражение, Жданова, как ни в чем не бывало, смотрела на друзей-спортсменов, болеющих за нее рядом с татами, и если те кивали, мол, все, остались считанные секунды, внезапно брала верх, будто никто ее так плотно и не держал на лопатках. Нагоняй за эти выходки Кристина получит от тренера нешуточный.

– Запомни, дурёха, ни борьба, ни жизнь тебе этого не простят! Взлетишь как звездочка, а упадешь с позором! Нельзя так относиться к соперникам, ты не эта!..
– Извините, Геннадий Маркович! Я!..
– Я, я!..

Некоторые зрители, хохоча, как в цирке, спрашивали друг друга: а она всегда такая жизнерадостная? Другие отвечали, что сейчас в финале ей вон та здоровячка кураж собьет раз и навсегда.

Жданова вроде как и не видела Буеву, хотя, конечно, это не так. Валентина же, напротив, злобного взгляда со спортсменки в белом кимоно не сводила. Бесило ее то, что вся любовь зала достается не ей, а этой Белоснежке-выскочке. Но ничего, недолго ей осталось прыгать от радости побед.

– Жданова! – позвал Кристину тренер в короткий перерыв, пока судьи что-то отмечали в своих бумажках, а зал готовили к финальным схваткам всех весовых категорий. Но зрителей, разумеется, интересовал только один-единственный поединок.
– Я здесь, Геннадий Маркович!
– Пойдем со мной.

В тренерской он признался:
– Мне жаль, девочка, что ты сегодня никому не проиграла.
– Что?.. Как?..
– Я не хочу, чтобы ты с ней боролась. Специально даже от участия в судейской комиссии отказался.
– Но почему? Из-за этой?
– Да. Кристюша. Она не спортсменка, а ее тренер, поганец эдакий, не наставник! Ни тому, ни другому не место в спорте.

Кристина, подумав, уверенно заявила:

– Геннадий Маркович, я не откажусь от схватки.
– Я знаю. Мог бы запретить – запретил бы. Но, может, все-таки, откажемся, бог бы с ней, с гордыней этой?
– Нет.
– Ишь ты, глазки-то какие исподлобья, как обиженный ребенок, губки надула. Кстати, смотрю, это стало твоей традицией – надевать новое кимоно перед финалом.
– Это ваш подарок.
– Как в пору пришелся. Будто по тебе и сшит.
– Я хорошо выгляжу в этом кимоно, правда?
– Неотразима, Кристюша.

В тренерской появились другие тренера, они все подбадривали Кристину, говоря:
– Ты в одном шаге от победы, Жданова! Держись!
– Будь осторожна с ней, берегись ее захвата за пояс, он у нее мертвый, и все будет хорошо!
– В партер с ней не вались – задавит сразу. Она твои фокусы уже изучила. А в остальном ничего, шансы есть! Успехов, Жданова!

Кристина поблагодарила, а ее тренер попросил всех выйти, извиняясь перед коллегами. Те без всяких возражений удалились, оставляя наставника и его любимицу наедине перед серьезным испытанием.

– Кристюша, а зачем тебе борьба? Дальше зачем? Ты уже много добилась, может, еще какой спорт освоишь?
– Какой, Геннадий Маркович? Не хочу я больше никакой спорт, только борьба!
– Лыжи, к примеру.
– Ага! И буду каждый раз с собой лыжную палку таскать.
– Какую еще палку ты таскать собралась?
– Лыжную. Она тоже острая. Если что, в глотку ее кому-нибудь зазвездю!
– Я тебе зазвездю!.. Так, всё, в сторону нюни, с тобой и так все давно понятно, теперь к делу.
– Ну наконец-то!
– Разговорчики!
– Молчу, Геннадий Маркович, молчу!

Он принял предельно серьезный вид, ученица поступила так же. Чем быстрее утекало время и приближалась опасная схватка, тем меньше у Кристины оставалось желания для острот.

– Она тоже левша, хоть и не такая яркая. Здесь у тебя плюсов нет, Кристюша.
– Поняла.
– Она сильнее тебя, нельзя с ней в лоб сходиться, только уворачиваться.
– Поняла, Геннадий Маркович.
– Захват за пояс у нее действительно смертельный. Отдала захват, думай только об одном, как получше подстраховаться при падении, чтобы не расшибла.
– Хорошо.

Лицо Кристины было предельно собранным, все наставления тренера она впитывала сейчас так, как никогда раньше ничего не впитывала. Ей предстоял не спортивный поединок, а схватка за выживание, и Кристина это очень хорошо сейчас понимала.

– Постоянно меняй стойки. Не держи подолгу ногу впереди. Попадешь под ее ударную, она делает вид подножки, а сама очень жестко бьет в голень. Видела, как девчонки корчились?
– Видела. Не буду.
– Как только она решила, как будет атаковать, она заметно подсаживается, низко подсаживается. Сразу рви дистанцию. У тебя превосходство в скорости, это пока единственный плюс, который мы имеем.
– Поняла.
– На скорости сложно выиграть в нашем случае, но можно не проиграть. Поверь, ничья будет выглядеть самой что ни на есть убедительной победой, никому еще не удавалось.
– Нет. Мне нужна победа. И только.

Перед выходом Геннадий Маркович, как и полагается, подбодрил спортсменку, убеждая, что удача ей светит, надо быть только очень внимательной и ничего не бояться.

– Знаешь, Кристюша, я так глупо однажды проиграл.
– Вы?.. – крайне удивилась Кристина, словно это за гранью реальности, чтобы ее тренер мог кому-то когда-то проиграть.
– О-о! Я много проигрывал – не сосчитать!
– Не верю. Кому?
– Есть такой самбист-дзюдоист, очень достойный! С того года по восьмидесятый пять раз чемпионат Союза выигрывал. Да я ж тебе рассказывал, разве нет?
– Погорелов?
– Именно он! Мы в разных весах обычно работали, а тут он набрал, я, как назло, сбросил, и мы сошлись в финале. Вот тогда я понял, что такое потерять бдительность буквально на треть секунды. Евгений Алексеевич как тут и был.
– А где он сейчас?
– Очень далеко отсюда. На Волге. Офицер милиции. Вроде бы в тамошней Следственной школе преподает. Мы пару раз еще пересекались, но бороться больше не доводилось.
– Жалеете?
– Нет. Жалею, что руку ему пожать больше не довелось, посоветоваться не получалось. Он на службе, а я вот таких, как ты, сорванцов растил.

За несколько минут до выхода на ковер Кристина спустилась вниз, где располагались санузлы. К счастью, здесь сейчас никого не было, она умылась и посмотрелась в старое зеркало.

– Черт, страшно-то как! – скорее смеялась она собственному изображению. – Так, надо настроиться и победить! И что все так боятся эту Буеву?

Буря эмоций ее сейчас переполняла и вырывалась яростно наружу.

В свете зала под возгласы зрителей были объявлены две претендентки на золото в финальном поединке.

Кристина Жданова взошла на ковер будто бы бесшумно, осторожно, прошелестев белым кимоно. Параллельно с ней вдоль татами двигался тренер. Ее взгляд сконцентрирован, но в то же время она никого и ничего не видела, смотрела как бы сквозь объекты и события. Но один объект, напротив, пронзить взглядом не удавалось, внимание приковалось, по всем тренированным мышцам пробежал мороз, наступило предельное внутреннее напряжение.

На противоположной стороне красного квадрата борцовского настила с высокомерным видом стояла Буева, наблюдавшая выход «чистоплюйки». Синее кимоно с непросохшими пятнами пота на спине было небрежно заправлено, ее взгляд демонстрировал: «Ну и на кого ты рыпаешься?»

Томительное ожидание и…
– Хаджимэ! – скомандовал судья по-японски, и все вокруг закрутилось.

Крики, свист, возгласы подсказок со всех сторон, орущие во все горло спортсмены, расположившиеся по периметру, себя не помнящие тренеры возле татами, – ничего этого Жданова не видела и не слышала, все слилось в единый гул. Для нее сейчас была только одна цель, мишень – сильная и жестокая, которую во что бы то ни стало нужно победить.

Впервые в сознании Кристины проявилось что-то от робота, машины, в критические ситуации вдруг начинающей четко и очень быстро крутить словно одну и ту же заевшую пластинку, те бесценные советы, которые давал ей тренер перед схваткой.

Буева сразу пошла напролом. Жданова уходила на скорости, не сходясь с ней, опасаясь, что та задавит.

Шум трибун. Всеобщее волнение.

Буева сделала несколько безуспешных попыток захватить пояс, что было бы мгновенным крахом для Ждановой, но не успела, соперница резко отреагировала.

Волнение на трибунах нарастало.

Спортсменка в синем кимоно прицелилась под видом передней подножки на жестокий удар стопой в голень. Жданова опять среагировала и ногу убрала из-под удара, начала постоянно менять стойки.

С трибун захлопали. Превосходство в скорости белой спортсменки очевидно, но только это пока единственное превосходство.

В какой-то момент Буева подсела, словно ощетинившаяся тигрица перед броском, а когда бросилась, Жданова ушла на вращении. Еще подсад и снова бросок, но спортсменка в белом кимоно уходит в кувырок, срезая встречно угол атаки.

– Умница, – боялся сглазить Геннадий Маркович, наблюдая, как четко выполняются все его предостережения, – не надо, не вяжись. Не вяжись!

Теперь можно было и предупреждение за пассивную борьбу получить, но тренера сейчас это не интересовало, он мечтал только о том, чтобы побыстрее истекло время поединка. Прекрасно видя злобный взгляд Буевой, которой пока никак не удавалось реализовать то, на что она настроилась, он понимал, что напор только усилится, запас технический есть, а вот его любимица уже выкладывается на пределе своих возможностей.

Едва судья на ковре хотел объявить первое предупреждение за уклонение от борьбы спортсменке в белом кимоно, как та вдруг так внезапно атаковала, что зал сразу же замер. Захват, обманка, еще захват за отворот, взят пояс, вход на бросок – неудача, мгновенный переход на серию других атакующих попыток, Буева качнулась, но устояла.

Обозлившись, она сильно ударила ногой в голень. Жданова, стиснув зубы, стерпела, а после судейского предупреждения, уже синей спортсменке, открыто ответила тем же.

В этот момент Валентина Буева подумала, что вот вам и Белоснежка, ножки-то у которой лупят, будто ломом. Да, такого позора ей переживать еще не доводилось, и она рванула на все свои злобные возможности. Завязалась не борьба, а рубка.

– Нет-нет! Не вяжись! Уходи! Рви захват! – теперь уже надрывался наставник, стараясь перекричать и возгласы наблюдавших поединок спортсменов, и тренера той стороны, и общий гул трибун.

Резкая боль в ключице, куда только что незаметно вонзился локоть Буевой, еще одна невидимая гнусность и снова боль – начинал ощущаться черный арсенал этой спортсменки. Кристину повело, и она уже летит через спину своей соперницы.

Непонятно, каким чудом ей удалось приземлиться не плашмя на спину, а на бок, потому пока лишь проиграла «Вазари» – полпобеды.

Борьба продолжилась в партере. Буева атаковала нещадно: рычаг локтя – Жданова выворачивается, три подряд попытки удушения с очередной подлостью – и снова спортсменка в белом кимоно высвобождается.

Геннадий Маркович заметил, что Кристина, казалось бы, терпящая полное фиаско и погром, все видит и ждет момента, хотя ее сейчас треплют хуже, чем самую ненужную тряпичную куклу.

И вот – момент.

Жданова извернулась совершенно в неожиданном направлении, ушла прогибом через мост и оседлала сверху, намертво взяв захват на удушение. Рывок всем корпусом – и захват усилен, Буева краснеет невероятно, но терпит, жмется вниз, вытягивая атакующую спортсменку на плотное сближение. Еще чуть-чуть, и удушение начнет действовать, буквально еще секунда-две – и победа.

Но, опять-таки, будто бы ненароком, Буева, почувствовав на затылке тяжелое дыхание Ждановой, резко дает головой назад и наносит удар в лицо, короткий, но очень жесткий, хорошо отработанный – случайно так не происходит.

Судья поднял их в стойку, вынес очередное предупреждение, но всем сейчас было безразлично, только бы не остановили схватку. Парни смотрели и качали головами, так жестоко не борются даже они.

– Нет, нет! – выкрикнула Кристина подбежавшему тренеру, желающему все прекратить. – Остановите – уйду от вас! Навсегда!
– Зубы целы?
– Да! – терпела Кристина.

Команда «начали», и разъяренная Буева сразу же рванулась вперед. Никаких разведок, подготовок, атака за атакой, подлость за подлостью. Судьи только и смотрели друг на друга – останавливаем, нет?

Но Жданова держалась, и ей было что противопоставить. Было!

Неужели устоит? Ничего другого в голове каждого сейчас не мелькало. А может, еще и?..

Снова тугая сцепка, неистовые рывки с обеих сторон, и до конца схватки оставалось не так уж и много. Спортсменка в белом кимоно, вся избитая и истрепанная, держалась на честном слове, поражая всех стойкостью.

– Крис! Крис! Крис! – начали скандировать зрители, повскакавшие со своих мест и прыгающие от переизбытка чувств.

И вот он, долгожданный момент!

Кристина видит брешь в обороне врага – о соперничестве речь уже не шла, – она выставляет ногу для ловушки, та бросается, но ее встречает молниеносный подворот и выход на бросок… синяя туша качнулась, теряет равновесие, и…

– Всё! Взяла! Рви! Давай! – почти не сомневаясь в победе, кричал во все горло Геннадий Маркович, понимая, что из такого захвата у его любимицы уже никто не уйдет.

Всё вмиг замерло. Зал стих в томительном секундном ожидании. Вот-вот должна Буева взмыть в воздух и затем разбиться о ковер.

Но что-то мешало спортсменке в белом кимоно. Они обе замерли будто неживые, словно кинокамеру кто-то остановил.

Присев ниже, Жданова с невероятной силой рванула соперницу на себя, сдирая кожу на пальцах о грубое кимоно, и вот… почти… она уже видела под собой, как ступни Буевой начинают отрываться от ковра.

– Давай! – трубили зрители.

Но неожиданная и нестерпимая боль пронзила спину Кристины. Она, едва не теряя сознание, ослабляя тягу, затем хват, начала опускаться на татами.

Это был сжатый кулак соперницы, коварно и незаметно упертый в позвоночник юной спортсменке, которая находилась в шаге от своего звездного часа.

Дальше не удивительно. Не чувствуя ни себя, ни своего тела, Жданова лишь каким-то чудом продолжала обороняться в партере, как могла, защищаясь от шквала атак. Вскоре захват на ее шее был взят намертво, и собственная же куртка теперь душила нещадно.

Настало время хлопать рукой, показывая капитуляцию.

Но спортсменка в белом кимоно и не собиралась капитулировать. Она теряла сознание.

Схватка была остановлена судьями за три секунды до конца всего поединка. Жданова не сдалась, но и подняться с ковра сама не смогла.

Что было в следующие минуты, Кристина помнила с трудом. Подбежавшие врачи, тренер, хлеставший ее по щекам, рот, залитый кровью от разбитых губ, не без помощи бесчестной соперницы, и свет ламп на потолке, которые еще долго кружили перед глазами.

– Слышь, подруга, – скажет Буева, стоя на верхней ступени пьедестала для награждения, – а ты, я смотрю, ничего. Конкретная шпала.
– Это ты шпала, – оскалилась Жданова со второй ступени, едва справляясь с желанием рухнуть на месте.
– Нет, я в натуре говорю. Пока еще ни одному щеглу не удавалось так держаться. Но ты не расслабляйся. Жить хочешь – со мной больше не сходись. Здесь я царствую. Можем, кстати, познакомиться поближе. Я тут подумала, ну ее куда подальше, эту сборную, дела другие есть. Сейчас фарца, шмотье, «зелень» – вот где золото! Будешь через годик на новенькой «восьмерке» рассекать по ресторанам. Ну а если нет, то знай: на ковре я тебя сотру, поняла?

Кристина взглянула в неприятное лицо соперницы, предлагающей ей своеобразную дружбу, и ответила практически не думая, тем, что на душе лежало.

– В следующий раз ты даже уползти отсюда не сможешь, поняла? Или я здесь сдохну!
– Ну, значит, сдохнешь, – наигранно равнодушно ответила Буева.

На этом первенстве Кристине Александровне Ждановой было присвоено звание кандидата в мастера спорта. И хотя она была только второй, все аплодировали именно ей, тем самым еще сильнее раздражая главную медалистку в синем грязном кимоно.

С одной стороны, Кристина была довольна, да и тренер ликовал. Но с другой, оба понимали, что основная дуэль еще впереди. И только теперь светловолосой спортсменке стало не по себе, когда она ощутила, чем все могло закончиться. Травм боятся все, забывают о них разве что в пылу баталий.

. . .

Вот и дождалась Кристина желанного момента, когда группа спортсменов едет в летний спортивный лагерь на Черном море. Как раз к началу лета она восстановилась от последствий баталий, зализала раны. И не меньшую радость доставляло то, что долго не придется видеть ненавистные стены интерната и лица, давно вызывающие тошнотворный эффект. Молодая спортсменка, известная теперь на весь край, и думать не желала, что нужно будет вернуться, главное – впереди море, лето и спорт, спорт, спорт. И Геннадий Маркович рядом! Ну разве это не счастье?

Незадолго до отъезда в группе снова объявилась Маша, сказала, что теннис ей надоел, и просила тренера взять ее обратно. Тот, конечно же, принял, но настоятельно порекомендовал никогда больше со Ждановой не бороться. Хочет – пожалуйста, может поработать с ней над техникой, но только не бороться.

Когда Мария, повзрослевшая, похорошевшая, вошла в зал, ступила на край татами, поклонилась, как и полагается борцу дзюдо, ее что-то взволновало. Она поправила кимоно, подошла к спортсменам, поздоровалась, те ответили взаимностью и были рады видеть старую знакомую. Парни сделали Маше комплименты, вводя в краску.

– А где?..
– Жданова? Она наверху, сейчас придет.

Через минуту взаимных веселых шуток Маша обернулась и вдруг замерла.

К ней приближалась…
Да нет же, разве это Кристинка?

Не узнать! В ее походке грация и мощь, она будто не шла, а надвигалась, в глазах не те детские искорки, а выверенный взор, повзрослела – не то слово. Возмужала, да так, что и не признать.

– Машка, я так рада тебя видеть, – как-то холодно или настороженно произнесла Кристина.
– Ой, я тебя и… – почему-то Маша побоялась назвать Кристину по имени, как если бы подошла не подруга, а кто-то иной, намного выше, значимее, с кем рядом и стоять как-то неловко.
– Решила вернуться?
– Да… вот, хочу опять бороться. Но только для себя, только для себя!

Кристина улыбнулась, во взгляде мелькнула искорка вины.
– Это здорово.
– А ты, я уже наслышана, стала настоящей чемпионкой. О тебе только все и говорят.
– Перестань. Это так, слухи.
– Ничего себе слухи! Я видела Буеву. На нее даже смотреть страшно, не то чтобы…
– Не хочу о ней слышать.
– Извини.
– Ничего. Ну, пойдем поработаем?
– О нет, мне… гм…
– Разминаться. Страховку поотрабатываем. Помнишь, как ты меня учила?
– Даже не верится, что я чему-то тебя учила.
– А я помню. Ну идем?
– Пойдем, – неуверенно ответила Маша.

Подруги снова стали подругами. Кристине очень не хватало Марии, доброй, тихой, осторожной, а Маше было так приятно, что у нее такая сильная и известная на весь край подруга, совершенно ни на кого не похожая.

– Кристин, не могу поверить, что это ты, – призналась Маша, вставая с ковра.

Ощущения Марии понять можно тем, кто знает, как борцы самбисты или дзюдоисты отрабатывают в паре страховку при падении. Один дает руку, будто для рукопожатия, а другой, взяв эту руку, уходит во вращение головой вперед вокруг уже собственной руки, крепко сцепившись с партнером. Делая полный оборот в воздухе, спортсмен приземляется на бок, ударяя свободной рукой и ногами о ковер, гася инерцию падения. Когда раньше они делали то же самое, то Кристина была обычной крепенькой спортсменкой, ее хват вполне нормальный, уверенный, она неплохо держалась на ногах и хорошо подрабатывала своей рукой, помогая вращению партнера. Но теперь же, едва Маша сделала первый оборот и приземлилась, вставая, она смотрела на Жданову, как будто это была и не Жданова вовсе, а железный столб в белоснежном кимоно. При этом, в отличие от других профессиональных девушек-борцов, она не выглядела сбитой, плотной или грузной. Нет, напротив, стройная, достаточно высокая, но вид был обманчив, под одеждой скрывалась великолепно развитая, как говорят представители боевых единоборств, рабочая мускулатура. У Маши сложилось ощущение, что даже если бы сейчас на руке Кристины повисло их пятеро и больше, этот изящный ломик в кимоно и с места бы не сдвинулся.

