КРИС…тина (Часть 1. Глава 6)

Роман Алексея Павлова

Алексей Павлов. Современная литература. Писатель.

Продолжение

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2019г.

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-5-0

ОГЛАВЛЕНИЕ

КРИС...тина

ЧАСТЬ 1

Глава 6

В интернате отношение к Кристине Ждановой изменилось кардинальным образом – теперь она герой, заслуживающий уважения. На общем собрании с победой на столь значимом турнире ее поздравила директор, вручила грамоту, состряпанную на скорую руку, вечером было организовано застолье. Закулисно Зинаида Андреевна поведает Вере Васильевне о выходке чемпионки во время телеинтервью: плевать она на нас на всех хотела, а мы ей еще и стол здесь накрываем. Но директор рассудила по-своему и оставила все как есть.

– Успокойся, Зин. Идем, надо с народцем посидеть, праздник ведь.

– Что значит успокойся, Вера Васильевна? Об нас будут всякие там сопливые ноги вытирать, а мы успокойся?
– Давай лучше по бокальчику вина с тобой…
– Давайте, – приятно озарилась Матвеева.

Выпив, Вера Васильевна пояснила свою позицию.

– Во-первых, Зина, она уже не сопливая. Смотри, – директриса пару раз хихикнула, – как бы тебе в отместку не накостыляла. Шучу, не дуйся. А во-вторых, у меня нет к ней такой ненависти, как у тебя.
– Но и любить ее вы меня никогда не заставите. Увольте!
– Любить тем более не надо.
– Что?..
– С ума сойдешь, как Томка. Чокнешься со своей любовью или сопьешься. Это все любовь, Зин, она, подлюка такая. Так что лучше остаться равнодушным, это я тебе говорю, пока во хмелю немного. Запоминай, тебе еще долго работать, я-то уже скоро на отдых, а ты молодая, дерзкая, и… уж извини, ту-упа-ая…
– Спасибо, Вера Васильевна. За вас!
– Давай. Фух, крепкое вино. …А это… ой… годы-годы, чуть больше выпьешь, и все – голова сразу кругом… про интервью… забудь. Не покажут его, целиком не покажут, мне уже звонили с телевиденья, спросили, не буду ли я возражать, чтобы немного подрезать запись. Я ответила, что не буду возражать, даже если эта запись останется у них навеки в любой мусорке.
– Ну, Вера Васильевна!
– Расслабься, Зинка! Еще несколько годочков, и свалит отсюда эта Жданова… ой, как бы не услышала, вон глазищи-то в нашу сторону какие поворачивает, – директор продолжила шепотом, – выпустим ее, и пусть становится кем хочет, пловцом, борцом, еще каким мордоворотом – хоть бульдогом, это уже будет не наша головная боль.
– Хм… значит, все ей с рук так и сойдет, все ее выходки и вся дерзость. Обидно, Вера Васильевна.
– Зин, ты точно дура. Не-из-ле-чи-мая. Наливай тогда.

Зализав раны, когда чуть поджили поврежденные связки плечевого сустава, Кристина продолжила усиленные тренировки. В зале борьбы она, конечно же, появилась буквально на следующий день после победы и не удержалась, чтобы не похвалиться тренеру, что она теперь мастер спорта. Геннадий Маркович и вся группа от души поздравили и были рады, что теперь она в их спортивной семье. Но потренироваться не получилось: уже во время разминки Жданова не смогла сделать простое вращение левой рукой. Тренер, подойдя, ощупал плечо, отвел самурайку к спортивному доктору, случаем оказавшемуся в это время в своем кабинете, и строго-настрого запретил появляться до тех пор, пока врач не разрешит. Кристина попробовала надуть губки, но с Геннадием Марковичем такие номера не проходят, он еще сильнее наругался и пригрозил отправить ее обратно… так и сказал – в большую лужу с водой. Кристина обиделась и ушла, но мази, выданные ей заботливым наставником, все же взяла. Значит, вернется, не без удовольствия отметил тренер.

. . .

Что ж, началась новая фаза, целый этап в юности Кристины Ждановой – борцовский. Эпоха яркая и последняя, после которой девушке будет уже достаточно лет, и она выйдет в открытое плавание по всем перипетиям жизни.