– Вот это ты выросла, Кристин!
– Я стараюсь, Маш. И Геннадий Маркович.
– И зачем я тогда бросила?
– Так давай продолжим.
– Ты извини, но бороться я с тобой не буду.
– А со мной давно уже только парни борются.
– Кристин, да вижу, как и те боятся! – засмеялась Маша. – Они, наверное, так, лишь бы время потянуть и немного полетать, да?
– А я их то ущипну, то еще какую-нибудь пакость сделаю! – приняла настрой Кристина. – Ой, они сразу так заводятся! Как дети!
– И потом начинают бороться?
– Ага. Пытаются доказать, что они сильнее.
– Получается?

Жданова пожала плечами, и обе девушки, наконец-то, окончательно сойдясь, рассмеялись.

День отъезда.

На вокзале спортсменов провожали родители, на что Жданова уже давно не обращала внимание. Так, кольнет иногда что-то внутри и сразу отпустит. А если не отпускает, так она стиснет зубы, прикусит посильнее язык, чтобы реально больно стало, и забывается о всяких там жизненных глупостях – язык ведь теперь болит.

Машу провожала мама – женщина достаточно молодая и очень приятная. Когда они подошли, мама Марии тоже не сразу признала Кристину, которую не раз видела прежде. А когда узнала, ей вдруг стало неловко. Вроде бы они и одногодки с ее дочерью, только Маша выглядела еще чуть ли не ребенком, скорее зрелым подростком, нежели девушкой в полном развитии. Кристина же, напротив, будто бы старше на несколько лет – осанка, телосложение, походка, манера себя держать, уверенность, наконец. И взгляд. Совсем не девичий.

Мама Марии тепло поздоровалась с Кристиной, сказала ей несколько искренних комплиментов и попросила присматривать за этим домашним балованным чудом.

– Маша, я категорически запрещаю тебе выходить за пределы лагеря, поняла?
– Да, мама, конечно, поняла.
– От Кристиночки ни на шаг! Держитесь всегда вместе!
– Хорошо, мам. Ну все, уже заходить надо.

Машина мама тепло обняла их обеих, сначала дочь, затем ее подругу, не выдержав, усмехнулась – тиски, а не объятия, хоть та и не старалась давить.

Маша вошла в тамбур, родители твердили последние наставления своим чадам, Геннадий Маркович и еще двое сопровождающих взрослых внимательно следили, чтобы никто не затерялся. За Машей в тамбур вошла Кристина, за ней последним тренер.

– Все? – спросила проводница и заперла дверь.

– Идем, Кристюша.
– Я постою здесь немного, можно, Геннадий Маркович?
– Ну постой.

Она стояла и смотрела через голову проводницы в окно, пока поезд еще не отъехал, не понимая, почему Машина мама не бежит, как все, искать своего ребенка в окошках вагона, а тоже смотрит сейчас именно на нее, на Кристину, и что-то есть удивительное и очень близкое в ее взгляде.

Поезд медленно тронулся, Машина мама шла рядом с дверью и смотрела на Кристину. Кристина – на нее своими неподвижными глазами.

– Что, не успели отъехать, а ты уже по мамочке соскучилась? – подбадривая, спросила проводница.
– Да, – тихо ответила Кристина, – очень соскучилась, – и отвернулась.

А Машина мама, как только поезд немного прибавил хода, исчезла, за окошком минул перрон – и никого. Как и в жизни, слишком много такого «никого».

Пройдя внутрь шумного от молодежи плацкартного вагона, Кристина присела на первое попавшееся боковое место и стала пристально смотреть в окно.

– Что случилось, Кристюша? – тихо спросил Геннадий Маркович, которого она заметила боковым зрением, но виду не показала. Тренер осторожно пересадил кого-то с места напротив и тихо цикнул другому, чтобы даже внимания на него сейчас не обращали. Все всё видели и не видели.

– Кристина!

Она обернула на пару секунд к нему лицо, затем быстро отвернулась обратно. Тренер заметил слезы и положил свою ладонь поверх руки Кристины.

– Я видел. Видел, как вы смотрели друг на друга.

А через некоторое время взаимного молчания так же тихо добавил:
– Но у тебя есть…

Нет, ничего он добавить так и не смог, такое девушкам вот так вдруг не говорят, а ученицам особенно. И именно поэтому Кристина смотрела на него сейчас преданно и благодарно, не стесняясь заметной мокроты своих глаз, также не находя слов и не извлекая своей укрытой женской руки под надежной мужской.

– Геннадий Маркович, вы говорили, что вам больно, потому что вы потеряли родину.
– ?..
– Мне стыдно признаваться, но я не могу понять, как это? Как теряется родина, дом?
– Кристюша, ты не можешь этого понять, потому что ни того, ни другого у тебя никогда и не было. Прости, милая, что говорю тебе это вот так прямо и… наверно, больно. Да?
– Есть немного… Я найду ее.

Наставник сразу понял, кого она имеет в виду и кого собралась разыскать. Точно не родину.

– Если что, можешь на меня… ну, рассчитывать, в общем. Скажем, как на отца. Идет?
– Не очень, – вдруг призналась Кристина, и в душе Геннадия Марковича сразу же что-то сильно ёкнуло.
– Почему?
– Я не вижу в вас отца, – призналась Кристина тихим голосом, по-прежнему сдерживая эмоции.
– Вот те раз. Хм, ну, милая, в женихи… я…
– Что такое отец, мать, я не знаю. Ну и ладно. Можно я буду видеть в вас только мужчину?
– Но слушаться будешь как тренера, – наигранно строго ответил Геннадий Маркович. – Так, ну все, поднимайся и идем устраиваться. Я занял тебе место рядом со мной. Ты не против?
– Спасибо, – шмыгнула носом Кристина и, быстро вытерев следы от слез, поднялась.

И только когда она шмыгнула носом, стало понятно, что все-таки это еще совсем молоденькая девчушка, хотя мгновение назад с Геннадием Марковичем разговаривала и пристально смотрела ему в глаза, в душу совсем не милашка-юнец.

Под ровный перестук по вагону пополз тихий перешепт, безобидный, но все же на тему… Неужели он, в таком почтенном возрасте, и она?.. Да нет, крутили у виска одни и соглашались другие, она сирота, а он о ней заботится.

И так, да не только эдак.

Геннадий Маркович стоял сейчас в тамбуре, смотрел в окно на мелькающие мимо селения, равнины и не равнины, а мысли его куда-то далеко и волнительно улетали. Кто она для него? Или как кто? Как дочь? Да. Но и не да. Тогда как кто еще? Ну что же, может, прямо? Невеста? Молоденькая девица, которую нельзя не заметить?

Геннадий Маркович, насупившись, будто старый профессор, не знал, что сейчас любимому аспиранту поставить – отлично, что больше, чем пять, или хорошо, что меньше, чем два?

Ну же, Геннадий Маркович! Мог бы кто-то подтолкнуть, если б кто-то все это понимал. Но те, которые могли его понять, давно уже не с ним, а в остальном он сам-то одинок.

И?..

Ах да, одиночество. Какая к черту невеста, если жениху завтра сто лет по сравнению с нею? Ну да, конечно же: Тамара Николаевна, тот доктор, Гамов, кажется, его фамилия, тренер по плаванию и он, тренер по борьбе – они каждый по-своему одиноки и все одинаково одни. А разница отношений с Кристиной лишь в том, что Тамара Николаевна женщина и уже давно не рядом, доктор Гамов всегда был далеко, Юрий Николаевич – ну что вы, право, так уж точно не бывает. Но вот теперь он, Геннадий Маркович Свиридов – и она, Кристина Жданова, на глазах взрастающая львица, почти что жрица… любви? Чего ж еще, коли так устроен грешный мир?

Вернувшись в вагон, тренер обнаружил Кристину, сидевшую на нижней полке против хода движения поезда. Она подобрала ноги под себя и как-то странно посмотрела, съежившись.

– Ты чего? – спросил Геннадий Маркович и пересекся взглядами с чудной девчушкой Машей. Чудной, но обычной.
– У нее живот болит, – пояснила та.
– Живот? Чего ела?
– Ничего, – тихо ответила Кристина.
– Сильно болит?

Та кивнула и еще больше съежилась.

– Машенька, пойди-ка позови мне тетю проводницу. Которая темненькая такая, только ее. У нее лицо доброе.
– Сейчас.
– Так, а вы что тут все выставились? Заняться нечем? Марш по местам!

Вагон не был забит до отказа, много свободных мест, и в этом купе сейчас остались только они вдвоем и одна девочка в боковушках напротив, занятая раскладыванием своих вещей.
– Кристюша, живот?.. – переспросил Геннадий Маркович.

Она промолчала и продолжала ежиться.

– Большая ты уже. Взрослая. Хм… а пришла-то ко мне вот такой, помнишь?

Девушка смутилась, но не столько от воспоминаний.

Прибежала проводница, поинтересовалась, что тут случилось, где пожар и кого спасать.

– Маша, посиди с Кристиной, я сейчас. Пойдемте в тамбур, на минуточку. Побыстрее только.

Они вышли.

– Что там у вас стряслось? Надеюсь, она?.. Ой, извините, это ваша дочь, наверное?
– Нет. Не моя. Моего друга. А он просил присмотреть. Ну… как вам сказать?.. Взрослая девчонка-то уже ведь, вы ж понимаете… а мы… отцы, мужики…
– А!.. Поняла. Эх, мужики-отцы! А мамашка-то куда смотрит, когда такая деваха выросла? Не могла?..
– Сложно с этим. Извиняйте. Помочь можете? Не мне, конечно.
– Понятно, что не вам. Сейчас. Идемте.

Они вернулись в купе, которое было крайним от туалета, добрая проводница сразу же окружила заботой Кристину и незаметно для всех, шутками и прибаутками относительно бог ведает чего, увела в свое крохотное купе, запершись с ней изнутри.

Ночью все сопели, некоторые даже храпели и смотрели сны, в которых девушки мечтали о принцах, а сонные принцы обо всем подряд, о чем только могут мечтать, и о девушках заодно.

Не спали только двое, оба на верхних полках, внизу никого. Хотели говорить, но не знали о чем, потому лишь прислушивались к дыханию друг друга.

– Как ты себя чувствуешь, Кристюша? – наконец не выдержал первый страдающий бессонницей и на всякий случай добавил: – Голова не болит?
– Нет… голова не болит.
– Ну тогда хорошо. Я буду спать, – и демонстративно отвернулся на другой бок.

Через минут пять услышал:
– Я хочу ее найти.

Геннадий Маркович снова лег на спину, посмотрел в сторону лежащей на спине Кристины.

– А ты знаешь где?
– Нет.
– Ну… Давай сначала добьемся целей, которые поставили, а потом… а потом я тебе постараюсь помочь.
– А почему так плохо, Геннадий Маркович? – она взглянула на него. – Иногда нормально, даже смеяться получается над какой-нибудь ерундой, а иногда…
– Не думай, что только тебе. Многим. Только дуракам всегда хорошо.
– Как? – наконец-то улыбнулась Кристина.
– Да-да, дуракам весело всегда. У них нет сердца, души, ума.
– Значит, у меня есть и то, и другое, и третье?
– Значит, есть.
– А можно от чего-нибудь отказаться, чтобы плохо было редко или совсем не было?
– Давай подумаем: от сердца нельзя, душа живет сама по себе и приказам не подчиняется, остается только ум. Ну как, отказываемся?
– От ума?
– От ума.
– И что же, я дурой тогда буду?
– Полной.

Они оба тихо рассмеялись и решили от этого дара природы не отказываться, а когда совсем плохо становится, так проницательный наставник, который не годен в отцы и слишком велик для жениха, поддержит, в беде не оставит.

И под утро заснули оба. Разом оба… будто вместе.

. . .

Впервые Кристина оказалась на Черном море – ей не верилось, она сияла от счастья, не ощущая ни малейшей усталости от столь дальней дороги.

Прибывшую в лагерь группу спортсменов разместили, как и полагается: девочки туда, мальчики везде, выдали постельные принадлежности и накормили.

Настроение у всех приподнятое, играла музыка, празднично звучали пионерские песни, здесь как будто и не веяло туманными переменами: плакаты, да и все вокруг напоминало, что пионеры и комсомольцы – это навсегда.

Геннадия Марковича работники спортивного лагеря признали сразу, его тут ждали и любили. Он много раз бывал здесь ранее, в том числе и во времена пика карьеры своих лучших учеников. Сегодняшние его воспитанники уже приметили, что их тренер – бугор, его уважают, завидят – первыми бегут, тянут руки, одни женщины приветливо улыбаются, другие улыбаются заигрывающе.

– Ах, Геннадий Маркович! Ну, Геннадий Маркович! – многозначительно и негромко восклицали его подопечные, они тоже уже далеко не дети.

А Геннадий Маркович и сам парил, словно лет на двадцать помолодев, стараясь успеть и там и тут, и чтобы каждый птенец был размещен как полагается. Давненько он не был в этом месте, соскучился по морскому климату и особой летней спортивной атмосфере.

В спортлагерь прибыли не только представители самбо и дзюдо, в большом количестве приехали борцы вольного и классического стилей, боксеры, даже каратисты, умудрившиеся каким-то образом обойти все запреты – ходили слухи, у их «сенсея» дядя очень высоко в особых столичных органах заведует. Кристина, быстро заметив столь увлекающее разнообразие, выпросилась у тренера посещать тренировки и тех, и других, и третьих. Тот поначалу ворчал, не желая выпускать ее из виду, а после махнул рукой: пусть отдыхает девчонка на всю катушку, что с ней на этой территории может случиться, это же не приют для беспризорных, здесь все как одна большая спортивная семья.

Борцы и боксеры поперву не желали видеть в своих рядах девушку, но Жданова упрямая – и уже через пару дней крепкие парни наперебой старались встать с ней в пару, блеснуть мастерством, помочь советом. Между собой они передавали друг по дружке:
– Представляешь, девчонка-то – мастер спорта по плаванию и КМС по дзюдо!
– Да я уж в курсе, постоял с ней. Милашка, а лупит как железная.
– Мужики, не поверите, она к нам заглянула, я ей показал удар ногой, она так лупанула, я прямо с макиварой улетел. Ноги супер! Зря она в борьбе завязла, шла бы к нам в карате!
– Да, ноги супер. Убийственные! И бить не надо, любой и так ляжет.
– Эй, хохмач, это ты о ком сейчас? Она сирота, между прочим.
– Не знал, мужики, извиняюсь. Просто хотел сказать, что красивая девчонка.
– А мне она такой классный прием показала. Идите кто-нибудь, продемонстрирую.

Спортсмен продемонстрировал, только не очень получилось, все вокруг громко смеялись, но не над спортсменом, а потому как у всех было превосходное настроение.

А у Ждановой дилемма – к кому бежать тренироваться? И с борцами хочется, и с тем, теми, и со всеми сразу. Ее поветрие быстро прибрал к рукам Геннадий Маркович, строго наказав, что тренироваться со своими: утром многокилометровый кросс, затем тренировка, обед, отдых и вечером еще одна усиленная тренировка. Начался тренировочный процесс, и Кристине было уже не до беготни по другим группам: к вечеру никто ни ног не чувствовал, ни рук, ни остального тела.

Геннадий Маркович, прогуливаясь по вечерам в гордом одиночестве, что редко ему удавалось, немного пристыдился самого себя. Старый ты осел, пенял он в собственный адрес, вон какие молодые красавцы вокруг! Моралист чертов, о благородстве советского воина и спортсмена зато вещать хорошо получается. Позорище!

Но недолго укорял себя Геннадий Маркович, посидел на лавочке, подумал, признался, что он пока еще живой, его пол мужской, и почему бы не возникнуть симпатии, что он робот, что ли? Но разве ж что-нибудь или когда-нибудь аморальное он себе позволит? Вечерние тучи упадут на землю от хохота, если кто-то скажет, что Геннадий Маркович Свиридов может совершить что-то предосудительное. А внутри, в мыслях, в душе – так кто ж этому приказывать умеет? И есть ли ревность в нем, когда его любимице очередной породистый жеребец откровенно строит глазки? Наставник подумал и честно себе признался, что нет или почти нет. И успокоился: все с ним в порядке и в старческий маразм он не впал.

Уже через неделю ребят было не узнать – загар, глаза горят, силы бьют фонтаном. Жданова первая втянулась в бешеный ритм тренировок, освоилась, и когда вечерами другие из ее группы и слышать ни о какой борьбе не желали, Кристина делилась опытом с самыми стойкими представителями других мордобойческих направлений. Юная красавица моментально стала центром всеобщего внимания.

– Геннадий Маркович, а вы здесь такой!.. Такой!..
– Какой, Кристюша?
– Все за вами гуськом ходят! – искрились ее глаза. – Вон, тренерши две из Ростова постоянно вас преследуют!
– И что?
– Ничего. Я на море побегу.
– Нет.
– Я не одна.
– С кем?
– Да все туда сейчас идут. И взрослые тоже. Почему вы не хотите?
– Ах да, точно. Беги. А Маша, кстати, где?
– Переодевается. Она же такая копуша.
– Зато ты очень скоростная.
– Ну да. Так вы пойдете плавать?
– Не знаю, наверное, сегодня нет.
– Почему?
– Ты смотри только, поосторожнее на воде. Держись с ребятами поближе.
– Геннадий Маркович!.. – Кристина посмотрела с таким изумлением, что он сразу же вспомнил, что она вообще-то и море переплывет, если очень захочет.
– Помню-помню. Беги.
– Ну все, я погнала!
– Давай.

Она рванула, он вдогонку добавил:
– И все равно на воде аккуратнее!
– Хорошо-хорошо, Геннадий Маркович!

Горел-потрескивал костерок, расточая дымный аромат в толщах морского воздуха. Сидели двое мужчин, оба заслуженные тренеры, только из разных городов.
– Как поживаешь-то, Маркович?
– Потихоньку, Василич.
– Смотрю, ты опять звездочку где-то откопал. У тебя талант.
– У нее. Огромный.
– Да уж видел, какие пируэты она с моими соколами вытворяла. Может, отдашь?
– Даже не пытайся.
– Шучу. А что грустный-то такой, Геннадий Маркович? Может, завспоминал чего? Как мы с тобой в Стокгольме, помнишь, фурору навели? В конце семидесятых, кажется, это было?
– Помню.
– А как Алка твоя рвала всех напропалую?
– Такое не забудешь.
– Да, много воды утекло. Только вот что-то ты другой стал, Геннадий Маркович. Я старый конь, а чутья не потерял. Может, случилось что? Разумеется, лезть в твою жизнь не хочу, но мало ли, может, подсобить чем могу. Знай, Маркович: только телеграмму отбей, я всегда тебя встречу как родного. Хоть жить к нам приезжай.
– Я свою окраину люблю. А случилось?.. Да, случилось, Василич.
– Что, Гена?
– А ты сам не видишь?

И пошел у мужиков душевный разговор за политику и политиканов, за страну и родину, за ее развал и сволочей-предателей. А в середине этого разговора, когда уже стемнело, но расходиться они не торопились, Геннадий Маркович вдруг обернулся, посмотрел куда-то выискивающим взглядом.
– Чего ты, Ген?
– Эй, шпионка, иди-ка сюда!

Кристина виновато появилась из темноты, она не пряталась, но и обнаружить себя не хотела, сидела неподалеку на пенечке и слушала, на что же ее любимый тренер жалуется.
– Извините, я…
– Я уж понял.
– Здрасьте.
– Здравствуй-здравствуй, молодка! Садись, гостем будь около нашего костерка.
– А можно?
– Нечего делать! – отказал Геннадий Маркович.
– Да перестань, Гена! С такой красавицей разве ж грех посидеть рядышком, о жизни ее расспросить.
– Не надо о жизни, у нее все хорошо.
– Да, действительно все хорошо. Потому что у меня есть Геннадий Маркович! – заявила Кристина.
– Тебе, старый проходимец, всегда мы завидовали, так ты и сейчас, я смотрю…

Вскоре коллега Геннадия Марковича вынужден был откланяться, он пожелал всем спокойной ночи и удалился в сторону своего корпуса.

– Так вот вы почему такой грустный, да?
– …
– Я понять хочу, а не получается. Вот мне все равно… вы только не обижайтесь, ладно?
– Ну что ты!
– Мне все равно, кто завтра будет править, как эта страна будет называться, я русская и мне здесь… вот это да, первый раз чуть не сказала, что мне здесь хорошо. Но почему для вас все по-другому, Геннадий Маркович? Вы ведь тоже русский.
– Я советский.
– А в чем разница?
– Есть разница, Кристюша. Но ты мне лучше скажи…
– Хитренький вы, опять от темы уходите! Ой, видите, там кто-то?
– Слышу.
– А я вижу. А, это же ребята с третьего корпуса. Тоже костер хотят развести. И там вон.
– Ну и глазки у тебя, там такая темень.

– А знаете, Геннадий Маркович, я так рада, так благодарна вам!.. Правда.
– Ну… тогда… а я тогда тебе.
– Мне-то за что?
– Есть за что.
– Скажите.
– Видишь ли, Кристюша, весь смысл тренерской работы – растить таких, как ты, как Маша, Саша, Костя. И вот работаешь, работаешь, а потом раз и вспыхивает звездочка, пошла-пошла, глядь, и она уже вон как высоко сияет. Это счастье, понимаешь? Мое счастье, тренерское.
– Вроде бы понимаю.
– Но чаще случается иначе. Прозанимается такая звездочка пять, семь лет, а то и весь десяток, первые шаги к наивысшему олимпу сделает и упорхнет восвояси, своей дорогой. Это нормально, но не могу сказать, что сильно меня, нас, тренеров, радует. Вот и ты скоро упорхнешь.
– Куда?
– Уже взрослая ты, Кристюша, – улыбаясь, тепло отвечал тренер, – скоро соберешь все звездочки юности и пойдешь своей дорогой во взрослую жизнь. А я буду вспоминать твои достижения, баталии на ковре, и с гордостью рассказывать о них новому поколению лодырей и бездельников.
– А почему лодырей?
– Все хотят золотых медалей, но только единицы, считанные единицы для этого отдают всех себя.
– Как я, да?
– Как ты.

Кристина положила веточку в костерок и сказала:
– А я, Геннадий Маркович, всегда буду гордиться, что училась у вас, именно у вас.
– Наверно.
– А скажите, почему только вы всегда с нами на ковре? Другие тренеры даже редко переодеваются, объясняют все больше на словах и жестами. А вы каждый раз с нами работаете. Вы сами так тренируетесь?
– Конечно. Форму поддерживать стараюсь, а то ведь вы, молодежь, вон какие резвые, не угнаться. А завтра скажете: «Что вы нам объясняете, да мы вас сейчас одной левой!»
– Не смешите, Геннадий Маркович! Вас десятью правыми не свалить! …Но мне почему-то кажется, что… не все… некоторые не умеют. Не могут, как вы. Подойти и сказать: давай, попробуй меня кинуть. И они боятся выглядеть неумехами, хотя сами тренеры.
– Нет-нет!..
– Да-да. Вы ведь сейчас так хотели сказать, Геннадий Маркович, я же вижу. У вас глаза в темноте такие искренние и не ругачие.
– Ну… иногда такое бывает, конечно, зрячая ты моя.

Некоторое время они сидели во взаимной тишине, наставник шерудил палочкой в костре, поддерживая огонек, Кристина готовилась что-то спросить.
– Геннадий Маркович…
– Что?
– А почему вы все-таки так переживаете? Я слышала ваш разговор. Вы воевали?
– Нет, нельзя сказать, что воевал. Воевали наши отцы, деды, бабушки. А мы уже так, позабрасывала судьба однажды некоторых. Нет, Кристюша, я не воевал.

Подумав немного, он продолжил:
– Мы поднимали эту страну, хорошую или плохую, боролись за нее, искренне и не щадя ни себя, ни своих сил и даже жизни. Все, без исключения. Тунеядцы не в счет, для них справедливая статья в уголовном кодексе имеется. А сейчас нашлись умники, которые говорят, что все было неправильно и надо резать под корень. А как же наши родители? Их же десятки миллионов? Они вырвали эту страну для нас, построили, потом самому страшному врагу накостыляли, еще раз отстроили, еще краше, и передали нам. А мы что? Да, много неправильного было, но нет идеальных государств. Зло нужно искоренять, а не топить весь корабль! Под его днищем столько советских душ, которые будто бы до сих пор эту державу держат на своих невидимых руках, чтобы мы, их дети, видели солнце, небо, мир, и укрепляли этот корабль, латали дыры и выбрасывали за борт предателей, а после передали вам, сами бы ушли под воду и держали бы дальше наше советское могучее судно. А после бы вы нас сменили, а вас – уже ваши дети. А так получается, что все те, кто погиб за родину, советскую родину, погибли напрасно. А представь их лица, вот прямо здесь и сейчас, везде, вокруг нашего костра, во тьме тех деревьев, они стоят, как еле приметные контуры, их бесчисленно, и смотрят на нас, ждут, что мы сделаем и как поступим. Но боюсь, скоро они нас проклянут.
– И ничего сделать нельзя? – от подобных картин Кристина немного съежилась, подсаживаясь к тренеру поближе.
– Стыдно признаться, но лично я не знаю, что делать. Как тот боевой пёс, прекрасно натренированный на уничтожение любого врага, любыми видами оружия и даже без оружия, а где эти враги, против кого воевать, ума не приложу. Знаешь, какая для нас была гордость становиться мастерами спорта именно Советского Союза, завоевывать медали по всему миру и иметь за спиной почетные буквы «СССР». Мы были советскими спортсменами, потом готовили следующих, уже лучше нас. Другие становились учеными, докторами, инженерами, оружейниками, строителями, учителями. Советские люди вели завоевание по всем фронтам, мирным и военным, на земле, на море, в небе и космосе. И результат поражал весь мир. А теперь что? Вам подсовывают дешевые тезисы и фальшивые лозунги о демократии, свободе и готовы разрушить под корень и разорить все, что было достигнуто такой непомерной ценой. Все продается и все покупается. Гордостью стало быть кооператором, а не рабочим. Мы когда были молодыми, мечтали стать летчиками и космонавтами, а сейчас ваше поколение хочет жить красиво и ничего не делать, даже для себя, не говоря уже о своих будущих детях. Страна трещит по швам, а эти, наверху, о демократии вопят. Завтра, даже страшно представить, может вспыхнуть гражданская война, а никто и не шевелится. Забыли, как это внезапно происходит, а те, кто мог бы рассказать, уже ушли. Мало ребят в Афганистане оставили, в других конфликтах? Еще смертей захотелось? Боюсь, за такие деяния придется расплачиваться уже скоро. А ведь идея социального равенства и уважения за труд – далеко не самая плохая, если без фанатизма, но все это опошлили.

Догорал костер, Кристина слушала, Геннадий Маркович вдруг замолчал.

– Вот видишь, меня опять понесло в какие-то дебри. Стареет твой тренер, Кристюша, в маразм старческий впадать часто стал.
– Я не могу понять до конца, что вы говорите, Геннадий Маркович, но очень хорошо ощущаю вашу боль.
– Это не боль, это черт знает что! Так, вставай, идем, я провожу тебя, заодно посмотрю, что там остальные сорванцы делают.
– Да вон они, с боксерами анекдоты травят. У того костра, видите?
– Хм… костер вижу.

Они поднялись, Кристина спросила:
– Я знаю, у вас сын есть?
– Племянник, крестник. Он уже давно взрослый и слишком умный. Живет в другом городе, кооператор. Говорит, что я ничего не понимаю в этой жизни. Главное – деньги, а наши идеи устарели. Так, все, идем, а то меня опять занесет. Завтра подъем рано, кросс пять километров.

Проводив Кристину до корпуса, Геннадий Маркович брел в тени деревьев, и набрел.
– Молоденьких клеим, Геночка? – недвусмысленно спросила моложавая тренерша, давняя знакомая по этим краям. – Может, прогуляемся?
– Галя, что ты? Я ей даже не в отцы, а в деды гожусь.
– Сейчас это вполне в духе времени.
– Дурость сейчас в духе времени.
– Я тоже так думаю, успеет еще эта молодежь урвать свое. Так как насчет прогуляться, погода просто шепчет. Давно ты на меня свое драгоценное время не тратил, Геночка. Все со своими цыплятами носишься. А я?
– Ты была ошибкой. Моей ошибкой.
– Даже так? – она в растерянности остановилась, на лице обида и упрек.
– Галя, твой муж меня не прибил только потому, что побоялся не справиться. А зря, я бы даже не сопротивлялся. Натворил – отвечай.
– Ой, нашел о чем вспомнить! О ком… Он, кстати, ничего не узнал.
– Это тебе так только кажется. Ему перед собой неловко, что оказался бессилен оторвать мне голову, вот и сделал вид, что не догадывается.
– Глупости, Геночка, какие глупости! – тренерша в облегающем спортивном костюме с намеренным излишком расстёгнутой молнией на кофте изо всех сил пыталась подольститься. – Посмотри, как красиво, как давно мы не виделись, неужели ты не соскучился? Живем ведь на разных концах света, встречаемся редко. Мне, между прочим, не так просто было в это лето вырваться сюда. А ты мне даже не…
– Иди спать, Галя.
– Спать? Гонишь меня?
– …
– Да иди ты тогда!..

Вселенская обида наконец отстала, но не забудет, не простит.

На следующий вечер Геннадия Марковича уже терзала Маша. Кристина бодалась, как назойливая маленькая тачанка, с борцами вольного стиля, огорчаясь, что у нее плохо получаются приемы, а у них легко.

– Геннадий Маркович! – чуть не со слезами от обиды обратилась Кристина, когда вечерело. – Я даже захват взять не могу, они голые! В майках своих дурацких!
– Ну и что? Люди обычно в одежде и ходят. Или ты в бане с кем-то бороться собралась?
– Это что же получается, если на человеке нет одежды, то и я безоружная?
– Кристюша, дзюдо, которое ты изучаешь, вообще-то спортивная борьба, причем в одежде. А их борьба – да, можно сказать, без одежды. Везде своя специфика. И плюсы. Ты курткой от кимоно, да хоть малиновым пиджачком, модные сейчас у кооператоров, теперь уже любого быка задушишь.
– Это правда.
– Надо приспособиться, можно и без одежды бороться. Ступай к ребятам, они же рады тебе, нет?
– Да, очень. Зовут постоянно. Им так нравится, как я пару болевых делаю. И бросок с колен. Я их прямо за шею беру и падаю вниз, они головой и втыкаются, – и чуть тише призналась, поникнув: – но только когда поддаются.
– И что ты расстраиваешься? Забыла, что там тоже мастера спорта? Эти парни нам не уступают, а многие конкретно превосходят. Ступай, обретай опыт.
– Хорошо. Тогда я побегу?
– Беги, Кристюша.

И вот тут-то и подошла Маша. Геннадий Маркович хотел уже посетовать, что ему и одному побыть не дают, но подумал, что скоро насидится в одиночестве, ведь не молод, сколько еще проработает, явно даже не четверть жизни впереди.
– Да, Машенька, ты меня искала?
– Вас, Геннадий Маркович. Можно поговорить?
– Конечно, можно. Идем, смотри, как там уютно, там и поговорим.

– Я слушаю тебя.
– …
– Ну что ты молчишь? Кто-то обидел? По дому скучаешь, надоело здесь? Может, влюбилась в кого? Я секреты держать умею, уж поверь, – игриво заводил разговор Геннадий Маркович.
– Ой… ну…
– Ну?..
– Нравится один парень, только некогда. Я на ногах стоять не могу после двух тренировок.
– А он еще и на свидание приглашает, да?
– Ну да.
– И ты отказываешься? Зря.
– Но мы же приехали сюда тренироваться, а не по свиданиям бегать.
– Машенька, мы живем, а не тренируемся. И никто не знает, где каждый найдет свою вторую половину, на ковре или где-нибудь на пляже. И, как я смотрю, не слишком ты и с ног-то валишься, притвора. Или я не прав?
– Правы, – призналась Маша.
– А в чем тогда проблема? Встречайся, но только… сама знаешь, о чем я, взрослая уже. А то мне твоя мама!..
– Не могу. Как я буду встречаться с парнем?

Маша показала ногу, на которой была яркая гематома.
– Вот, видите? Я же в платье на свидание пойду. Стыдно.
– О-о! Моя ты хорошая! Иди, глупышка! Или твой кавалер не знает, чем ты занимаешься?
– Знает, конечно.
– Ну вот. А он, кстати, кто?
– Боксер. Но увидит, я же хочу платье надеть, специально два привезла.
– Тогда иди, когда стемнеет. Но не до ночи.
– Все равно увидит.
– А если он завтра с подбитым глазом придет, боксер ведь, что делать будешь? Скажешь, не приходи?
– Нет, что вы! Не скажу.
– А почему тогда думаешь, что ему по душе твой отказ? Скажи мне по секрету, он тебе нравится?
– Очень, – совсем тихо призналась Мария.
– Я, кажется, догадываюсь, о ком речь. Он еще в первый день на тебя глаз положил. Высокий такой, шрам небольшой вот здесь, он?
– Он. А глаз он сразу на Жданову положил.
– А потом на тебя.
– А потом на меня. Кристина его отшила. Она всех отшивает. А они по ней сохнут.
– Что-что-что?.. А ну-ка, продолжай, пожалуйста. Может, дело-то не в ноге и твоем кавалере?
– И в этом тоже.
– Маша, а ты, случаем?.. Как тебе Кристина? Только честно, я не расстроюсь, обещаю. Она девчонка заносчивая, могла и обидеть. Ты скажи, я найду способ с ней поговорить так, что никто ничего не поймет. Обидела?
– Нет-нет. Она очень хорошо ко мне относится. Очень. Мне нравится, что у меня такая подруга. Я так бы хотела быть не нее похожа, Геннадий Маркович! Она такая яркая, сильная, красивая!
– Ты тоже очень красивая, Маша, поверь старому грешнику.
– Ой, вы такой смешной иногда. …Ой, а сейчас уже не смешной.

Геннадий Маркович снова улыбнулся.
– Она другая. А я… никто, на нее ничуть не похожий!
– Да, Маша, Кристина совсем другая. Но зря ты думаешь, что она лучше. Или хуже.
– Все парни сохнут по ней, я вижу. Да вы тоже… извините.
– Вот те раз.
– Извините.
– Маша, ты же знаешь, откуда Кристина.
– Да, знаю.
– Ты хочешь быть похожа на нее?
– Очень хочу, Геннадий Маркович! Так хочу, я даже прическу под нее сделала, а все равно ничего не получается. С нее все глаз не спускают, а меня только этот боксер заметил, и то после нее.

Геннадий Маркович со всей серьезностью посмотрел на Машу. За долгие годы тренерской работы он насмотрелся подобных историй, потому ничуть не удивлялся. Однажды его ученик так влюбился в одну эффектную лебедицу-гимнастку, чем-то похожую на Жданову, что напрочь отказался ехать на чемпионат Европы, когда та отвергла его предложение сильной руки и спортивного сердца. Как тогда ни изворачивался Геннадий Маркович, но ничего не вышло, гимнастка взмыла вверх на чемпионате Союза, а приземлилась в Ленинградской квартире высокопоставленного чиновника из спорткомитета. Воспитанник Геннадия Марковича от обиды тогда даже отборочные туры не прошел. Шутки шутками, а можно было и потерять парня, он связался со шпаной, стал портвейн потягивать, закурил, то и дело повторяя: все они, эти… а гимнастки особенно. М-да, уж эти прыгучие гимнастки-балерины-шпагатистки… Вытащил его тренер из опасной трясины, убедил, что сдаваться не надо, побежденный и раздавленный – картина жалостливая, а победитель может и прошлое вернуть, если захочет. И парень вернул. Взял золото и нашел свою любовь, и пусть не умеющую прыгать так высоко и так точно приземляться. А гимнасточка к тому времени уже вернулась в родной Хабаровский край, не заладилось у нее в Ленинграде с чинушей от спорта, пожелала отыграть спортсмена, но тот был всего лишь рад ее видеть, и не более. Он победил самого себя и чуть ли не молился на своего наставника. Теперь с любимой женой и двумя дочурками сам в Ленинграде живет – улыбнулась жизнь над всеми ними.

– Маша, – сказал тренер, тепло, но серьезно глядя в ее изумительные глазки, наполненные отчаянием юности, – ты хочешь быть как Кристина?
– Да.
– Знаешь, все, чего бы ты ни захотела получить, за это надо отдать что-то другое. И часто это очень высокая цена, чрезмерно.
– Какая?
– Ты бы хотела выиграть городские соревнования.
– Ой, нет, это слишком.
– Я к примеру, глупышка. За победу чем ты заплатишь? Упорными, очень упорными тренировками.
– Поняла.
– Ты желаешь поступить в университет, чем заплатишь?
– Упорными занятиями.
– Правильно.
– Завтра захочешь поехать и победить на Уимблдоне.
– Ой, тут всю жизнь положить надо.
– Вот, видишь. Кристина выглядит так, потому что она тоже заплатила, слишком дорого заплатила. А теперь, когда она выстояла, конечно, и выглядит соответствующе.
– Кажется, я начинаю понимать. Какой же вы, Геннадий Маркович!..
– Она ледяная, а парней это часто привлекает. Дурачки потому что. Жданова неприступна, а кто подойдет, она голову может отвернуть. А плата какова?
– Буева?.. – в треть голоса спросила девушка.
– И эта зараза тоже. А еще отсутствие семьи, мамы. Ты откажешься от мамы? Пойдешь жить в детский дом?
– Что вы?! У них там такое! А без мамы я умру.
– …
– Нет, я не хочу быть на нее похожа. Лучше дома и с мамой. Геннадий Маркович, как же мне жалко ее! Я сейчас разревусь.
– Не нужно, Машутка. И вообще, ты теряешь время.
– Какое? Почему?
– Уведут.
– Кого?
– Кавалера твоего. А парень хороший!
– Ой!.. А как же мне быть? Геннадий Маркович, подскажите, как старый грешник… ой!.. Я же не могу подойти теперь к нему, вот так, и сказать, что я согласна на свидание.

Геннадий Маркович принял вид большого знатока и пояснил:
– Я бы на твоем месте сделал так.
– Как? – в нетерпении стояла Маша.
– Он малый еще тот, не дурак, кстати, голова светлая и взгляд не затуманен. К нему только открыто. Подходишь, вся такая неповторимая и ни на кого не похожая, поняла?.. То-то. И говоришь: так, мол, юноша, на свидание звал? Или уже передумал? И главное, не давай ему опомниться. Он такой, с ним шиворот-навыворот не выйдет.
– А если кто увидит?
– И пусть. Ты действуй, Маша! Люди во все века поклонялись тому, кто может действовать. И говори это как бы шутя, а как бы и не очень. Не хочет – не надо, взяла кого-нибудь под ручку, и пошли щебетать. Но только не дощебечитесь там, а то мне вас еще родителям возвращать.
– Да… родителям… нас. Геннадий Маркович, какой же вы! Как классно, что я к вам вернулась! А почему вы только борьбу преподаете?
– А кто тебе сказал, что я только борьбу преподаю? – не без гордости перед молоденькой красавицей отвечал старый грешник. – Приемам борьбы вас и другие могут научить.
– А вы!.. А вы!.. Я побегу, можно?
– Беги, – будто бы равнодушно ответил тренер.

Маша рванулась, потом остановилась, обернулась, резко подошла и быстро, неумело, стыдясь, поцеловала тренера в щетинистую щеку, мгновенно краснея:
– Извините, я знаю, что вы Кристинке нравитесь, – тараторила Маша, опустив стыдливо глаза, – но я так, вместо спасибо.

И убежала.

Геннадий Маркович стоял теперь в сумерках и полном одиночестве, вблизи спортивной площадки с турниками и брусьями, и сетовал на жизнь. Они, значит, все уже… гм, по кустам, а он даже назойливую Галку спровадил так, что та теперь на него волком смотрит.

Но все это юмор, в реальности же он ощущал сейчас прилив обычного человеческого счастья, педагогического. Он любил своих птенцов, они видели в нем не просто героя, а настоящего рыцаря, сильного и доброго, мудрого и близкого – своего.

Незабываемое пребывание в спортивном лагере все же омрачилось неожиданным неприятным происшествием. Отдыхали как-то вечером птенцы Геннадия Марковича и думали, как бы им свободное время получше провести. Проходили мимо спортсмены из одного славного города, крепкие парни, борцы классики. Заметили Кристину, спросили, почему к ним не заглядывает. Та ответила, что такая борьба ей не нравится, больше по душе вольная, где есть и подножки, и остальной технический арсенал шире. Самый ершистый и горделивый спортсмен, размеров огромного сейфа, ответил, что подножки для сильного борца – это подлость, надо бороться как есть.

И нашла коса свой камень. Зацепились два петуха, спорить начали.
– Да ты только массой берешь, а попадись тебе мастер, и улетишь как миленький!
– Ой-ой, принцесса тоже мне нашлась! Ишь, нравится, когда ей тут все восхищаются! Только тебе все поддаются, потому что ты девчонка! Сами падают. За поцелуйчик!
– Что ты сказал, гад?

Кристина поднялась, вид вызывающий.

– А ничего! Нечего тут из себя строить, сама-то пока только КМС! Даже не мастер. А гонора!
– А ты знаешь, как мне этот КМС достался, идиот?

И идиот произнес то, после чего столкновения уже не избежать.

Завязалась перепалка, за ней потасовка, их старались разнять, но одного из миротворцев Жданова душевно приложила о землю, после чего попытки остановить эту ненормальную приняли сугубо словесный характер.

И если борец-здоровяк, понимая чрезмерное собственное превосходство, стоял с видом надменным, подтрунивал и откровенно издевался, то подруга Маша и другие спортсмены заметили леденеющий взгляд Кристины. Такой взгляд они видели на ее лице в момент, когда она входила на ковер против Буевой. Там было первое боевое крещение, здесь запахло кровью и вторым.