Одним теплым субботним днем, привязав к дереву пока еще белый пояс от кимоно, Кристина третий час без устали, обливаясь потом, отрабатывала на первый взгляд странное упражнение – базовая техника дзюдо, молниеносный вход на бросок и подворотом бедра. Незатейливые насмешки проходящих мимо воспитанников интерната она не замечала, да и сами насмешки сильно поубавились в количестве и качественно стали безобидными. Жданову теперь открыто побаивались: девочка она резкая, бесстрашная, во всяком случае, с виду, и если что не так, шла напролом и до победного конца. А побеждать она уже научилась.

В это время возле заставленного домашними цветами подоконника своего директорского кабинета стояла Вера Васильевна и смотрела на площадку, где и истязала себя юная спортсменка. В дверь постучали, директор громко сказала: «Открыто!» – появилась Зинаида Андреевна.

– Зин, подойди-ка сюда. Глянь.
– А я всегда говорила, что эта кукла не в себе. Нормальные дети головой работают, учатся, а эта двоечница что?.. Мозгов-то ноль, что тут еще скажешь?

Вера Васильевна изучающе покосилась на Зинаиду Андреевну.
– Чем быстрее она от нас, так сказать, выпустится, тем лучше, – продолжила Матвеева. – Ох и натерпелись же мы с ней. Нет, вы посмотрите, Вера Васильевна, разве это девчонка? Что вытворяет, ненормальная!
– Тренируется.
– Чему?
– Борьбе, – тихо отвечала директор, думая о чем-то своем.
– Дура! Кому шею-то сворачивать собралась? Ей ее жизнь свернет, вот помяните мое слово, Вера Васильевна.
– Зин, иди, ну тебя, надоела со своей извечной… хоть пластинку бы сменила, умная ты наша.

Все свободное время Жданова посвящала самостоятельным занятиям, закладывая до автоматизма новые навыки. Это и занятиями было сложно назвать, девочка выглядела либо оголтелой, либо, как выражались многие, ненормальной. Неужели нельзя как все? Ну, увлеклась ты очередным видом спорта, тренируйся в свое удовольствие, зачем истязать-то себя настолько, что после сама на ногах держится с трудом?

Но это всем остальным нужна была нормальная дорога в жизни – всем, только не Кристине. Она и сама пока не понимала, чего хотела, но обычные или даже обыденные пути ее явно не интересовали. Хотя какой это уже может быть обычный жизненный путь, если ты детдомовец?

Нередко Кристина замечала, что издали, сидя на пеньке или на лавочке, дымя папироской уже не таясь от взрослых, с нее не сводил глаз Вася Калыгин. Он реально возмужал, закоренел, загрубел, возгордился первым хорошо заметным шрамом на лице, полученным в дворовой поножовщине.

Василий не понимал или не хотел понимать, что его так привлекает в этой девочке. Конечно же, не любовь – как может серьезный пацан влюбиться? Он еще не дорос до тех лет, когда влюбляются, в его суровые годы пацан – это пацан, а девчонки – так, плаксы-кляксы, им слова не дается, их мнение в расчет не берется. Вася так бы и оставался на таких позициях, но в поле его зрения с самого раннего детства то и дело мельтешила эта Жданова. О ней как о плаксе-кляксе не скажешь, чревато уже серьезными неприятностями.

Кристина не обладала той стандартной красотой, имея которую девочка или девушка могла называться принцессой. Отнюдь, Жданова совсем не принцесса, ее боевитость и закалка никак нежности облика не способствовали. Но тем не менее внешность неординарная, пусть на первый взгляд и не слишком уж это бросалось в глаза. Она красивая – да. Развивалась прекрасная фигура – да. Ее грация заслуживала высокой оценки – тоже да. Но вопреки всему Жданова грубовата, немного рублена, образно выражаясь. А ее напористость, подчас дерзость, упрямство и тотальная неуступчивость делали из нее эдакого монстра на фоне сверстниц – красавиц и не очень.