– Ты чего, дура, что ли? Ты со мной драться хочешь? Или бороться?

Жданова сильно толкнула его в грудь обеими руками, и здоровяк пошатнулся, почувствовав, что выводить из равновесия эта Белоснежка умеет прилично. Но для него это не угроза.

– Ну, давай поборемся. Дайте кто-нибудь куртку, что ли, от их танцевального кимоно. Должна же девочка за что-то хвататься. Ну что, как насчет поцелуйчика, принцесса?

Маша тряслась от страха.
– Кристин, ты чего? Правда бороться будешь? Он же как медведь! Идем, пожалуйста!
– Отстань!
– Кристина!

Но все было тщетно.

– Вот ты сумасшедшая! И я еще хотела быть на тебя похожа! Да ни в жизнь! Кристина, давай уйдем.

Молодые петухи сцепились, и уже через пару секунд послышались первые смешки со стороны, когда Жданова, словно тряпичная кукла, улетела в первые кусты. Вылезла из них, пошла нахрапом и улетела во вторые.

– Ну, может, теперь поцелуешь? – оставался довольным наглец, не прикладывающий больших усилий, чтобы справиться с напористой девчонкой. – О, а летаешь ты хорошо. Страховка поставлена как надо, падаешь мягко. Ко-ше-чка!

Кристина улетела в третий раз, а Маша уже теребила кого-то из ребят:
– Танька, беги скорей за Геннадием Марковичем! Скажи, из Ждановой отбивную делают! Срочно!
– А где он может быть?
– Да в столовке, скорее всего, с Галочкой придурочной кудахчет. Или…
– А, я знаю где! Сейчас! Сереж, а ты гони все-таки в столовку, вдруг он там.

Парни из одной с Кристиной группы готовы были разорвать этого наглого борца-классика, но с виду поединок выходил по всем правилам борьбы, то есть тот старался бороться по правилам, но издевался, и только. Его друзья, не слишком довольные подобным развитием событий, пытались прекратить эти глупости, но идиот вошел в раж и продолжал запускать девушку то в одну сторону, то в другую.

– Ну как, нравится, принцесса? Это тебе не в поддавки с женихами играться. Куда теперь изволите, мамзель? В тех кустах мы уже побывали, там тоже пообжимались. О, давай-ка теперь вот сюда, в лужу. Э-эх!.. Отлично!

А Жданова только и знала свое дело – изображала никому не известную внучку Гагарина.

Так бы оно и продолжалось до тех пор, пока не появился б кто-нибудь из тренеров и не надавал по шее всем без исключения. Но никого не наблюдалось, а надменный борец и не боялся – подумаешь, дзюдоисты какие-то! Они без кимоно только с зайцами бороться могут. Ну, поорут, из лагеря выгонят, не страшно, у него и на родине друзей много, надоела ему эта борьба.

– Может, хватит, красотка? Давай лучше поцелуемся! Зря я на тебя столько сил, что ли, потратил? Иди, обниму!

Кристина поднялась, перевела дух.
– Заткнись, придурок недоношенный!
– Чего?! Слышь ты, потаскуха!..

Вот теперь конкретно запахло жареным или даже горелым. Но не для Ждановой.

– Черт, ну, Геннадий Маркович, где же вы?! – плясала вокруг да около перепуганная Маша, и пугал ее сейчас больше всего взгляд Кристины.

И развязка наступила. Как только наглец позволил себе лишь замыслить не совсем спортивный прием.

Встречный молниеносный удар ногой в область печени – и здоровяк на несколько секунд рухнул на колено, корчась от боли, поднимая краснющее злобное лицо.

Успела Жданова у каратистов нахвататься, как приложиться ногой куда следует.

Обидчик удачно оттопырил голову, и она мгновенно взяла мертвый захват за шею, профессионально и отчаянно отработав всем телом, после чего положение горе-борца стало незавидным. Этот прием из боевого направления ей самбистами был показан.

Здоровяк рухнул на землю, дыхания катастрофически не хватало, он попытался несколько раз ударить руками, но дерзкая пантера выдержала и была уже где-то сбоку и сзади, продолжая нещадно душить.

Наполовину поверженный противник пока еще терпел свое сокрушительное фиаско. Никогда он не думал, что девушка может дать такой внезапный отпор, теперь же ощущал на себе, начиная хрипеть и терять сознание.

Вокруг все прыгали, кричали, пытались отцепить ее от него, но Жданова ничего не ощущала и не слышала, уверенно уничтожала жертву и вела все к опасному финалу, удушение – это не просто прием, это удушение, в самом конкретном смысле слова.

– Су-ка… – донеслось до Кристины, и это унижение пронзило ее сердце так, что тело еще больше превратилось в жгучую сдавливающую пружину.
– У-бью-у… свол…

И она еще прибавила, блестяще с позиции боевой борцовской техники отрабатывая телом, прогибаясь так, что давление стало смертельным, и отрывать ее сейчас стало делом бесполезным.

Теряющий сознание здоровяк произносить оскорбления был уже не в состоянии.

– Прекратить! Прекратить, я сказал!

Маша прижала обе руки к лицу, наконец-то дождавшись прибежавшего тренера.
– Кристина, Кристина! Отпусти его! – требовал тренер, но она не слышала.

Он попробовал оттащить, но опять тщетно, его ученица на себя сейчас была не похожа.
– Жданова!

Но только застекленевший взгляд, устремленный в никуда.

Понимая всю драматичность ситуации, видя, что еще чуть и этот глупец станет стопроцентным трупом, а ее хоть убивай, она не отпустит мертвого хвата всеми конечностями, Геннадий Маркович принял жесткое решение.

– Прости, девочка, – тихо шепнул он и резко ударил ребром ладони сначала чуть выше-сбоку одного ее колена, и сразу же – другого.

Ноги спортсменки, стиснутые вокруг шеи жертвы, начали терять силу, и вскоре она их уже не чувствовала. Еще одна экзекуция – и хват был ослаблен.

– Что стоите? – ругался Геннадий Маркович на созерцателей. – Быстро за врачом! Бегом!

После реанимирующих процедур полумертвый амбал начал потихоньку возвращаться к жизни. Вокруг сбежалось много народа, местный врач подоспел, и тренер снова бросился к своей ученице, которая, будто пьяная, пыталась подняться с земли, но ноги пока не слушались.

– Иди сюда, Кристюша… иди, моя хорошая… Да иди же сюда, я тебе говорю! Ну, всё-всё… всё кончено… ты победила…

Он обнимал ее по-отечески, гладил по голове, неприметно надавил несколько раз в те места на ногах, куда ударял, затем увидел ее глаза. Сейчас в них не было ничего – ни страха, ни эмоций, а только пугающая тишина и смертельное спокойствие. Он отлично помнил такие глаза…
…давно это было, и не в Союзе.

Когда-то, в далекие годы своей молодости, Геннадий Маркович был военным, и ему не раз приходилось находиться в командировках, о которых распространяться не принято. Он работал в группе советников по боевой подготовке, и ему доводилось видеть всякое: людей, доведенных до отчаяния, солдат, после кровавых столкновений готовых на всё, жаждущих мести и крови, людей с остекленевшими глазами и опустевшими душами, не боящихся и не воспринимающих больше ничего, кроме единственного желания уничтожать. Эти люди себя не чувствовали и не помнили. Именно там, в заграничных секретных командировках, офицер Советской армии Свиридов обучал молодых солдат из дружественных стран социалистического лагеря боевым премудростям самбо и дзюдо, с жесточайшими ударами и всеми видами запрещенных приемов, ведущих противника к мгновенной гибели или тяжелейшим увечьям. Командировки закончились, инструктор перешел в область сугубо спортивную, но память сохранила все нужное и ненужное. Геннадий Маркович и по сей день видел те стеклянные взгляды молодых парней неславянской внешности, переживших ужас войны и безвозвратной потери близких, видел их дикое желание мстить, мстить и мстить с окаменевшим сердцем. И сейчас, наблюдая подобный взгляд у своей воспитанницы, он не просто напрягся – он испугался, вдруг припомнив один такой случай из забытого прошлого:
«…
– Прекрати, слышишь, прекрати, я тебе говорю! Кто-нибудь может ему перевести?! Где переводчик?
– Погиб.
– Он же юнец совсем, держите его! Крепко держите! К дереву привяжите, пока мы не вернемся!
Не удержали. В отместку за уничтоженную деревню этот юнец, непонятным образом прокравшись ночью в лагерь авиаотряда, с невиданной легкостью перерезал глотки двоим спящим пилотам, после чего с тем же спокойствием покончил с собой.
…»

Геннадий Маркович на всю жизнь запомнил эти опустошенные глаза. И сейчас они снова перед ним.

– Кристина, Кристина, очнись, девочка! Вставай, идем отсюда. Давай я помогу тебе. Маша!
– Я здесь, Геннадий Маркович.
– Пошли с нами.

Кристина наконец ощутила собственные ноги, тяжело поднялась, держась за тренера, хладнокровно и безучастно взглянула в сторону того, которого едва ли не отправила на тот свет, и ей было совершенно безразлично в эти минуты, что с ним и почему так хлопочет перепуганный врач и суетятся вокруг люди, боязливо поглядывающие уже в ее сторону.

Геннадий Маркович подумал, что оставь этих драчунов сейчас одних, то борьба не продолжится, судя по глазам его подопечной, она подойдет к нему и попросту доделает то, чего хотела. Это дурной знак. Психика на пределе, один-два повода, и человек уже может пойти на что угодно.

Он продолжал придерживать прихрамывающую ученицу, которая все еще не реагировала ровным счетом ни на что. Сказал, что надо присесть на этой лавочке – она села. После добавил, что нет, сидеть некогда, надо бы еще в медпункт заглянуть – она встала.

– Кристина, очнись!
– Кристин, ну что с тобой? – переживала Маша.

Заведя Жданову в медпункт, Геннадий Маркович пояснил медсестре, что нужно вколоть, сам вышел к поджидавшей Марии.
– Маша, коротко и быстро – что произошло? Но со всеми деталями.
– Ой, Геннадий Маркович, я так перепугалась! Там эти борцы… один из них…
– Я знаю кто. Дальше. Кто начал и с чего все завязалось?

У тренера было достаточно времени, чтобы выслушать подробный рассказ и составить полную картину произошедшего.

Выглянула медсестра и сообщила, что с девушкой все в порядке, можно забирать, дополнительное медицинское вмешательство не требуется.

– Знатоки!.. – чуть не ругнулся Геннадий Маркович.

Он отправил Машу на разведку, напутствовав: если вдруг что, то он со Ждановой будет вон там, где никого сейчас быть не может.
– Поняла, Геннадий Маркович!
– Идем прогуляемся, Кристюша.

Ему никак не удавалось привести Кристину в более-менее нормальное состояние, она будто бы онемела, лишилась чувств и восприятия. Он развернул ее к себе, посмотрел самым, каким только мог, строгим взглядом.
– Кристина.
Ноль эмоций.

– Жданова!
Аналогично.

– Очнись, дуреха! Я вот сейчас не посмотрю, что девка уже взрослая!..
Без участия.

– Да я!.. Я накажу тебя! … Да что ж такое? Я тебя из борьбы выгоню! … Нет, ну вы на нее только посмотрите! Верну в интернат! Сейчас же!

Наконец она взглянула на него, при словах об интернате на глазах навернулись слезы, губы скривились, и теперь можно было видеть, что этот человек оживал, и пусть даже сейчас она вот-вот разрыдается.

– Ну наконец-то! Что же ты старика пугаешь, самурайка? Идем, там посидим. Идем же!

Он придерживал ее, ревущую, позволяя выйти всей той разрушительной энергии, которая достигла пика.
– За что? Что я им всем сделала?

«Нервишки у тебя гуляют, ой как гуляют, милая ты моя», – думал тренер, продолжая удерживать ее, сидящую рядом на лавочке.

– Почему они все с детства меня ненавидят? Всегда только издевались надо мной! У меня нет родителей, чтобы заступились! Я никогда не хотела драться! Я хотела платья красивые носить, а ношу штаны, чтобы бороться и болевые делать! Вместо туфель кеды надеваю! А теперь!.. Я!..
– Ну-ну… Не одна ты такая, у вас там все…

Кристина на какое-то мгновение перестала реветь, не по-детски заявила, глядя тренеру в глаза:
– Я убивать хочу. Я не сука!
– Тихо-тихо-тихо…

Вскоре Маша привела к ним директора лагеря, мужчину средних лет, также крайне перепуганного.
– Ну, знаете ли, товарищ Свиридов! – начал он было прямо с ходу.

Геннадий Маркович, оставив более-менее успокоившуюся Кристину на попечение подруги, которая сразу же ее обняла, поднялся, вид недружелюбный, настроенный сразу же зарядить встречно в лоб.
– Что вы хотите сказать, уважаемый?
– А то, что здесь спортсмены, а не!..
– А не кто?
– Это же ума лишиться можно – девушка!.. А если бы доктор вовремя не подоспел?
– Не доктор, а товарищ Свиридов, то есть я.
– Пусть так. Что б тогда было?
– Похороны. А вам тюрьма, возможно. И мне заодно.
– А ей?
– Она защищалась.
– Хорошенькая защита, должен вам сказать!
– Что еще? Отойдем, не надо, чтобы девушки нас слышали.
– Это девушки? Нет, вы видели, а? Геннадий Маркович, ты в своем уме? Ты у себя в сибирских снегах что за костоломов вырастил? Ты зачем их сюда?..
– Еще раз тыкнешь – приляжешь. Отдохнуть.

Директор опешил, извинился. И продолжил. Но товарищ Свиридов его снова остановил.
– Сделаем так, умник. Связи у тебя хорошие, дело ты замнешь. Никакой милиции, никаких разбирательств.
– Вы с ума сошли?
– А я сделаю так, что они больше никогда не пересекутся. На этой территории точно. А в жизни – как получится. Но в следующий раз ни доктора, ни товарищ Свиридов этого идиота не спасут. Ты уж мне поверь, юноша средних лет.

Так называемый юноша призадумался.

– Нет, это скрыть определенно невозможно.
– Другое возможно, а это нет? – угрожающе спросил Геннадий Маркович.
– Что значит – другое?
– Инвентарь. Спортинвентарь. Сколько добра за эти годы уплыло? Думаешь, я не заметил? Все разворовали? Продали? А инвентарь лучший приобретался, дорогой, и не тобой, шкура продажная! Я вот думаю, заберу-ка я свою девочку, да не в сибирские снега, а в Москву напрямую отправлюсь. В генпрокуратуру. У меня там один ученик высокий пост занимает, трижды медалист Союза, в прежние времена здесь тренировался, на разворованном инвентаре.

Директор так и сел.

– Геннадий Маркович… ну как же… вы что ж подумали? Да… ну да… все мы не без греха, так… это… жизнь… заставили… Хорошо-хорошо, я все улажу. Всё! Вы уж только одно постарайтесь, уважаемый Геннадий Маркович.
– И?..
– Чтоб они больше не встретились. Здесь, у меня. Я не переживу. Вы уж простите дурака, я ведь за этого… болвана этого боюсь. Больно уж ваши девочки… за версту их буду обходить. И другим скажу.
– Вот это правильно. Иди, улаживай, пока языки длинные за пределы ограждения слухи неверные не разнесли.

Уже совсем стемнело, когда Свиридов появился в комнате корпуса, где жил горе-борец.
– Фамилия, – негромко и сурово потребовал тренер. – Не надо свет включать. Лежите все.

Спортсмены замерли каждый на своей кровати. Нежданный гость стоял возле борца, который днем чудом уцелел.
– Что?.. – не понял он, приняв сидячее положение.
– Фамилия, гнида.
– Данилин…
– Звание.
– Мое? Мастер спорта… Советского Союза.
– Удостоверение.
– Зачем?
– Удостоверение!

Громила, до конца еще не осознав, что происходит, достал из тумбочки то, что требовалось.
– Вот.

Геннадий Маркович, не глядя, разорвал его пополам.

– Ты больше не мастер спорта Советского Союза. И чтобы уже утром тебя в лагере не было. Увижу – все ноги переломаю. И руки. Собирайся. В пять сорок утренний автобус.
– Я никуда не поеду.

И тут здоровяк подумал, что этот старый из себя слишком много корчит. У него, у здоровяка, столько пацанов серьезных в друзьях водится, а тут какой-то выживший из ума пенсион решил его жизни поучить – ну-ну. Он поднялся, на этот раз посмотрел на Геннадия Марковича сверху и достаточно презрительно, примерно с такой же физиономией, с какой он унижал девушку.

– Слушайте, вы бы не… – все что успел промолвить незатейливый спортсмен внушительных габаритов.

Грохота было много. Он летел через всю комнату, сшибая всяческую мебель на своем пути. После падения подняться сразу не смог. Геннадий Маркович, не обращая внимания, что все вокруг повскакивали, перепуганные, подошел и присел возле поверженного, который теперь лежал и костерил себя за то, что не догадался до такой банальной истины – если девчонка его чуть не убила, то что можно было ждать от ее тренера.

– Ты понял меня, скотина?
– …
– Не слышу.
– Понял.
– И если ты, сучий потрох, еще хоть в одном зале борьбы появишься, я тебя так переломаю, родная мать не признает. И плевать, сколько после этого я буду сидеть.

Геннадий Маркович поднялся, направился к выходу. Обернулся, обратился ко всем остальным:
– Есть еще?.. Мастера спорта?

Ему осторожно отвечали:
– Здесь все мастера спорта, Геннадий Маркович.
– Кто-нибудь из вас здесь и сейчас что-то видел?

Спортсмены, подумав, начали повторять:
– Нет.
– Не видели.
– Мы ничего не видели.

А наставник, останавливая пылающий в полутьме взор на всех по очереди, добавил:
– Мужики, что же вы творите? Вам в руки дано грозное оружие, но разве для того, чтобы вы женщин избивали? Советский борец – это воин своей родины. Наши отцы и деды не так давно уничтожили самого страшного врага, нас с вами спасли. Даже если завтра эта девушка станет чемпионкой мира, разве она перестанет быть женщиной? А вы мужчинами и защитниками? Что же вы творите, молодежь современная?
– Да все правильно, Геннадий Маркович… – послышался первый голос.
– Этот идиот вконец обнаглел.
– Мы говорили ему, а он сразу…
– Не место ему здесь.

– Хорошо, посмотрим завтра, чего ваши слова стоят.
– Мы вас очень уважаем, Геннадий Маркович.
– Да-да, наш тренер много о вас рассказывал.
– И про ученицу вашу мы уже наслышаны. Мировая девчонка.

– Почему же вы чуть раньше-то об этом не вспомнили?
– Да они вроде бы по-спортивному начали.
– А потом их уже не разнять было.
– Да и…
– Что «да и»?..
– Поделом ему.

Гость ушел так же тихо, как и появился. Кто-то из спортсменов заметил:
– Эх, вот у кого бы тренироваться.

Другой добавил:
– Жаль, что он не в нашем городе живет. А ты чего сидишь там, подъем и на выход!
– С вещами, идиот!

– Не спишь? – спросил тренер, найдя Кристину уже глубокой ночью на лавочке недалеко от своего корпуса.
– Нет.
«Ожила», – подумал Геннадий Маркович.
– И почему?
– Не хочу.
– Сиди-сиди, ругаться не буду.
– Правда?
– Обещаю. А лучше, знаешь, пошли-ка на кухню. Так что-то есть захотелось.
– Вы голодный?
– Очень.
– Жаль. Жаль, что не могу приготовить для вас.
– У!.. Ты знаешь, какой я раньше был прожорливый, для меня лучше и не начинать готовить.
Кристина улыбнулась.
– Ну что, идем потребушим добрых тетек, попросим накормить двоих ненасытных?
– Идемте, Геннадий Маркович.

Добрые тетьки поворчали для приличия, но провиант кое-какой выдали. Здесь тоже были наслышаны о дневном ЧП и посматривали в сторону Кристины с плохо скрываемым любопытством, не понимая, как эта… да такого быка…

Почти до утра, сидя в ночной тишине, Геннадий Маркович оставался рядом с Кристиной, старался вспомнить все самые забавные истории из богатой спортивной жизни. Хотел даже придумать или приукрасить, но не умел. Но и без прикрас в его карьере столько разного случалось, что с лихвой хватило до утра. А на рассвете его ненаглядная стала смеяться и сладко зевать.

– О, моя ты хорошая! А ну-ка, срочно в постель! Пошли-пошли, утренний кросс у тебя отменяется. И вообще, где-то на два-три дня тренировки отменяются.

Ученица сразу же начала возмущаться.
– Это нечестно!
– Все честно, не ворчи! Я тут подумал, надо бы нам с тобой в один городок славный съездить.
– В городок? Куда? Далеко?
– Нет. Часов двенадцать на поезде, может, пятнадцать. Рукой подать.
– А зачем?
– Познакомить тебя кое с кем хочу.
– С кем?
– И сразу тебе надо все знать, да? С Завьяловой. Аллой Владимировной.
– С кем?! – не поверила услышанному Кристина, мгновенно озаряясь, неужели тренер имел в виду ту самую Завьялову, легендарную чемпионку прошлых лет? – И нас отпустят отсюда так надолго?
– А кто нас может удержать? Так ты поедешь или я один ее наведаю?
– Издеваетесь, Геннадий Маркович? Конечно, поеду! Прямо сейчас!
– Прямо сейчас ты идешь спать.
– А чем Алла Владимировна занимается? Так же тренируется?
– Чем-чем… Живет: семья, дети, дача.
– Какие дети-дача?
– Обычные. Ее спортивная звезда где-то там, в тех далеких годах затерялась. Немолода уже. Хотя для меня навсегда вот такой останется, прямо как ты сейчас. Такая же озорная и совершенно бесшабашная. Обормотка – сорвиголова, что тут скажешь!

Кристина рассмеялась. Тренер радовался.
– Геннадий Маркович!.. – не могла сидеть на месте Кристина. – Ну надо же!.. С самой Завьяловой! Все, я бегу спать!
– Ну беги.
– Не хочу!
– Марш в постель, я сказал. Нет, стой. Идем. Нет, снова стой. Вот тебе ключи от моей комнаты, постель чистая в шкафу слева. Кушать хочешь?
– Какой тут кушать, Геннадий Маркович? Уснуть бы теперь! Подождите, а как же вы?
– Иди, я еще посижу.
– Тогда и я посижу.

Тренер так взглянул, что:
– Хорошо-хорошо, уже иду. Но как же вы?
– Да что же это за девчонка непослушная такая?!
– Все-все, уже бегу!

Геннадий Маркович посмотрел ей вслед. Внимательно посмотрел и хорошо видел. Но потому он и такой, что дальше рубежа кодекса собственной чести никогда не позволит себе перейти.
– Хм, – добрая улыбка скользнула с его лица, – счастья тебе, милая!

. . .

Добрались до нужного города без приключений и опять поездом. На вокзале взяли такси и поехали по указанному адресу. На вопрос, дома ли Алла Владимировна, наставник ответил, что уже созвонился с ней по межгороду, она с нетерпением ждет.

– Классно как! – отвечала довольная Кристина.

Встреча с легендарной чемпионкой произвела на Кристину огромное впечатление, но сначала немного сконфузила. После пары продолжительных звонков дверь им открыла обычная скромная женщина средних лет, приятная на вид, благожелательная. Только по счастливому выражению лица Кристина смогла понять, что это сама Завьялова, потому что только самые благодарные ученики могут так смотреть на своего тренера.

– Можно, Алла Владимировна? – спросил Геннадий Маркович.

Вот это да, думала Кристина. Она ожидала увидеть мощную спортсменку, знакомую ей по старым газетным вырезкам, эдакую машину для борьбы, о которую разбилось столько мировых звезд. А встретила куда как обычная домохозяйка: ни ярости во взгляде, ни могучести в теле, а в глазах удивительное спокойствие. Ее глаза – безмятежные озера, и что под наружной теплой гладью, неведомо – там все давно уже в лету утонуло.

– Ну что же ты стоишь так скромно, дорогая моя? – обратилась Алла Владимировна к девушке, застенчиво застывшей в маленькой прихожке двухкомнатной квартирки. – Тебя Кристина зовут?
– Да.
– Проходи же!
– Я стесняюсь, – так и призналась Кристина.

Алла Владимировна тихо засмеялась, приобняла ее и ввела в зал.
– Садись, отдыхай с дороги, сейчас мы будем пить домашний компот с пирогом.
– С пирогом? – переспросил Геннадий Маркович, обследуя настенные старые фотографии в рамках.

– Ал, а это в Женеве?
– Да.
– О! Чемпионат Союза! Здорово тебя там тогда потрепали.
– Было дело, – как-то странно безучастно отвечала Алла Владимировна, хлопоча вокруг стола с белой скатертью.
– Но мы вернулись и разнесли всех в пух и прах.
– И это было.
– Слушай, Ал, в прошлый раз здесь еще фотографии висели. Или я что-то путаю?
– Висели.
– А куда они делись?
– Делись… Сиди, Кристиночка, сиди, я сама.

Геннадий Маркович повернулся, посмотрел с недоверием:
– А где твой муж? Здесь же ваша свадебная фотография была, большая такая, в красивой рамке.
– Имелась такая. Где-то в кладовке валяется. Там много разного хлама лежит, ненужного.
– Хлама? Где муж, спрашиваю?
– Сбежал.
– Как сбежал?
– Быстро. Мужья – они такие.
– Куда?
– К другой.
– Вот тебе раз! Дела… А почему?
– Борщ ему мой не понравился, – улыбаясь и разрезая ароматный домашний пирог с лесными грибами, отвечала домохозяйка.
– Какой борщ? – никак не мог взять в толк наставник. – Ал, ты чего несешь?
– Обычный. Сказал, что хуже меня никто такой бурды не готовит. Кристиночка, тебе самый большой кусок.
– Ой нет, я!..
– Не спорь.
– И что из этого? – продолжал допрос Геннадий Маркович, так и стоя полубоком возле стены с фотокарточками.
– Ничего. Летел потом головой вперед до самого балкона. Он же не знал защиту от моей передней с колена.

Услышав такое, бывший тренер даже поморщился.

– Ты что, бесовка, серьезно, что ли?
– Да будет вам, Геннадий Маркович, – улыбалась добродушная хозяйка, – неужто вправду поверили? Садитесь, готово все.

Тот сел и продолжал смотреть недоверчивым и сердитым взглядом на бывшую ученицу, благодаря которой он когда-то сам прославился как тренер.
– Угощайтесь, Геннадий Маркович.
– Ушел, значит.
– Ушел к другой и живет теперь там. Все нормально, пусть живет. Главное, чтобы человеку хорошо было, правильно, Кристиночка?
– Не знаю. Наверно. А вы, Алла Владимировна, переднюю подножку с колена больше всего любили делать? – любопытствовала претендентка в будущие чемпионы.

Хозяйка снова поскромничала и лишь пожала плечами. А тренер теперь все по-своему понял: семейный ковер – это не борцовский, на нем его подопечная оказалась совершенно беззащитной и хлестко брошенной на лопатки. Поднялась кое-как, а вид несколько виноватый так и застыл на ее лице.

– Ну, я примерно понял. Но все равно, смотрю, ты окончательно здесь прижилась. В родные края не тянет?
– Прижилась.
– Ладно, давай пробовать твой пирог. Что ты спросила, Кристюша?
– Алла Владимировна любила переднюю подножку именно с колена делать.
– О да! Лихо у нее это выходило. Рухнет моментально вниз и как запустит соперника!.. да с подворотиком!.. у-у-х!
– А раньше вы меня только критиковали, – улыбнулась Алла Владимировна.
– Я так за тебя радовался. А знаешь, Кристюша, этот прием на такой скорости в те годы могли выполнить только несколько человек на планете.
– Да ладно вам, Геннадий Маркович.
– Подожди, Ал. Кстати, ну а что же ты тренером не работаешь, с твоим-то послужным списком?
– Не вышло как-то. Сначала семейная жизнь засосала, потом ребенок болел, сейчас подрос.
– В школе?
– Там. А после как-то и на другой работе неплохо сложилось, я вам рассказывала. Коллектив у нас хороший.
– М-да.
– Алла Владимировна, а я смотрела видеокассету одну, мне Геннадий Маркович показывал, но там не видно было, как вы с той страшной аргентинкой справились.
– Никакая она не страшная, Кристюшенька, очень хорошая девушка, мы даже подружились тогда. Сильная, конечно, очень сильная. Но я ее перехитрила. Я обещала маме и тренеру, что выиграю. Нехорошо же подводить такого тренера и обманывать маму.
– Наверно.
– А как твою маму зовут? Я кое-что ей передать приготовила, подарочек.

Геннадий Маркович стал внутренне себя укорять, как он так опростоволосился и не предупредил, потому решил резко выходить из ситуации.
– Алла, у нее нет мамы, – сказал он уверенным голосом.
– Как?
– Она из детдома. Я ей и папа и мама.
– Ух ты боже мой!.. Бедняжечка.
– Все нормально, Алла Владимировна, – ответила Кристина, – я не бедняжечка.
– Конечно, не бедняжечка. Очень даже не бедняжечка. Знаешь, какое это счастье – иметь такого тренера? Никаких ни мам, ни пап не надо, лишь бы Геннадий Маркович рядом был.
– Это точно! – подтвердила Кристина, уже уминая кусок пирога.
– Так, подожди, я сейчас.

Алла Владимировна ненадолго исчезла в своей комнате, затем вновь вернулась обратно.

– На, держи. На память.
– Что это? – Кристина аккуратно взяла красную бархатную коробочку.
– Открой.
– Ух ты!
– Я чемпионат Японии проиграла, золото взять не смогла. Но мне один старый японец эту вещицу и подарил. Он из Кодокан-дзюдо, слышала о таком месте?
– Конечно! Геннадий Маркович рассказывал.
– Да-да, – вступил Геннадий Маркович, – вон та серебряная медаль и кубок – оттуда трофеи.
– Алла Владимировна, но это же из золота.
– Из золота.
– А что здесь написано?
– А кто знает? Наши знатоки сказали, что это старояпонский и ничего они там конкретного понять не могут. Только условно.
– А что условно?
– Что-то вроде духа воина… его сила в чистых помыслах и… и в презрении к собственной безопасности в жизни, как-то так.
– В презрении?
– Ну, то есть, чтобы страха перед смертью не было, отрешенность полная. Это их философия, я не знаток, Кристюшечка. У них путь воина – что-то особое, а я обычная спортсменка, и мне все их воинские штучки… но я их уважаю.
– Штучки не штучки, – заговорил Геннадий Маркович, – а тебя они признали.

Кристина хотела вернуть старинный кулончик, не веря, что такая вещь вообще может быть подарком, но Алла Владимировна:
– Нет-нет, это тебе! И не спорь, пожалуйста! Я, кстати, наслышана, что ты на чемпионате Хабаровска вытворяла, молодец! Так держать!

А тренер тихо добавил:
– Если б ты увидела, что она тут на днях в лагере вытворила, вообще бы в обморок упала.

Кристина стыдливо опустила глаза, после крайне признательным взглядом посмотрела на гостеприимную хозяйку.
– Спасибо, Алла Владимировна! Можно я вас обниму?
– Конечно, можно. Иди сюда. … Это не мне спасибо говори, а ему, Геннадию Марковичу. Он нас такими делал, ничего для себя не оставлял.
– Геннадий Маркович, спасибо! – прямо из объятий сказала растроганная Кристина.

А тот, как и всякий мужчина, скрывая то, что у самого душа вся растрогалась, бодро заявил:
– Прекратите вы еще! Всегда говорил, что мужиков тренировать легче. Как с вами, с девками, свяжешься, одни нюни. Или слезы.
– А почему слезы? – спросила Кристина.
– Откуда я знаю? Вон, покровительницу свою спроси, она, как всех победит, сама потом стоит и хнычет. Радоваться надо, а она!.. а!..
– Алла Владимировна, но я не могу принять такой подарок. Это очень дорогая вещь.
– Смотря что ты имеешь в виду, Кристиночка. Да, дорогая, поэтому и дарю только тебе. А если то, что кулончик золотой, так меня золото только на медалях интересовало. Другой ценности я в нем не вижу.
– Алла Владимировна, вы моя покровительница! Можно тогда я это надену сразу?
– Можно. Надевай, давай помогу.

– А вы много раз были за границей?
– Достаточно.
– И как там?
– Красиво.
– Вам понравилось?
– Да. Но смотря где, конечно. Но вообще понравилось.
– А я даже представить не могу, что такое быть за границей.
– И нечего там представлять! – забурчал Геннадий Маркович. – Красиво у нас. Было.
– Почему было? – не поняла Алла Владимировна.
– А!.. – отмахнулся тот. – Заграница-заграница. Я тоже там был, и что? У нас, что ли, хуже?

Алла Владимировна тихим и убедительным тоном вдруг заявила:
– Геннадий Маркович, не нужно, вы же сами прекрасно видели, они действительно живут лучше нас. Их техника нам и во сне не приснится.
– А наши боевые самолеты, дорогая моя?!
– А помните, как вы ихним утюгом не знали, как брюки отгладить? В гостинице.
– Помню, – сдался Геннадий Маркович. – Давай не будем, Алла, мы оба понимаем, о чем говорим – о разном. Надо было партийные ряды от сволочей почистить, верхушку, кое-кого и к стенке бы неплохо. Эх, наворотили дел, но то ли еще будет.
– Геннадий Маркович, – мягко остановила его возмущение Кристина.
– Все-все, молчу, Кристюша, молчу.
– Ух, какое ты влияние на нашего тренера имеешь. Мне бы в прошлые годы он такое «молчу» устроил!
– Старею, Ал. А она этим пользуется.
– И правильно делает, смею заметить. Пользуйся, Кристиночка, не переживай, у него и шея могучая, да и лишнего на ней не проедет.

– Ал, а у тебя тот японский фотоаппарат цел?
– Конечно. Вон в серванте слева лежит. Правда, давайте сфотографируемся. Геннадий Маркович, пленка внутри, все заряжено.

– Эх, тут черт голову свернет, и где диафрагма, где выдержка? Ага, кажется, вот это. Так…
– Кристюшечка, иди ко мне поближе. Ты такая хорошенькая!

Алла Владимировна обняла ее по-матерински, прижала к себе. Тренер так их и запечатлел, сделав несколько кадров подряд.
– Да, Кристюша, в свое время ради пары снимков с Аллой Владимировной корреспонденты мировых изданий по всему свету за ней гонялись. Давайте еще так… и так.
– А с вами? – Кристина.
– Легче чемпионат Японии выиграть, Кристиночка, нежели уговорить Геннадия Марковича сфотографироваться, – пояснила его бывшая ученица.
– Ал, что-то я не пойму ничего в этой мудреной технике. То ли дело наш «Зенит» или «ФЭД».
– Оставьте, Геннадий Маркович, я сама выну пленку и отнесу завтра в фотоателье. Снимки потом вам вышлю.
– Как классно! Спасибо, Алла Владимировна! Какое же вам огромное спасибо! Я теперь всех-всех побе… побед…
– Вот-вот, и я никогда не могла так же сказать. Победю! Обязательно победишь!

Кристина прикрыла ладошкой золотой кулончик на шее и, будто бы она снова маленькая девочка, уткнулась носом в добрую хозяйку. А та, в свою очередь, имела краткий, но глубокий диалог взглядов со своим тренером.

– А?.. – постеснялась спросить Кристина, подняв на Аллу Владимировну свои умоляющие глазки.
– Конечно, я обязательно тебе передам, Кристюша.
– Спасибо, – тихо ответила молоденькая девушка и опять ненадолго припала лицом к плечу нового близкого человека.
«Что, Геннадий Маркович, по-прежнему золото истинное поодаль видишь?»
«Какие же вы родные, девчонки мои беззащитные!»

– Слушайте, а давайте прогуляемся все вместе! По парку. Тут рядом. Мороженое поедим.
– Давайте, Алла Владимировна!
– Ну… если…

Уже сильно вечерело, когда они втроем уютно расположились под тенистыми деревьями. Шумная косматая молодежь подсела рядом, и облепленная черт знает чем гитара в их веселой хмельной компании. Геннадий Маркович хотел было сделать замечание, но заботливая и совершенно робкая с виду Алла Владимировна осторожно положила мягкую руку на его жилистую, попросила:
– Не нужно, Геночка. Можно хоть раз тебя так назвать? Всю жизнь мечтала.
– Что?.. А.. Так, идемте тогда отсюда, никаких нервов не хватит.

Они встали и начали уходить, а молодежь еще и вслед что-то им выдала, мол, правильно, нечего тут рассиживаться семейкам всяким, здесь новое поколение свободных людей отдыхает.

Геннадий Маркович резко остановился, но две леди по обе стороны, надежно держа под руки, потащили его разом далее. Затем остановились все трое, как самая счастливая семья, которых в реальности, возможно, и не существует, дружно рассмеялись.
– Комично-то как…
– Что, Аллочка?

. . .

Вернувшись в спортивный лагерь, наставник расспросил тех, кого оставил вместо себя, как ситуация, после заглянул к директору – там доложились, что все хорошо, инцидент исчерпан, до проверок не дошло.

Зато, к большому удивлению, атмосфера вокруг Кристины неожиданно изменилась. Отношение к ней стало кардинально противоположным: дистанция, отчуждение, каждый отстранился. Это нельзя было назвать неприязнью, скорее непонимание и отдаление от того, кто идет не в ногу, делает так, как другие сделать никогда не смогут, даже не рискнут.

Жданова резко выделялась, за отношение к себе теперь отвечала радикально: за хорошее – хорошим, за оскорбление – хоть летальным. Ее совсем юный жизненный опыт пока не позволял оценить все риски, последствия завтрашнего дня, потому она действовала уверенно и решительно, не слишком задумываясь, чем все может обернуться. Да и чем ее можно испугать? Что еще она в жизни не успела ощутить? Обиды? Огорчения и разочарования? Побои и тумаки? Издевки и унижения? Все это было в предостаточной степени. Настолько предостаточной, что однажды, будучи взрослой, Кристина Александровна скажет, что приют для беспризорных был жестокой, но в то же время отличной школой жизни.

Общество вокруг Ждановой за время ее отсутствия вдруг оценило по-своему и резко изменило к ней свое отношение. Если еще вчера она была местная звездочка, яркая спортсменка и просто мировая девчонка, то сегодня в ней увидели совсем иное под той же привлекательной оболочкой. И эта, другая Жданова, за какие-то там незначительные, как всем теперь казалось, обзывания, на которые можно было бы и рукой махнуть, мало ли кто кого и как обзывает, она возжелала жестоко расправиться с обидчиком. И что только нашел в ней Геннадий Маркович? Она же попросту жестокая и циничная, горделивая и откровенно вызывающе дерзкая. А если завтра ее кто-нибудь случайно толкнет, и что, она сразу же кинется шею сворачивать первому встречному?

Но окружение не могло понять главного. Да, дерзкая, да заносчивая, теперь сильная и готова за оскорбления так давать сдачи, что лучше не связываться. Но никто ни разу даже не попытался вспомнить, а задевала ли кого-нибудь Жданова просто так, без дела? Да, теперь послать человека предельно пошло, назвать такими словами, за которые рыцари прошлого на смертельные дуэли выходили, почему-то стало привычной нормой для всех. И никто не замечал, что такие взаимоотношения у этой девушки не прижились.

– Машка, привет! Как дела?
– Привет.
– Маш, ты чего?..
– Ничего.
– Слушай, я тебе сейчас такое расскажу! Смотри, что у меня есть! – Кристина оттянула верхнюю кромку белой футболки и показала подруге золотой кулон.
– Здорово. Маркыч подарил?
– Маш, что с тобой? Ты как Геннадия Марковича называешь?
– Да какая разница. Кристин. Перестань, все давно всё видят и понимают.
– Что понимают, Маша? Этот кулон, знаешь, кто дал мне? Представляешь, с кем я познакомилась?
– Мне не интересно, извини.
– С Завьяловой! Алла Владимировна такая!.. Маш, ну идем, я расскажу тебе! Мне так хочется кому-нибудь рассказать! А всем подряд не хочу. Не пойдешь?
– Извини, Кристин, мне пора. Я там…
– Что там, Маша?
– На кухне помочь обещала. Меня ждут.

Маша Кузнецова показывала еще хоть какое-то отношение, а многие Жданову перестали даже замечать, откровенно отворачиваясь, когда та проходила мимо. Но, к счастью, не все. Некоторые ребята из других команд, напротив, подошли к ней и выразили поддержку, похлопали по плечу и сказали, что она самая-самая. Это были боксеры и самбисты.

– Ребят, а можно я к вам на тренировки похожу? – спросила Кристина самбистов.
– Конечно, приходи. Только зачем тебе? У тебя у самой вон какой тренер!
– Хочу болевые на ноги поосваивать. Мой тренер не показывает.
– Отлично, ждем!

На тренировке, первой после возвращения, уже в своей команде Жданова окончательно утвердилась во мнении, что от нее полностью изолировались, в пару с ней становиться никто не пожелал, тем более что шла отработка удушающего приема после перевода противника в партер. Но если другие для Кристины были не так близки, то поведение Маши ее сильно огорчало.

– Маш, давай поработаем? Я потихоньку. Хочешь, ты только отрабатывай? Я этот прием до автомата уже довела.

Голос Кристины был непривычно просящим, равно как и взгляд. Не часто в ней это проявлялось, а вскоре пропадет совсем. Усвоит Кристина Александровна, что просить можно только родную мать, значит, ей просить никого и никогда не нужно.

– Извини, Кристин, – юлила Маша, – мы с Танькой уже договорились. Я обещала ей помочь со входом на бросок. У нее не очень идет.
– А при чем здесь вход на бросок, если Геннадий Маркович сказал работать перевод и удушающий?

Маша не ответила и отошла.