Что ж, хороша принцесса, которая в воде не просто как рыба, а как агрессивная акула, на суше вытворяет такие номера с мальчишками на спор, что у взрослых мороз по коже бежит. Любимым занятием на физкультуре, пока нет физрука, или уже нет, стал для Ждановой яростный спор, суть которого сводилась к следующему: она ложится на старый потрепанный мат, несколько мальчиков наваливаются сверху, стараясь удержать изо всех сил, а та пытается высвободиться. Поначалу ей приходилось подставлять лоб под щелбаны по проигрышу, Кристина морщилась, злилась. А вскоре мальчикам и щелбаны-то бить стало неловко, ведь если они и могли ее удержать, то их самих теперь требовалось больше, чем двое или даже трое.

И все бы ничего, но Жданова быстро осваивала приемы борьбы, в том числе болевые приемы и удушения. Выкарабкиваясь однажды из-под груды мальчишек, она никак не могла высвободиться от одного из них, полненького и противного, вечно обильно потеющего, который всячески пытался закрыть своей мягковато-молодецкой тушкой лицо Кристины, чтоб она не смогла дышать и похлопала ладонью – сдаюсь. Жданова сдалась раз, затем два, а в третий извернулась и так наказала неблагородного толстяка, что навсегда научила его обращаться с дамами, особенно со спортивными. Она выждала момент и ухитрилась удачно взять его руку на болевой, так называемый рычаг локтя – обидчик-тихоня взвыл на весь интернат. Благо его рука осталась цела, но испугался он невероятно. Несколько раз назвал ее дурой и покрутил у виска, заранее подальше отбежав. Больше в такие игры хомячок не играл.

. . .

Минул первый год упорных тренировок. Жданова выступила на двух незначительных соревнованиях, где ее сразу же заметили, получила начальные юношеские разряды. Техника борьбы, конечно же, пока оставляла желать лучшего, но вот выносливость, спортивная закалка и невероятная изворотливость поражали. Кристина не могла пока побеждать более сильных соперников, но и чтобы ее победить, им приходилось крепко попотеть: светловолосая спортсменка выворачивалась из таких патовых ситуаций, из которых обычный начинающий борец никогда бы не выпутался.

Тренер изначально приметил отличные способности, великолепную координацию и прекрасную общефизическую подготовку юной дзюдоистки. Конечно, возраст ее был уже «староват» для олимпийских высот, но мировой спорт знает всякие исключения из правил, а уж легендарный наставник тем более. Потому он сделал на Жданову особую ставку.

Больше всего в этой спортсменке привлекала индивидуальность. Девочка – ярко выраженная левша, что уже сильно затрудняло многим возможность противостоять ей, ведь основное количество спортсменов правши, и к таким все привыкают и приспосабливаются. Но помимо этого, Жданова всякий раз в схватке старалась найти решение неожиданное, нестандартное, чтоб застать противника врасплох и выбить его из привычной классической манеры бороться. Разумеется, пока технический арсенал оставался далек от совершенства, но курс взят верный и свой особый, разум, борцовская мысль – можно даже выразиться, воинская мысль, стратегия поединка – заметно опережали технику. Ну что ж, техника, как известно, дело наживное, это как раз и есть дело техники, как говорится. Очень хорошо, когда присутствует большой талант у спортсмена, а технически профессиональные наставники уже поднимут его до любых высот.

Прошло еще сколько-то месяцев постоянных тренировок. Жданова выступила на очередных соревнованиях, показала себя очень даже достойно, впервые выиграла у нескольких более опытных соперниц. В одном из поединков она просто поразила и своего тренера, и других, и даже еще одного – малоприятный персонаж, который всплывет чуть позже, он натаскивал своих подопечных, чтобы те побеждали любым способом, грубым, порой даже гнусным. Этого негодяя не любили коллеги, но у него были яркие ученики, и они завоевывали медали.

Среди его питомцев особенно выделялась некая Буева – спортсменка подлая, но очень опытная, она уже давно занималась и постоянно выигрывала все соревнования подряд в своей весовой категории.

А в этот раз, на данных соревнованиях все поразились, как пока еще никому не известная светловолосая спортсменка провела схватку с более опытной соперницей, выиграть у которой шансов не было никаких. Кристина и не выиграла. Но и не проиграла. Она за долю секунды до начала хорошо подготовленных атак умудрялась либо блокировать их, порой даже неуклюже, либо попросту отскочить, понимая, что навыков противостоять у нее пока недостает. Получив пару предупреждений от судей за уклонение от борьбы, Жданова все же смогла свести схватку на ничью. Ее молниеносная реакция впечатлила всех и ввела в гнев соперницу, которая после выкрикнула:
– Да она не хотела бороться! Все время бегала от меня как последний трус!