Кристина подошла к другой завязывающей пояс спортсменке, которая была без пары.
– Светка, привет!
– А… привет, Крис, – будто бы только ее заметила, отвечала Света, тоже достаточно сильная спортсменка.
– Давай поработаем?
– Ой нет, – открыто демонстрируя страх, ответила Света, поднимаясь на ноги и сразу же выискивая себе другого партнера.

– Саша, может, ты? – на этот раз Кристина обратилась к парню, который заканчивал отработку различных техник с тяжелым борцовским мешком.
– Крис, извини, – неожиданно замешкался тот, поднимаясь и вытирая пот, – я вчера так шею курткой кимоно перетер, что вообще удушение отрабатывать не смогу, – и прикрыл абсолютно здоровую шею.

Как же так? Еще недавно они рукоплескали ей, поддерживали, переживали и радовались за нее, а сейчас?.. Еще вчера вся команда готова была ринуться на ковер, когда подлая Буева жестоко расправлялась с Кристиной, свернуть дружно той ненавистной сопернице шею, а сегодня ее, Кристину Жданову, стоявшую сейчас одиноко на краю татами, даже никто не замечал, будто ее здесь и не было.

– Так, Жданова, почему отлыниваем? Это что еще за фокусы: тренировка в самом разгаре, а она прохлаждается, видите ли? Стоило мне ненадолго отойти, как ты уже!..

Тренер оказался как нельзя кстати, он уже подходя заметил неладное в коллективе, а сейчас, демонстративно отчитывая Кристину, в реальности быстро сканировал ситуацию вокруг.
– Геннадий Маркович, можно я не буду сегодня тренироваться?
– Почему? – строго спросил он.

И Жданова, заметив резкую перемену даже во взглядах окружающих, осталась верна себе и своему дерзкому нраву, она бросила вызов буквально всем:
– Не могу. Не вижу тех, кто осмелился бы со мной в пару встать! А еще шея от кимоно перетерта, а она у меня как у дохлого цыпленка, поэтому удушение отрабатывать не могу.

Тренер на минуту замешкался, оценил общую реакцию на выходку Ждановой, хотел остановить тренировку и провести промывание мозгов для каждого и для всей команды в целом. Но в последний момент отказался от этой затеи, мозги можно и нужно промывать постоянно, но тогда для дела времени не останется.
– Ладно, ступай, Жданова. Так, продолжили работать! Что стоим? Не на пляже загораем, работаем! Удушение проверю на себе у каждого! Света, так перевод не делают, резче! Саша, жестче рывок и быстрее вход! Захват, захват!

Кристина покинула ковер, обустроенный на открытом воздухе, и с поникшей головой отправилась бродить среди высоких тенистых деревьев, сняв куртку от кимоно, оставаясь в белоснежной футболке.

На ее радость появился старый знакомый Геннадия Марковича, некий Василич. Заприметив Кристину с видом побитого котенка, он подошел и обратился бодрым голосом:
– О, девонька! И почему грустим?

Она, как и подобает перед тренером и просто человеком старше, встала.
– Так, смотрю, все занимаются, твой тренер тебя видит, а ты тут… значит, дело не так уж и ладно.
– Все хорошо…
– Не знаешь, как обращаться ко мне, да?
– Не знаю, извините.
– Все привыкли, что я Василич. Но меня зовут Отар Ростиславович. Немного сложно, но можно и по-простому – дядя Отар.

Кристина сильно удивилась.

– Это давняя история, после которой я стал Василич для друзей. А ученики зовут дядя Отар. Так что выбирай, девонька, как тебе больше по душе: хошь – дядя Отар, а хошь – Отар Ростиславович.

Кристина повеселела.
– Так, а ну-ка, идем со мной!

Он по-отечески приобнял юную спортсменку, и они направились к ковру, где тренировка шла полным ходом.

– О, Василич! – подошел Геннадий Маркович. – Извини, дорогой, не приметил сразу! Заходи, гостем будь!
– Ну да, ну да. Я тоже тебя сразу не приметил, дорогой! – хитро прищурился Отар Ростиславович. – Мне тут мои бойцы рассказали…
– Интересно, что? – спросил Геннадий Маркович, будто бы не замечая Кристину, но она прекрасно видела и чувствовала, что он не отстранился, наставник думает, как лучше поступить, используя тренировку в качестве паузы для размышления.

– Говорят, что чемпионка твоя просит показать болевые на ноги. А то ведь это ваше дзюдо – так, оздоровительная гимнастика. То ли дело самбо!

Геннадий Маркович добродушно улыбнулся юмору коллеги и отвечал в том же духе:
– Понимаешь, дорогой, у нас ведь и показать-то некому. Может, ты, а? Или стар уже, навык потерял? Ах да, я забыл, ты же болевые на ноги и делать-то никогда не умел!
– Но кое-что для новичков помню.
– Тогда – пожалуйста, на ковре места много, бери вот эту юную красу и вон в том уголке можешь показать ей, как колени и ступни выкручивать.
– Спасибо, дорогой! Ты всегда был гостеприимен. Идем, девонька, я кое-что тебе покажу, что помню сам.

Отар Ростиславович, на половину русский, на другую осетин, дядечка оказался еще тот: проницателен, а как тренер и спортсмен ох как хорош, несмотря на возраст. Они так завязались увлеченно на территории своей хаты с краю, что теперь вся группа то и дело смотрела на них, не сильно понимая, что они там, переплетаясь ногами в клубок, отрабатывают.

– Вот, дочка, – несколько раз повторил дядя Отар, – дзюдо – хорошая гимнастика, но болевые на ноги – сильное оружие, я тебе скажу.
– Да, дядя Отар, здорово у вас получается. Жаль, что Геннадий Маркович нам это не показывает.
– Он в правилах дзюдо держится, да и любит он эту японскую хитромудрину. А я больше наше самбо предпочитаю. Но, знаешь, твой Маркович большой мастак в этих болевых. Он, по секрету тебе скажу, много еще где мастак. Таких днем с огнем…

Кристине было очень приятно слышать эти слова о своем наставнике от такого гуру борьбы.

– Ну что, продолжим? Так, вот эту ножку сразу же перебрасывай сюда, и если я захочу уйти в эту сторону, ты тут же вращаешься корпусом, и мое колено у тебя уже на болевом. Давай, пробуй. … Вот молодец! Ой-ой-ой!.. Ох, какая же ты хваткая! Поосторожнее, пожалуйста, мне ведь сто лет в обед!

По окончании занятий Отар Ростиславович пояснил Кристине, так, между делом:
– Болевые на ноги уберегут тебя, дочка.
– Еще бы! Спасибо вам большое!
– Не от того. Когда человек намного больше и сильнее физически, ты справиться с ним можешь только такими каверзными приемчиками. Удушение, например. Но это слишком чревато, как ты теперь видишь. И для будущего твоего опасно. Законы, как коршуны, в воздухе витают, и все над нашими головами, нещадные. А так – щелк ножку и ту-ту… на одной ноге это уже не враг. А гипс – он хорошо мозги промывает, и носителю, и всем остальным, кто узрил.
– Я поняла вас, дядя Отар. Спасибо!

Через час подошел Геннадий Маркович, поинтересовался относительно своей бунтарши.
– Как она тебе, Василич?
– О, дорогой, резка девчонка, я тебе скажу. Очень резка.
– А ты думаешь, я об этом не знаю?
– Ты многое знаешь, – засмеялся Отар Ростиславович, он же Василич, – только ж из тебя и клещами не вытащишь того, чего ты не хочешь. Почему ее болевым на ноги не научишь?
– Пусть идет в самбо.
– Но разве ж от тебя уйдешь?
– Так я и самбо преподаю два раза в неделю.
– А дзюдо каждый день.
– Мудрое оно.
– А мы, значит, дураки, да? – прищурившись, смеялся Отар Ростиславович.
– Ну что ты? Я же не это хотел сказать.
– Послушай, Геннадий Маркович, а может, ты разрешишь мне взять своих пару-тройку бойцов да поработать с вами вместе, здесь, на краешке вашего гостеприимного ковра?
– А с твоими остальными кто останется?
– О, за это не переживай, дорогой! У меня такой боец есть, он часто вместо меня тренировки ведет. Да ты же знаешь его.
– Знаю. Значит, там пусть лучший остается, а сюда молодняк и пенсион?

Оба тренера рассмеялись.

– Не переживай, дорогой, я троих таких приведу, не пожалеешь. По рукам?
– Надо подумать.
– Жестокое у тебя сердце, Геннадий Маркович!
– Вот те раз!
– Когда я смогу еще потренироваться с такой очаровательной девонькой, а? Жадный ты!
– Ну тогда приходи. Только что мы здесь делать будем? Смотреть на вас?
– Что делать, что делать! Помнишь, как Большой Человек однажды сказал?
– О ком ты, я догадался. А что сказал – не знаю.
– Что дэлать будэм? Что дэлать будэм? Завыдоват будэм!

Ну вот и здесь Кристина Жданова умудрилась почти для всех стать персоной нон грата. Но стоит признать, что ей самой вскоре стало глубоко безразлично, она с головой ушла в тренировочный процесс с самбистами и так удачно подвернувшимся дядей Отаром. Тот поинтересовался у Геннадия Марковича: может, не в свое дело влез старый осетин, на что давний приятель ответил искренней признательностью, что так ловко подхватил ситуацию, ведь он тогда чуть было не растерялся.

До конца всей смены Жданова оставалась в новом для себя кругу парней из самбо, которые тренировались вместе с группой Геннадия Марковича, но в то же время немного обособленно. Кристина моментально впитывала все, что показывали ей самбисты, и с легкостью составляла им достойную конкуренцию, поражая подготовкой и хваткой. Они бесконечно боролись и делали бесчисленное количество приемов, отрабатывая и доводя их до автоматизма. Кристина попробовала примерить форму самбиста – более плотная и неудобная для захвата синяя или красная куртка, специальные шорты и борцовки на ноги. Но отказалась, сказав, что белое кимоно и босиком ей привычнее. Вот так туда-сюда, вверх-вниз и мелькала белоснежная светловласка среди нескольких крепких парней в красных и синих куртках и шортах. А Геннадию Марковичу бальзам на сердце, когда он видел, как она, неугомонная и неутомимая, одна всех выматывала до нитки, после чего парни покачивали головами, мол, где земля после тренировки, где небо, все в глазах вертится.

Группа осталась недовольна Ждановой, и если бы не удачная нравоучительная лекция однажды, в Кристине больше никто бы не видел своего, даже Маша Кузнецова. Но Геннадию Марковичу удалось объяснить одним вечером за день до отъезда, пока Жданова занималась на спортплощадке в гордом одиночестве, что она девочка непростая и не нужно ее мерить обычными мерками. Тренер поставил правильные акценты, напомнив спортсменам, откуда Жданова и что перенесла в том доме для беспризорных детей. А еще хотел сказать… но промолчал, лишь намекнув… все поняли, они не могли не поверить, не довериться своему наставнику и пожалели, что так некрасиво отвернулись от Кристины.

Когда же Жданова закончила заниматься на брусьях и перекладинах, вернулась в свой корпус, то чуть не расплакалась от неожиданной теплоты своей команды, в которой все, будто бы по желанию волшебника, в один момент изменились. Волшебник остался в стороне, а спортсмены обнимались.
– Кристин, прости меня, а! – уткнулась в нее носом Маша, хлюпая. – Ой-ой-ой, отпусти, пожалуйста!

Кристина, радуясь, что она теперь снова своя, а Машка – ее ближайшая подруга, тоже обняла ее, да так, что у Марии косточки захрустели, как у котенка.

Но все это сейчас было по-доброму, по-дружески, как и могло быть между последними и лучшими представителями спортивной советской молодежи.

На следующий день, финальный день перед отъездом, Кристина призналась тренеру, как бы она не хотела уезжать. Конечно, все хорошее рано или поздно заканчивается, но иногда так сильно хочется продлить счастье, хотя бы еще на недельку, день, час. Геннадий Маркович слушал, думал, что-то про себя просчитывал. Затем удалился, из кабинета директора сделал несколько звонков по межгороду, что-то с кем-то обсудил, после вернулся и подарил любимой ученице немного желаемого счастья:
– Мы остаемся до конца лета.
– Как?..

Он пояснил, что Вера Васильевна только рада, ведь главное – здоровье Кристиночки и ее спортивные успехи, и остальные организационные моменты ему удалось уладить.

Группа вернется в Хабаровск без них, благо взрослых сопровождающих хватало. А небольшие нарушения, которые при этом неизбежно будут допущены, тренер как-нибудь утрясет, в конце концов, в том бардаке, который покатился по стране, они уж постараются остаться незамеченными.

Восторг Кристины было не передать, а наставник задумал нечто свое, о чем поведать не поспешил. Он не знал, правильно ли поступает, потому спросил:
– Но одно условие – ты отказываешься от схватки с Буевой, тогда мы остаемся и тренируемся здесь все лето.

Кристина подумала и с серьезным видом ответила:
– Нет, Геннадий Маркович, я не откажусь.
– А если я откажусь от тебя?
– Тогда я вообще уничтожу ее. Именно за это.
– Что ж, девочка, значит, надо оставаться.

Кристина не поняла ход его мыслей.

Часом позже он пояснит.
– По-спортивному она бороться с тобой не будет, – сказал Геннадий Маркович, – знает, что, скорее всего, уже проиграет. А тому, чем она владеет, ты еще не обучена. Так что остаемся, Кристюша.

После того как команда уехала, а лагерь встречал очередные смены спортсменов, ближе к ночи Геннадий Маркович привел Кристину в старенькое строение на окраине большой территории. Он достал проржавевшую связку огромных ключей и с трудом пытался открыть замок, явно многие годы провисевший без действий.

– Геннадий Маркович, зачем мучиться?
– Думаешь, у тебя быстрее получится? – теребил он ключом в замочной скважине.
– Я ногой врежу, и дверь сама слетит.

Он повернулся, в полумраке покосился неодобрительно. Кристина извинилась.

– Заходи! Ногой она врежет. Это святое место, чтобы я больше подобного не слышал, – для проформы ворчал тренер.
– А где это мы?

Девушка пару раз споткнулась в темноте, недовольно что-то пробормотала, присмотрелась и вскоре обнаружила вокруг себя груду заброшенного спортивного инвентаря – старые добротные маты, гири, грифы для штанг, разбросанные железные блины разных размеров и весов, пыльные мешки для отработки бросков, валяющиеся на полу канаты.

– Ого! Я поняла, Геннадий Маркович. Здесь Алла Владимировна когда-то тренировалась.
– И она тоже. Здесь тренировались самые лучшие, Кристюша. Когда приезжали летом. Для меня это место святая святых. Но, как видишь – правда, я сам пока мало что вижу, – сейчас тут погром.
– А почему?
– Все, что могли, растащили и продали, гады. А то, что осталось, уже непригодно. Но ничего, мы приспособим.
– А свет здесь есть? – спросила Кристина и достаточно уверенно стала передвигаться по просторному и пыльному помещению, в очередной раз поражая тренера остротой зрения.
– Обещал мне директор восстановить. Но пока нет. Думаю, он нам с тобой не слишком и нужен. Как там говорят у вас, темнота – друг молодежи, да?
– Да, – заулыбалась Кристина.
– Ну что ж, тогда давай немного приберемся, помоем пол, вытрем везде пыль – и приступим.
– Ой, Геннадий Маркович, а что это за мешок? Он такой огромный.
– Тренировочный. Неужели не узнаешь?
– Я его и поднять-то не могу. Парни-тяжеловесы с ним работали, да?
– Нет, Алла Владимировна.
– Что?..
– К концу лета этот мешок через тебя летать как пушинка должен, Кристюша.
– Я не смогу, он просто неподъемный.
– Тогда мы завтра уезжаем.
– Смогу.
– Другое дело.

Закончив наведение минимального порядка, когда оба уже хорошо ориентировались в темных стенах, свет в которые пробивался лишь от уличных фонарей, Кристина обратилась к тренеру:
– Значит, теперь мы будем здесь тренироваться, Геннадий Маркович?
– Да. И очень много. Я научу тебя тому, чему на обычных тренировках обучать нельзя. Зато этот мерзавец смог.
– Какой?
– Тренер Буевой. Гаденыш подлый.
– Со мной ей легко справиться не удалось.
– Верно. Они хоть и подлые, но не глупые. Поверь, Буева на реванш выйдет тоже другой, более подготовленной.
– Я больше не проиграю.
– Проиграешь и очень быстро. Но чтобы этого не случилось, мы с тобой многое в этих стенах постигнем. И запомни, все, что на мне ты отработаешь, не вздумай применить на ком-нибудь из наших ребят на тренировке. Поняла?
– Поняла, Геннадий Маркович.
– Тогда приступим.

Глубокая ночь сгружалась на землю, поглощая в себя все вокруг, в том числе и обветшалое строение, в котором отсутствовало даже электричество. Полным ходом там шла сейчас тяжелая напряженная работа. Глухие звуки мощных бросков и удары тел спортсменов о потрескавшиеся маты эхом отражались в кромешном мраке и тишине. Стареющий наставник, понимающий, что его эпоха, вместе с эпохой родной страны, подошла к концу, на финише выкладывался как только мог, закладывая все бесценные навыки и знания в последнюю свою фаворитку.

Происходящее во тьме, в которой мощными белесыми тенями двигалась, падала и вставала лишь пара одиноких фигур, вовсе не походило на наивный голливудский боевичок, когда старик-волшебник азиат обучает секретным приемам крепкого красавца юнца, готовящегося спасать мир либо уложить на канвас иных злодеев. Тут все происходило гораздо прозаичнее и серьезнее – не только и не столько секреты, сколько отработка, проработка, загон сокрушительных технических действий в самые глубины мышечной и даже костной памяти.

Геннадий Маркович уже понял, что не пойдет его финальная звездочка на покорение мирового спортивного олимпа, ей самой эпохой, временем темным уготовлена иная дорога, и она чувствует это, хоть пока и не осознает. И даже в доску он разбейся, не будет его Кристюша спортсменкой, выигрывающей один за одним престижные чемпионаты за рубежом и на родине. Где она, эта его родина? Ушла, как вчерашний день, оставив лишь темную ночь за окном и мерзкий желтовато-скудный свет фальшивых фонарей.

После первой недели чуть ли не круглосуточных занятий тренер сказал, что наступил день отдыха – никакой борьбы, но можно пойти на море поплавать.

Сидя на берегу, наставник впервые увидел, как его ученица ведет себя в воде. Когда она вышла, молодая, хорошая, стройная и непривычно для девушки мускулистая, он спросил несколько шутя, не забыла ли она поклониться тренеру по плаванию.

– Я всегда ему буду кланяться, Геннадий Маркович, – ответила вполне серьезно Кристина, выжимая волосы и кладя на песок плавательные очки.
– Мне кажется, он дал тебе что-то больше, нежели такую прекрасную технику.
– Потрясающе, точно так же всегда и тетя Тома говорила.
– Ну, тогда они оба знали, что делали. Так, ладно, не будем… Пойду-ка я теперь окунусь, но только ты не смотри, как я буду позориться, поняла?
– Поняла, Геннадий Маркович.
– И вон тем парням глазки не строй, а то они от тебя оторваться не могли, пока ты тут морской дельфинарий демонстрировала.
– Хорошо-хорошо, Геннадий Маркович, ни на одного парня даже не взгляну, буду только вас ждать.

«Как же быстро ты взрослеешь, Кристюша, – подумал он, поднявшись, – как же стремительно утекает и моя жизнь».

На следующий день тренировочный процесс был продолжен, нагрузки значительно усилены. Потихоньку начинал и тяжеленный мешок поддаваться, но слушаться с легкостью пока не спешил.

– Геннадий Маркович, – страдала Кристина, лежа на матах, обессиленная, когда в двадцатый раз этот проклятый мешок ее придавил.
– Чего? – рухнул и тот неподалеку.
– И откуда в вас столько сил? С вами сдохнуть можно, уж простите. Хорошо, наша команда не знает, на что вы способны.
– Во мне, Кристюша, сил почти не осталось.
– Мне даже страшно представить, что было с Аллой Владимировной, если сейчас не осталось.
– Признаюсь, немного попроще. Сейчас во мне не силы, Кристюша, а злость и отчаяние.
– Что?..
– Подъем, хватит лежать!
– О-о боже!..

День следующий, как сотый или бесконечно повторяющийся.
– А теперь смотри внимательно, Кристюша. Я давно такому никого не учил, со времен Вьетнама.
– С каких времен?
– Неважно. Так, захват. Хорошо.
– Ой… а где вы?
– Ушел. Вот и весь твой контроль. Это уже не совсем спортивная борьба. Кисть больно?
– Да.
– Смотри. А вот так, да если еще резко центр тяжести вниз, ее можно сломать. Пробуй. Не бойся, делай, мне не сломаешь. Буевой тоже, но свернешь так, что ей будет уже не до захватов. Три дня основной упор на это техническое действие. Двадцать тысяч повторений – и ты его уже никогда не забудешь.