Но ничья в этом случае – большая победа для новенькой.

Оценив серьезные перспективы своей подопечной, Геннадий Маркович настоял на том, чтобы Кристина тренировалась каждый день, убедив руководство интерната не препятствовать становлению будущей спортивной гордости советской родины. Как член партии, директор интерната вынуждена была согласиться, бросив: «Пусть хоть всем головы посвернет, главное, чтоб у меня с ней лишней головной боли не случилось».

Интересные изменения произошли на момент взросления Кристины Ждановой, значительные. Эти изменения касались самой атмосферы в детском доме. С самого раннего детства и по недавний день все относились друг к другу так, как и всегда относились: дети баловались, играли, наговаривали друг на друга, обзывались, часто дрались. Причем разницу по яростности взаимных нападок не всегда возможно было увидеть между мальчиками и девочками. Бывало, что жесткости девочек поражались даже мальчики-драчуны.

Но все это не носило характера серьезных столкновений, оттенка масштабного перенапряжения: так, то там что-то не поделят, то здесь кто-то уже ревет на всю округу, а после полусотни взаимных обзывательств снова мир и видимость дружбы. И во всей этой каше варилась и взрослела Кристина. Она была не лучше остальных и не хуже. Ярче – да, лучше – нет.

Сейчас же, напротив, создалось противостояние, пока бездейственное, молчаливое, но напряжение уже витало в воздухе и пока выражалось в постоянных косых взглядах в сторону Ждановой. И противостояние это было между ней одной и всеми остальными, отчетливо разбившимися на группы. Одни, еще вчера ее постоянно жалевшие, когда Ждановой доставалось, созерцали в ожидании, к чему все идет и что ждет заносчивую девчонку, замахнувшуюся сейчас стать борцом и быть в стоянии накостылять любому хулигану. Другие, кто всегда был с ней не в ладах, тоже ждали, когда эта заноза, наконец, охватит по полной, да так, чтобы никогда больше из себя ничего тут не строила, жила, как все нормальные девочки, и не выделывалась. Ишь, непобедимая, видите ли, нашлась! Третьи – отпетые хулиганы, тоже чего-то ждали. Многие из них уже давно были готовы поквитаться со Ждановой за всякое-разное былое, но не спешили: им хотелось насладиться в полной мере расправой на ней.

И было кому расправиться. На горизонте, пока еще далеком, уже обернула свой злобный взор Валентина Буева, еще никем не превзойденная жестокая спортсменка, блестяще владеющая техникой самбо и дзюдо. Хитрые языки уже подливали масла в огонь и сообщили Буевой, что эта выскочка-светловласка пообещала, что скоро разделается с ней. Конечно же, Жданова ничего подобного никому не говорила, но вызов брошен и той стороной принят, и неважно, кем он был брошен, главное – вовремя и в нужных ущемляющих самолюбие тонах.

На очередных соревнованиях Валентина не выступала – что бы она здесь забыла, не ее уровень, – но тем не менее присутствовала. Причины были совсем иные, она и не вспомнила сразу о какой-то там Ждановой, у нее свои дела, но когда вдруг увидела ту на ковре в отдающем белизной кимоно, остановилась и присмотрелась. Оценила быстро, спросила, сколько та занимается, еще больше оценила и кому-то сказала:
– На вид как принцесса, а дури в ней по глотку. Любого сломает скоро. Но не меня.

Слова авторитетной Буевой, якшающейся со всяким дворовым хулиганьем, битые ею же подростки быстро разнесли по округе, что принцесса-то – того, вид у нее очень обманчивый, оказывается. Сама Бурлачка так сказала. Таково было прозвище Валентины Буевой, девки с виду гораздо старше своих лет, с недобрым выражением полноватого лица, немного медвежьей фигурой, обладающей большой физической силой.