Через три дня.
– Захват. Локоть ниже, жестче. От бедра движение и всем телом резко вниз! Так, а теперь захват за отворот, локоть врезаешь в ключицу. Получится жестко, и бросок уже будет не очень нужен.

Кристина работала словно машина, не обращая внимания, что они оба обливались потом, не замечая, как однажды заглянул директор и, покачав головой, побыстрее удалился, пока в него не прилетела гиря или не накрыло тем ужасающим черным мешком.

– Плотнее! Жестче! Без замаха, он виден. Телом вкладывайся и локоть сюда, здесь только кости, их надо переломать. Еще сильнее!
– Я не могу, как же вы?
– А я старую автомобильную камеру для чего на плечо кладу?
– Все равно очень сильно получается.
– Да, Кристюша, получается сильно. Но терпимо. Продолжай.
– Я не могу, Геннадий Маркович, вы же не железный!
– Продолжай, сказал! Я не идиот, свою голову не подставлю. Давай!

Удар, бросок! Захват, удар, бросок! Рывок, удар, бросок! Толчок, подбив, удар, бросок! И так бесконечное количество раз сегодня, завтра и через неделю.

– Еще сто раз!
– Не могу больше.
– Плевать мне на твое «не могу»! Секретная техника – это все чушь! Секрет в том, чтобы техника в твое подсознание вгрызлась. Знаешь, сколько поединков выиграно, когда человек проводил прием, уже теряя сознание? Очень много. Еще двести раз!
– Вы говорили сто.
– Триста!

– Уже лучше, – сказал тренер к концу тренировки, когда даже не пытался скрывать, что сам готов рухнуть под первым же кустом.

– Геннадий Маркович, – обратилась полуживая тигрица, распластавшись на полу, – а мне душ откроют сегодня? Мне бы еще кимоно постирать, а то оно уже черное.
– Побеждать нужно в белых перчатках, а пахать в черных, Кристюша. Да, старый я стал, устал немного.
– Ха, немного! Так откроют?
– Если попросишь, откроют.
– Просить не могу, сил нет. Но могу локоть в ключицу зарядить, если не откроют.

Время близилось к концу лета, и Кристина начинала грустить в те короткие перерывы между сном и бесконечными тренировками. Последнее, на что особый упор сделал тренер в занятиях, это отработка удара стопой в голень.

– Над этим нам с тобой надо еще хорошенько поработать, Кристюша.
– Да, скоро… – она хотела сказать «домой», – …обратно.
– Поэтому мы должны очень постараться. Смотри, ты все время бьешь так, а я тебе уже сколько говорю, что это не подсечка, а удар. Но выглядит как подсечка.

Геннадий Маркович, закрепив возле стены старые автомобильные шины, заставил Кристину лупить по ним так, что лучше человеческой ноге уже не подставляться. И она лупила. А тренер смотрел и думал: ну, держись теперь, Валентина Буева, ох береги свои полноватые ноги от удара этой принцессы, кость треснет.
– Не больно?
– Теперь нормально, Геннадий Маркович. Две недели назад чуть с ума от боли не сошла.
– Я видел. Ну, давай еще, пока не упадешь.

Она продолжила нещадно лупить.

– Как ты?
– Падаю.
– Пока стоишь.

Упала почти в полночь. Но поднялась и продолжила. И только через час рухнула окончательно.

За это лето Кристина изменилась до неузнаваемости. Еще сильней окрепшая, загорелая, она так повзрослела, что сразу и не сказать, девочка совсем юная или зрелая тигрица, непонятно из каких джунглей вышедшая. Когда она вернется в интернат, чуть больше чем через неделю, Зинаида Андреевна, увидев ее, воскликнет: «О боже!»

– Все, Кристюша, пора собираться. Билетов на жэдэ-вокзале нет, поедем автобусом до другого города, а там уже поездом, потом еще поездом – и до дома. Море – это здорово, но что-то я по родным краям уже скучаю.

Кристина стояла возле окна в комнате, где обитала последние пару месяцев, тренер посмотрел на нее со спины, не мог не отметить то, что и отметил. А еще и то, как заметно она возмужала, даже голос изменился и звучал теперь иначе, увереннее и… своеобразно спокойнее.

– Геннадий Маркович, – не оборачиваясь, заговорила она, словно совсем не ученица.
– Да?.. Я где-то вчера маленький портфель свой здесь оставлял.
– Я переложила его в шкаф, слева нижняя полка, за подушками.
«Вот, еще десяток лет прибавила», – подумал он.
– Геннадий Маркович, весь лагерь только и обсуждает, что это мы с вами тут делаем.
– Тут – это где? В старом спортзале?
– Да. До глубокой ночи.
– То, что они обсуждают, в спортзалах не нуждается, Кристина Александровна.

Она неожиданно обернулась, но не развернулась. Во взгляде удивление, в глазах вопрос, слух такое обращение резануло, нельзя сказать, чтобы как-то отрицательно, но, в любом случае, оставляя засечку в памяти.

– Что-то не так? Почему спросила? Тебя что-то смущает или опять обидел кто?
– Не обидел, – она медленно разворачивалась всем корпусом и, упершись в подоконник, смотрела на него так, как никогда раньше не умела смотреть.
– М-да, – отметил наставник, продолжая укладывать то, что хранил в ее комнате, добавляя между делом: – Обидеть тебя теперь не многие рискнут.

Наконец он оставил перекладывание одного и того же с места на место и прямо посмотрел ей в глаза, во взрослые глаза, многое уже что понимающие.
– Да, толки разные ходят, ты права. Точнее одинаковые. Тебе обидно? Извини, ничем не могу помочь, профессия такая, красивых девок тренировать тоже приходится.
– Можно глупость спросить?
– Сначала ответь на мой вопрос.

В диалоге сейчас они участвовали на равных правах, а не как подчиненная ученица и учитель.
– Нет, не обидно. Горжусь.
– Чем?
– Что к вам ревнуют.
– Хм, интересный подход, – отвечал Геннадий Маркович, но сердце постукивало, будто напоминая о давно ушедших волнительных молодых годах. – Ну, давай теперь твой вопрос.

И, как говорится, встречно и прямо в лоб:
– Я вам нравлюсь?

Прямой вопрос – и прямой ответ резких спортсменов-борцов.
– Да, – и будто в бессмысленное самооправдание добавил: – стал бы я ради кого-то там…

И сразу после – обоюдное смущение и суета в поиске того, чего у обоих сбоку на столе перед глазами.

Женщина – она всегда женщина: когда ходит в детский сад, она же, посещая первый или десятый класс школы, та же особа после института или третьего замужества, и она же ею остается, отмечая первое столетие от своего рождения.

До другого города добирались автобусом, старым добрым «Икарусом», мягко огибающим дорожный серпантин возле моря. Спортивная парочка пристроилась на последних двойных сиденьях, совсем сзади наверху на редкость никого не было. Почти весь путь следования они не разговаривали: о чем хотели – не могли, а о чем могли – не желали, – не пересеклись ни единым взглядом, хотя оба видели друг друга.

Кристина понимала, что детство, каким бы призрачным оно ни выдалось, закончилось, и как-то надо думать о жизни дальше. Она ощущала, что безвозвратно изменилась, стала уже не той спортсменкой, которая выигрывала чемпионаты по плаванию или первые серьезные соревнования по борьбе. И эти коренные изменения касались не только и не столько физических резервов, сколько внутренних, моральных и психологических. Она до краев напиталась мощи, спокойствия и уверенности в собственных возможностях. И не в спортивно-боевых ресурсах, а в первую очередь в своих силах жить, побеждать, а если надо, выстоять и выжить.

Кристина подумала о Валентине Буевой и вдруг осознала, что та ее ничуть не беспокоит. Нет, это не было наивной самоуверенностью, которой и неоткуда было взяться, ведь еще недавно она о ней боялась даже думать, а теперь… Какая разница, кто там впереди на ее пути появился, Буева или еще какой буйвол? И дело не в том, что она может теперь победить любого, далеко не так, а в той таинственной непостижимой уверенности, что наикратчайший путь к победе будет обязательно найден, чему и учит мудрое искусство борьбы, противостояние один на один – ты и все то, что против тебя.

Позже она все же взглянула на сидящего рядом Геннадия Марковича, который, свесив голову на грудь, дремал, и подумала… нет, сначала она подумала, что он не дремлет, а тоже о чем-то своем глубоко задумался.

Наставник сильно постарел за это лето. А может, он вообще стареть заметно начал, ведь его возраст уже давно идет вразрез со спортивной внешностью?

А почтенный тренер усмехнулся про себя, понимая, что ученица-то его уже не девочка наивная, видит, что он ни в какую дремоту не погружен, но вида не подал и продолжил раскладывать свой мыслительный пасьянс.

Зачем он так поступил? Для чего обучил эту прекрасную молодую девушку, женщину жутковатым премудростям, которым не обучал даже Аллу? Но Алла не боролась против Буевой, Буевых – на ковер, как правило, выходили благородные спортсмены. А те, что благородством не отличались, высот не достигали, еще на подступах с позором с ковра выдворялись. А Кристина от схватки с подобными элементами никогда не откажется, хотя и боится внутренне, как прекрасная трусишка, но все равно не откажется. И даже если этого буйвола переедет завтра трамвай, то появится другой, третий, и обязательно обнаружит ее, заносчивую и гордую Жданову, скажет такие слова, что она примет вызов и… и ее раздавят. Таких давят всегда, а сейчас особенно. А положи она одного да второго, третьи и сотые навсегда запомнят, что не стоит называть ее сукой или какими еще омерзительными выражениями, никак не подходящими для столь очаровательной представительницы прекрасного, но совсем не слабого пола. Слабый – это уже не про нее.

В салоне «Икаруса» жарковато, Кристина повесила на крючок спортивную куртку, задвинула горчичного цвета занавеску, сквозь которую напористо проникали солнечные лучи. Водитель резко затормозил, на дороге оказалась то ли кошка, то ли щенок, Кристина мгновенно уперлась ногами и руками во впереди стоящее кресло. Мышцы, жилы проступили очевидно, не слишком свойственные молодой девушке.

Интересно, думал он, она жаждет расправы за поражение или ее теперь абсолютно не интересует, кто такая эта самая Буева? А может, он попросту переоценивал возможности своей фаворитки? Но нет, видел все опытный наставник более чем реально. И если не случится землетрясение в момент начала поединка, то шансов у Валентины нет. Жданова обладала редким даром – она умела форсировать так стремительно, как мало кому когда-либо удавалось. За это время она прошла путь и вышла на уровень, на который другому профессиональному спортсмену, талантливому, очень одаренному, понадобилось бы времени раза в три или пять больше. А может, и того бы не хватило. Но эта особа обладала уникальным даром и умела реализовывать его на все сто.

И теперь он на самом деле задремал. Ему снилось разное:

Первый турнир по самбо, где он повредил руку и в запале выиграл досрочно.

Где-то на военной базе в джунглях он, совсем молодой офицер Советской армии, но без погон и прочих знаков различия, тренирует солдат. Кто-то заметил, что инструктор много из себя строит и слишком требователен. Юнец был отличным боксером и решил продемонстрировать свои навыки. И капитан Свиридов чуть не схлопотал от молодецкой прыти, но, в последний момент извернувшись, так приложил мальчишку о землю, что после, когда тот валялся в полевом госпитале, не мог найти себе места, ведь чуть не угробил доброго парня, который ни на секунду не расставался с фотографией любимой девушки, ждущей его там, далеко в Союзе, и не подозревающей, где ее возлюбленный служит, ведь он говорил, что здесь поблизости они строят аэродром.

Уже на родине, но тоже очень давно, его вызвал военком, а когда майор Свиридов явился, в кабинете было три старших офицера. Майор подумал, что снова командировка, и хорошо, если инструктором, но офицеры, уважительно и крепко пожав ему руку, сказали, что Свиридов Геннадий Маркович, майор Советской армии награждается боевым орденом за то-то и то-то. Расписавшись в специальной ведомости, Геннадий Маркович, тогда еще молодой, пышущий здоровьем военнослужащий, принял с трепетом высокую награду, сказал, взяв под козырек: «Служу Советскому Союзу!», и хотел было убрать заветную коробочку. Но орден военком забрал обратно, пояснив, что до поры до времени он будет храниться здесь, а о награждении никому знать не положено, главное, родина об этом помнит и чтит. Чтут и те товарищи, которых он и еще несколько бойцов в джунглях спасли.

Были и другие награды, по большей части боевые, а после спортивные и даже международные. Но все это мелькнуло сейчас неприметно в воображении дремлющего пассажира «Икаруса», а вместо них появилось лицо того героя времен французской революции, которого не во сне Геннадий Маркович и вообразить не мог – Сидни Картен. Неважно, кто это, для тех, кто не слышал, а те, кто оценил его шаг, отлично познали этого мужественного человека в лицо.

– Мы приехали, Геннадий Маркович, – тихо прозвучало.

Он приоткрыл глаза, подумал, как причудлива память и воображение во сне, куда только не забросит и чего не воспроизведет.

Повернувшись, он обнаружил в вечернем свете глаза, доселе неизвестные. Ее взгляд спокоен, в чем-то отрешен и будто судьбоносен.
– Ты так и не придремала, Кристюша?
– Я вас сторожила.

. . .

И снова родные просторы, знакомые дали – город Хабаровск. Утро туманное, достаточно раннее, дымка над фоновым пейзажем поодаль и над грязным базаром вблизи. Вездесущие кавказцы-торгаши – народ торговолюбивый и частично кочевой, здесь же грузчики и забулдыги – у всякого начинался свой рабочий день согласно жизненным традициям.

На горизонте проявились контуры приближающегося человека – спортсмен, спортсменка, сбитая, крепкая, выполняющая ежедневный многокилометровый кросс.

Валентина Буева. С недавних пор она стала завсегдатаем этого базара.

Ее заметили, не взрадовались: норов известен, повадки жестокие. Один торговец с опаской и хорошо узнаваемым акцентом сказал:
– Смотры, Вано, опять она бэжит. Ныкогда спокойно нэ ходыт.
– Да, всегда толко бэжит и орёт!

Буева приблизилась, остановилась, перевела могучий дух, выпустив клубы пара изо рта и больших ноздрей, осмотрелась, будто жандарм-надзиратель:
– Здорово, чернозадые!

Нехорошо названные переминались с ноги на ногу – с таким «добрым утром» они, конечно же, не согласны, но и взаимностью ответить страшновато.
– Чего вылупились, бабки где? – уперев руки в бока, сместив вес тренированного тела на одну ногу, недружелюбно смотрела Валентина.
– Какые бабкы, Вала?

Буева популярным трехэтажным пояснила, какие, в какой валюте и за что. В конце для убедительности добавила:
– За то, что ты живешь спокойно и торгуешь здесь, урод!

Один из торговцев, хорошо погулявший ночь в дешевом кабаке с такими же солидными людьми, как он сам, решил не падать в грязь лицом перед какой-то там бабой, пусть даже столь воинственного вида. Он гордо вышел вперед, поправил рукой усы, провел по лицу, почесал шею.
– Послущай, Вала, что ты все врэмя крычищь и крычищь? Завтра будут бабкы. Я уже все обсудыл с твоими старшими. Выдищь, торговлы нэт? Совсэм нэт. Много хочещь, Вала! Нет столко.

Буева откровенно злилась, уж больно не любила она некоторые национальности, прямо эдакая шовинистка.
– Давай, абрек, сколько есть.
– Нэ сколко нэт.
– А если я тебе сейчас башку сверну, сколко будэт, джигит? – дерзко подражая на их лад, спросила Валентина, угрожающе приблизившись.
– Послущай, Вала, мы с Выталий вчера всё обсудили. Он старщий на этом базар, нэ ты.
– С Виталием, абрек, разговариваю я, а ты платишь и рот не открываешь. Он вчера заскочил сюда мимоходом, ты ему разбавленный коньяк дарить кинулся. И что, сразу друганы?

И на свою голову один из торгашей решил подтрунить над Буевой, чтобы все посмеялись над ней. Этот горец просто клад мудрости и благоразумия.
– Послущай, Вала, зачэм так крычищь? Ты думаещь, такая сыльная, да? Нэт, Вала, ты не сыльная. Нэ самая сыльная. Мой брат, его жена, мой сестра, муж мой сестра, выдели тебя тогда.
– Когда?

Настроение Буевой в это утро и так было ни к черту, а тут еще абреки принялись издеваться. Она начинала закипать, появилось неудержимое желание срочно поставить упыря на место, заодно и размяться между делом.
– Тогда, Вала. Всэ выдел тебя на сорэвнованиях. Сыльная ты, но нэ самая. Прынцесса тэбя победил. Еслы бы ты нэ…

Джигит стоял возле бочек с соленьями, одна из которых, к несчастью, была открыта. Договорить он не успел, зато успел заорать на весь базар, прежде чем нырнуть вниз головой в эту бочку.
– Вах-вах!.. Вала, нэ надо!.. Тыфу-тыфу!.. Я шутыл, Вал… тыфу!..

Он снова и снова испускал пузыри, как огуречно-капустный водолаз, его черная грива теперь стала свежего посола.
– Короче, торгаши! – обратилась ко всем Буева, продолжая удерживать руку огуречного джигита на болевом, то и дело окуная его в жидкость. – Я здесь теперь деньги собираю! И если кто вовремя платить не станет – порву. Это я со старшими все обсудила, а ваше дело, рабы, оплачивать рабочие места! Поняли?
– Вала, понялы!.. Вал… – и опять джигит нырь в соленья.

Когда Валентина позволила ему изъять из бочки моченую голову, посмотрела надменно в глаза, спросила:
– Принцесса, говоришь?
– Нэт, Вала, нэт! Ты самый сылный! Ты!..
– Брешешь, гад.

И Валентина вдруг вспомнила, как услышала ненароком не так давно разговор двух местных авторитетов. Один говорил, что неправильно это, чтобы баба делами заведовала. Другой ему отвечал, что эта баба стоит десятка крепких мордоворотов. Понятия понятиями, а толк от нее большой. Надо дать ей возможность действовать так, как желает, лишь бы деньги с барыг собирала. Значит, добро на применение силы дано, подумала Буева, и так ей захотелось этой силой воспользоваться, не как на тренировках, а по-настоящему. Кровь взыграла, мышцы приняли боевой тонус.

Она отпустила малосольного джигита, тот, наивный расслабился, утер лицо, сделал на всякий случай шаг назад, заметил, что внутренне многие над ним потешаются, ведь вид действительно был комичен, и, задрав орлиный нос, попытался реабилитироваться.
– Вала, ты Выталия знаещь, да? А другой старщий знаешь? Олэг? А я знаю. Он сыльно уважять меня.

Буева слушала.

– А Вадым знаещь?
– Вадим Петрович? – переспросила она.
– Пэтровыч-Петровыч! Для тэбя он Петровыч, а для мэня как брат! А кого ты еще знаещь, Вала? Стоыщь здэсь, пугаещь! Сыльная, да? Дура ты, Вала!..

Шутник и грубиян даже не заметил, как она мгновенно сократила дистанцию, охватил резкий удар в колено, сразу же залом руки – и он снова очутился головой в соленьях. Когда ему было позволено вынырнуть, в него дышало жуткое лицо.
– Вала, тыфу!.. Нэ хочу болше огурэц!
И снова мордой в рассол.

Но на этот раз всем вокруг стало не смешно, а шутнику слишком больно, даже сквозь соленья по округе разнесся душераздирающий вопль. Удерживая руку джигита на болевом, жестокая Буева сделала короткое движение корпусом и плечевой сустав нерадивого торговца прохрустел так, что услышали все. И с болью на лицах поморщились. Эх, жаль, их тут не триста человек, а всего лишь пять-семь – они бы за брата отомстили.

. . .

По возвращении в интернат Кристина заметила, что и здесь ее все сторонятся, поглядывают с опаской. Она спросила одну из девочек, почему такая реакция, ведь тут она еще никого не задушила, никому руки-ноги не переломала, пропитые морды охранников калитками не калечила.

– Кристин, ты в зеркало смотрелась?
– Что, такая страшная стала?
– Да не то слово. Ты как из армии вернулась: загорелая, такая здоровая – силища! На тебя смотреть – конкретно не по себе становится.
– Хм… Хорошо, пойду погляжусь.

Руководство интерната, прозорливо оценив яркие изменения во внешности, решило, что разумнее будет не связываться с воспитанницей – чтоб себе дороже не вышло.

Зато Кристина еще крепче сдружилась с Машей Кузнецовой. Та была рада ее видеть, сказала, что мама приглашала в гости, и они опять нашли друг друга. Маша в очередной раз завязала с борьбой, пошла в художественную школу и теперь с головой погрузилась в живопись. Каждый раз, когда они встречались и гуляли по парку, она рассказывала о великих художниках и их самых известных картинах. Кристина слушала, ничего не понимала и не слишком старалась. Для нее художник – это борец на ковре, а холст – татами. Ну или асфальт – кому к чему больше нравится приложиться, головой или кистью.

В этом же парке по вечерам частенько расслаблялась и Буева с соответствующим контингентом молодежи новой формации. Осень выдалась теплой, парни в малиновых пиджаках сорили деньгами, шумели, пили и кутили. Помимо кооператоров, окружение Буевой состояло и из людей более опасных – уголовников и прочих элементов, легко преступающих закон при первой же возможности или криминальной необходимости.

В злачном кафе со столиками на открытом воздухе царила сейчас атмосфера шальных денег и удачливой жизни. Парни пили вино, водку, курили с видом больших боссов итальянской мафии – в общем, изо всех сил старались делать вид, что они пупы земли и все вертится только вокруг них и по их вальяжной отмашке. В угасающей стране это были первые ласточки тех бандюганов, которые постреляют друг друга уже в наступающем десятилетии с мрачноватым оттенком – девяностые. Но тогда им казалось, что жизнь не просто удалась, а она только в самом рассвете, еще все впереди. Пока возле кафе, перекрыв пешеходную дорожку, стояли их новенькие авто – «восьмерки», «девятки», в которых пафосно звучали импортные аудиосистемы. Но уже завтра удачливые парни станут парковать БМВ и «Мерседесы», огромные джипы и бешеные спорткары. А их карманы будут набиты не советскими красными червонцами, синими четвертными и зеленоватыми сотнями-полусотнями, а настоящими деньгами – американскими долларами. Все это случится у тех, кто останется на земле, а не в могиле или, в лучшем случае, в тюрьме. Но и тех в конце мрачного периода передавят.

– Валя! – поднял стакан полноватый здоровяк с собачьей желтой цепью на бычьей шее. – Ты не обижайся, у реальных пацанов баба не при делах. Но это не про тебя. Здорово ты бычка того уделала, ничего не скажешь! Сработала четко!
– Виталь, вот бабки с базара. Но пришлось одного идиота немного повредить.
– Что так? – серьезно спросил Виталий, напуская вид солидного судейства.
– Платить не хотел. Хамить взялся.
– Живой?
– Да. Но без руки.
– А что, ты ему ее оторвала, что ли? – загоготал Виталий, довольный суммой денег, которые небрежно швырнула на стол Валентина. – Многовато здесь.
– Штраф. Чтобы в следующий раз не борзели.
– В корень зришь, Валя, в корень! – Виталий растопырил пальцы, удерживая сигарету и демонстрируя огромную желтую печатку подвального литья. – Так их, чертей! Всех под себя возьмем! Нам весь город платить будет! И не только этот! Правильно, пацаны?

Все дружно поддержали и подняли стаканы.
– За нас, пацаны! Давай и за тебя, Валя! Ты – настоящий мужик!

Прохожие сие место старались обходить стороной, боясь даже приблизиться к сияющим авто и крепким парням с рожами, коих никто и никогда за всю советскую эпоху даже вообразить не мог. Мухоморы появились из ниоткуда и выросли быстрее, чем смутировавшие грибы после кислотного дождя.

Виталий небрежно в руках покрутил пачку денег, снова деловито затянулся сигаретой, отслюнявил несколько купюр Валентине.
– Держи, боевой друг! Это тебе!
– Спасибо, Виталь.
– А чего не пьешь-то?
– Не, я пас.
– А, ну да, мы же в доску спортсмены!
– Виталь, я тебя уважаю, но…
– Все-все, замяли, я понимаю. Скоро соревнования, тебе надо быть в форме. Ну, надеюсь, на этот раз…

Бывают в жизни неслучайные совпадения, в существование которых не верят только глупцы, даже тогда, когда жизнь откровенно над ними насмехается.

Валентина вдруг напряглась, замерла, не понимая, почему по ее телу пробежались мурашки, гусиная кожа, как выражаются заокеанские гангстеры.

– Кристин, ты так сильно изменилась, – сказала Маша, когда они прогуливались по тому же парку и услышали буханье басов из ближайшего кафе.
– Да, мне все говорят, – отвечала подруга несколько отстраненно.

Она вообще последнее время стала замкнутой. Разумеется, замкнутой она была всегда, с самого раннего детства, но теперь как-то иначе выглядела ее отрешенность от бурлящего мира. Создавалось ощущение, что эта натренированная девушка пришла сюда в гости, и пока ее ничто не беспокоит, она смотрит на все вокруг равнодушным отсутствующим взглядом, лишенным каких-либо эмоций. Если же ее что-то побеспокоит, то реакция не заставит себя ждать, а после снова самоустраненность.

– Нет, я не про твои достижения в борьбе, – пояснила Маша, – ты по-другому очень сильно изменилась. Правда.
– Да? И как же?
– Не знаю. Слушай, а скажи, это… это правда, что ты и?.. Я никому-никому!..
– Правда, – ответила Кристина, понимая вопрос.
– Ты серьезно?! Ну и ну!.. Но…
– Маш, не надо об этом. Это наше личное.
– Хорошо, Кристин, извини. Ой, смотри, там эти… пойдем другой тропинкой.

Но Кристина даже не услышала предложение обойти место гуляний успешной молодежи, продолжая размеренное движение в прежнем направлении.
– Дураки какие-то, – возмущалась негромко Маша, с опаской поглядывая в сторону, откуда доносилась музыка, перезвон стаканов и брань.

А вот теперь замерла на месте Жданова. Мышцы мгновенно пришли в боевой тонус, взгляд застыл и стал выжидающе наблюдать, зрачки сместились в сторону, откуда повеяло угрозой.
– Кристина, пожалуйста! – умоляла Маша. – Идем побыстрее отсюда!

Но Жданова стояла и наблюдала, как к ней неспешно приближалась надменная Буева.

Они сошлись, словно на примерке перед дуэлью – дистанция броска.

– Здорово, – небрежно бросила Валентина, заметив и усмехнувшись, как трясется от страха подруга ее соперницы.

Жданова молчала и видела, как Буева проходит по ней оценивающим взглядом.

Оценила.

– Ну что, может, присядешь с нами? Выпьем? Серьезным людям иногда можно.

Ухмылка и звериный оскал напугали бы сейчас кого угодно, но Жданова даже не заметила, что теперь к подобным устрашающим лицам она не испытывает ровным счетом никаких эмоций.

Предложение не принято, логического продолжения диалога не случилось, и подруги решили пойти дальше.

– Ты куда? – спросила вслед Буева. – Тренироваться? Уже без нужды, подруга! Ты и так крутая, дальше некуда! Но против меня все равно шансы – ноль!

Жданова замерла на месте, воспринимая все спиной.
– А другие и ногтя твоего не стоят, поверь, я знаю!

– Да оставь ты их! – выкрикнул кто-то из парней за столом. – Порвешь этого лебедя на ковре, и все по понятиям выйдет! Иди, Валя, выпьем!

Но Буева снова приблизилась к грозной сопернице, та обернулась ровно в тот момент, когда дистанция снова сократилась до броска.

– Ух, глаза! Да, подруга, вышла ты и рожей и кожей, ничего не скажешь. Слушай, я тут узнала от людей, ты это, типа беспризорная, да?

Жданова до сих пор не произнесла ни слова и только цепко держала Буеву на прицеле малоподвижных глаз.

– Но помни, то, что ты детдомовская, ничего не значит. Жизнь штука суровая, в ней нет места соплям. У меня мать спилась, отчим чирик мотает за убийство. Тоже по пьянке. Идиот, выйдет – добью.

Пристальный взгляд Ждановой будто говорил сейчас за нее: «Чего ты хочешь? Чего предлагаешь? Разойтись мирно? А как ты ответишь за ту подлость на ковре? Чем?»

Буева словно прочла и отвечала вслух.
– Я за победу любую цену положу. А ты подумай, с кем ты и как. В жизни надо все вырывать – зубами и кулаками. Запомни это, подруга!

– Ох, чует мой зад, пацаны, кру-та-ая баба!
– Ты про Вальку, что ли? – наблюдали примерку перед боем блатные парни.
– Какую Вальку, Виталёк? Ты пьяным оком-то на лебедя того присмотрись!
– А я бы ее!..
– Или она… и тебя заодно!
– А!.. – отмахнулся сильно запьяневший Виталий, снова берясь за стакан. – За нас, пацаны!
– Давай!

Спортивные и резкие дамы так ни о чем и не договорились: одна, не произнеся ни слова, пошла дальше своей дорогой, рядом ни жива ни мертва двигалась трясущаяся и белая от страха Маша Кузнецова.

Буева смотрела вслед, чувствуя что-то неладное. Она внушила себе, что теперь эту девицу надо стереть, жестоко наказать, чтобы никто рядом с ней, с Валентиной Буевой, с Бурлачкой, как ее стали величать солидные люди, сравниться не мог.

– Ну что ж, красоточка, поуродую я тебя. Инвалидом со свернутой шеей ты уже другой принцессой станешь.

Жданова удалялась неспешно и молча, продолжая спиной ощущать мощь и угрозу ненавидящего взгляда.

– Неужели тебе не страшно, Кристин? – плакала Маша. – Я не верю, слышишь?
Кристина не отвечала.
– Слышишь меня? Я не верю! Когда на нее смотришь, мурашки по телу бегут, просто ужас!
– Страшно, – наконец-то ответила Кристина, но ее ответ уже несколько не стыковывался с ее манерой держаться, внутренней уверенностью и опасным леденящим спокойствием, – мне всю жизнь страшно, сколько помню себя.

И тут Маша вдруг выдала:
– Знаешь, а мне ее почему-то жалко.

Кристина взглянула непонимающе, Маша добавила:
– Только все равно, пожалуйста, Кристин, идем отсюда поскорей!

Как ни странно, но в этот момент Кристине самой так захотелось расплакаться, что-то живое из прошлого вдруг взбудоражилось изнутри: перед глазами тетя Тома и сильнейшее желание одномоментно снова стать маленькой девочкой и со всех ног броситься в ее надежные объятия. И укрыться там с головой от всего странного и неприветливого мира.

Ком к горлу подступил, перекрыв дыхание.

Но стеклянный ее взор больше слез не выдаст.

. . .

Последовали месяцы упорных тренировок – по две в день, тяжелейшие нагрузки на пределе возможностей. В паре со Ждановой никто и минуты продержаться не мог, участь несгибаемого спарринг-партнера доставалась только великому наставнику. Но и тому уже было тяжеловато, хотя он стойко переносил все на себе, будто изваяние из камня, словно тот последний воин посреди все сильнее и сильнее пустеющего поля лютой брани.

На тренировки последнее время группа ходила лишь условно – больше размяться, покувыркаться. Но никто и не пропускал. Спортсмены прекрасно понимали, к какой развязке движется дело, замечали, как все суровее и сосредоточеннее становится взгляд Геннадий Марковича. Никто уже не удивлялся физическим возможностям Ждановой, каждый поражался тому, как мог держаться под ее всесокрушающими бросками их сильно постаревший тренер. Кто-то заметил:
– Слушайте, Геннадия Марковича что-то не признать.
– А ее ты сильно узнаешь?
– Про нее вообще молчу.

– Так, всё, закончили! – хлопнул в ладоши тренер, заметно покачиваясь. – Все свободны! Жданова, тебе еще двести отжиманий и пятьсот приседаний! Больше можно, меньше нет!

Не послышалось привычного «Хорошо!» или «Поняла, Геннадий Маркович!» – последовало безэмоциональное выполнение.

Некоторые крайне успешные спортсмены, выходя на пик своих возможностей, на их же пределе и держатся. Но единицы, будучи уже на пике, только старт берут.

В раздевалке, где обычно девушки подшучивали друг над другом, громко смеялись, ничего подобного в последние дни перед предстоящим чемпионатом не происходило. Едва там появлялась Жданова, снимала насквозь вымоченное кимоно, шла в душевые, как все с замиранием смотрели на ее пружинную фигуру, гадая, устоит ли. И снова кто-то заметил:
– Девчонки, а ведь они поубивают друг друга.

. . .

Не только спортсменов края охватила сильнейшая интрига. Слух о воспитаннице известного тренера Свиридова, виртуозно владеющей техникой борьбы, необычайно сильной спортсменке уже витал повсюду. Немудрено, что споры шли только на одну тему – сумеет ли она сломать жестокую и очень опасную Буеву.

Наступал день, приближался час. Одна из сходившихся к барьеру желала искалечить нахалку, другая хладнокровно жаждала расправы. Всё как есть и без прикрас – жизнь своим лицом без макияжа.

Соревнования парней, да и девчонок прочих весовых категорий в этот раз не интересовали никого.

Предварительные схватки обе претендентки прошли… сказать легко – ничего не сказать. Они даже не вспотели, иногда усмехаясь, как иные их соперницы старались избегать борьбы, сами побыстрее падали, лишь бы не сильно пострадать. Но ни та, ни другая и не пытались кого-то повредить или разбить о ковер. Они обе уверенно шли во встречном направлении, с легкостью как бы отталкивая те незначительные препятствия, которые возникали на их линии схождения. Только и слышались скорые команды судей в конце каждой схватки с участием Буевой или Ждановой:
– Иппон! … Чистая победа! … Победа досрочно! … Иппон!

Полуфинал.

Буева и здесь легко укладывает на лопатки соперницу, та рада, что осталась жива, убежала с татами.

Соперница Ждановой, очень опытная спортсменка, посмотрев в ледяные глаза претендентки на золото, дрогнула до команды «Начали!». Поклонившись, она отказалась от схватки.

Через несколько минут будет объявлен финал.

Кристина спустилась вниз, где располагались санузлы. Умылась и взглянула в хорошо знакомое и частично разбитое грязноватое зеркало – сама себя не признала. На нее смотрела спокойная тигрица с морозящим душу взором. Ни единого слова, ни одной эмоции, как в прошлый раз, нет и страха. Затем она поднялась в тренерскую, заперлась изнутри, достала чистое кимоно, не спеша переоделась, туго затянула пояс – уже церемониал. Сняла с шеи золотой кулончик, коснулась им губ, спрятала в шкаф.

Замер набитый до отказа зал борьбы. Все ожидали выхода главных героев. Сосредоточенные судьи то и дело что-то между собой обсуждали, спорили. По обе стороны ковра стояли наставники Буевой и Ждановой – секунданты готовы.

Некоторое время назад Геннадий Маркович демонстративно не подал руки своему оппоненту. Теперь тот злобно посматривал, надеясь, что все повторится, как в прошлый раз, разве что для кого-то печальнее. Ему-то понятно для кого.

Под высоченным потолком включили дополнительное освещение, чтобы красный квадрат зеленого татами был особенно подчеркнут.

Интрига и даже страх от того, что сейчас произойдет, сжимал сердца каждого из присутствующих, как внизу, на лавочках край стен, которых для всех не хватало, и многие зрители стояли, так и на балконах, где за спинами одних высовывали носы другие, вытягиваясь на носочках.

Первая появилась Буева, хотя по традиции сначала выходит претендент. Но ей уже не терпелось поскорее начать. Она уверенно прошла на свое место, синее кимоно пропитано потом от усиленной разминки перед схваткой – что-то чувствовала.

Зал встретил ее аплодисментами, та всем видом показала, что она сейчас такое тут устроит, никто не разочаруется. Но это уже был плохо сыгранный спектакль.

Приветственных аплодисментов не прозвучало, но сотни, если не тысячи пар глаз цепко следили за каждым шагом появившейся спортсменки в белом кимоно. Создавалось неподдельное ощущение, что Жданова никого и ничего сейчас не видит, находится в своеобразном вакууме, спустилась с неведомых высот.

Напряжение и тишина достигли пика. Даже судьи не могли скрыть сильного волнения. И не пытались.

Но длительных зрелищ народ не получит, все произойдет быстро и логично.

Как и в прошлый раз, будет смотреть надменная Буева. В момент обязательного приветствия, когда их сблизил судья на татами, она спросит:
– Ну что, сдыхать пришла?

В ответ ни слова и только стеклянный мертвый взор.

Буева уже смирилась с мыслью, что после этой схватки ее навсегда дисквалифицируют. И пусть – у нее уже свои планы на жизнь, осталось только эту нахалку так наказать, чтобы навсегда запомнила и кровью давилась.

Команда «Начали» – и пот обдал градом Геннадия Марковича. Вот и наступил момент истины, теперь будет ясен результат его усилий.

Он чуть за сердце не схватился, наблюдая, как Буева без подготовки ринулась в бой. Наставник вдруг испугался, не ошибался ли он. Может, слишком уверовал и переоценил силы свои и своей ученицы?

Он уловил взгляд тренера Буевой и понял, что этот мерзавец подготовил ее так, чтобы его Кристюша с ковра сама уйти не смогла. Это отчетливо читалось в его прищуренных глазах.

Но нет, не случится праздника для низких людей. С легкостью уходит с линии первых опасных атак спортсменка в белом кимоно, уклоняется в миллиметрах от загребущих лап, приводя ту в бешенство.

Последовала ответная атака и захват, мелькнул локоть. Но нет и попытки броска со стороны белой спортсменки, только почему-то Буева сильно морщится от боли, хватается за ключицу.

Судьи все видели, но поединок не остановили, предупреждений не вынесли. Они ничего не пожелали замечать, все прекрасно понимая.

Ошалеет Валентина от внезапного отпора, осознав, что локоток прошелся по ее костям не в полную силу, а лишь для острастки и затравки, чтобы знала теперь свое место. Но Буева тоже зверь и так просто не сдастся. Она ушла в глубокую оборону, приняв максимально низкую стойку, выжидая момент для ответной атаки.

Она бросается, зал сильнее замирает, тренер Свиридов застывает на месте.

Встречный подбив, будто ломом, и Буева гнется к ноге – нестерпимая боль в кости ниже колена. Но она держится, на лице неистовая злоба. Спортсменка в белом кимоно спокойна, разрывает дистанцию.

Это не поединок, не спортивная схватка. Это откровенная расправа и жестокая расплата.

Тренер Буевой через ковер напротив Геннадия Марковича внезапно меняется в лице: он боится даже подумать, что сейчас произойдет с его подопечной. Видит, как судьи дают первое предупреждение спортсменке в белом кимоно, но также понимает, что они даже не собираются ничего останавливать, желая, чтобы бесчестная Буева больше никогда не появилась на борцовском ковре. Чтобы раз и навсегда на себе познала всю силу и сокрушительную мощь боевого аспекта мудрой борьбы. Не имеет она никакого морального права носить гордое звание мастера дзюдо, пусть же теперь на себе и ощутит всю его прелесть.

Во время короткой паузы полет мухи можно было уловить в огромном зале.

Очередная и последняя команда «Хаджимэ!», и теперь спортсменка в белом кимоно первой начала быстрое сближение. Ей надоели игры в кошки-мышки, пора ставить убедительную точку.

Они сошлись, захват с жесточайшим ударом локтя, вход на бросок, способный снести стену, и зал увидел жуткое зрелище и невероятные возможности белой тигрицы.

Головой вниз Буева вонзается в ковер, словно курица после удара топора по шее, подскакивает на ноги, но сразу же попадает на еще более динамичный бросок.

Последовал страшный удар плашмя спиной о настил. Спортсменка в белом кимоно, плотно приземляясь сверху, усилием воли удерживает себя от фатального желания довернуть шею теряющей сознание сопернице.

Буева повержена, разбита и уничтожена. Она так и не смогла ничего противопоставить, валялась теперь без памяти и чувств посреди ковра в виде мертвой туши.

Зал бушевал и грохотал! Полы дрожали! Крики, возгласы болельщиков – все слилось в единый гул!

А триумфаторша, не демонстрируя никаких эмоций, вместо обычного выплеска чувств и объятий с тренером, спокойно приблизилась к нему, обняла и произнесла, будто клятву:
– Геннадий Маркович…

Со стороны ее слов расслышать было невозможно.

Шаг назад, и зал в непонимании снова замирает. По правилам дзюдо она поклонилась наставнику и уверенной походкой с неповторимой лебединой грацией покинула зал борьбы, даже не замечая хлопотавших возле бесчувственной Буевой врачей.

А он одиноко стоял в лучах заката собственной славы и испытывал сейчас пронзающую боль, осознавая, что она уходит навсегда.
– Кристюша, – шептали его губы и подкашивались ноги, – какая же ты ранимая!

. . .

На этом чемпионате Кристине Александровне Ждановой под грохот аплодисментов второй раз в ее жизни было присвоено почетное звание мастера спорта Советского Союза. Золотая медалистка с непроницаемым взором стояла на высшей ступени пьедестала почета, гордо повязав выстраданный черный пояс, не обращая внимания, что второе место так и осталось пустым. На ее груди помимо медали, под кимоно, висел старинный кулон работы неизвестного японского мастера.

. . .

То был последний год, когда присваивались такие титулы. На очередных соревнованиях начнут раздавать звания мастеров спорта России. Но это будет уже несколько иное. Кто помнит те суровые, но славные времена – оценит.

Алексей Павлов. Современная литература. Писатель.

Раздел «Крупная проза»

© Алексей Павлов
Роман «КРИС…тина». Из двухтомника «ПРЕСС». 
ISBN 978-5-9907791-5-0

Добавить комментарий

4 × 4 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.