А Кристина знай свое дело, ни сном ни духом о какой-то там Буевой, продолжала все свободное время выжимать из себя сто потов на татами. Если не шла работа в парах, она как обезьянка летала вверх-вниз по канатам, сдирая порой мозолистые ладошки, развивая крепость захвата, тренировалась на тяжелых борцовских мешках, бесконечное количество раз перебрасывая их через себя, отрабатывала молниеносные входы на броски посредством тугих жгутов, привязанных к шведской стенке.

Опытный наставник смотрел на все это с настороженностью: он не мог не радоваться успехам своей фаворитки, а Кристина теперь явно стала его фавориткой, но, одновременно, опасался за нее. И причин тому было несколько. Могла сорваться чисто физически и травмироваться так, что о серьезной карьере борца можно будет позабыть. Могла перегореть эмоционально, уж слишком рьяно она взялась за дело. Или мог попросту кончиться ее талант: часто случается, когда в начале этапа все видят вундеркинда, а на середине дистанции уже всего лишь заурядность. Но Геннадий Маркович надеялся, что ничего такого не произойдет, на легко увлекающуюся и быстро остывающую натуру Жданова не похожа, а корни столь яростных стремлений стать сильнейшей лежат хоть и не совсем на поверхности, но он отчетливо их видел. Девочка выживала и готовилась выживать дальше в мире взрослых. Поэтому Геннадий Маркович поставил сейчас своей главной задачей сделать так, чтобы Жданова ни в коем случае в порыве страстей не травмировалась.

Она и не травмировалась. Неожиданно травму в схватке с ней получила Маша Кузнецова, еще недавно считающаяся очень опытной дзюдоисткой, на первых порах старательно помогающая Кристине. Но тут нашла коса на камень, вышли они на небольших соревнованиях друг против друга, поклонились одна другой и совершенно не агрессивно начали схватку, характер которой показывал очевидные вещи:
«Ну давай-давай, Кристин, не бойся, я не в полную силу буду», – весь облик Кузнецовой говорил сам за себя.

Время спокойно перевалило за середину скучного поединка, напоминающего игру в поддавки со стороны Кузнецовой, как вдруг Жданова приметила серьезную брешь в обороне соперницы. Реакция оказалась мгновенной – молниеносный и совершенно с непредсказуемой стороны влёт на бросок – и вот уже Кузнецова летела вниз головой и плашмя на спину. Только опыт позволил ей жестко приземлиться на бок и не дать получить сопернице от судей «Иппон!», то есть чистая победа. Затем они чуть-чуть поборолись в партере, и судьи их подняли на ноги.

Теперь вид у Маши был совсем другой: «Ах ты так? Думаешь, уже чемпионка, да? Ну давай, посмотрим!» – воинственно заправляла кимоно ошарашенная Кузнецова.

И завязалась схватка не на шутку, треснула и девичья дружба. Сцепились – вместе упали в партер, рычаг локтя – Маша уходит, удушение – она опять выкручивается и не понимает, когда же закончится эта бурная атака. И вот очередное нестандартное решение. Совершенно неожиданная уловка Ждановой, Кузнецова, радуясь, хватается за нее, она уже близка к победе. Но вдруг выходит все иначе. Ох, как же не хотелось ей, Кузнецовой, хлопать ладонью, сдаваясь, она постаралась еще секунду потерпеть, но светловолосая принцесса сейчас больше походила на кобру, намертво вцепившуюся в повергаемую жертву. Как следствие, травма плеча. Не опасная, но все же травма, на пару месяцев выбросившая пострадавшую спортсменку из тренировочного процесса и навсегда поселившая неудержимое чувство страха вероятной дикой боли. Маша ведь не детдомовская, она хорошенькая, ее никогда не били, не лупили, не унижали, у нее любящая мамочка и обожающий папочка, ее занятие дзюдо не больше чем игра и развлечение, где ей удалось чего-то добиться у столь маститого тренера. Маша прекрасная девушка, поистине подрастающая славная, но слабая половина. И сейчас она лежала на татами, в глазах все плыло, душил приступ сильной тошноты. Вокруг хлопотали тренера, доктора, рядом с ней ревела Кристина, приговаривая: «Машка, прости… прости, пожалуйста!»

Геннадий Маркович сильно отругал Жданову, и та не могла обижаться. Но наедине долго разговаривал с ней в тренерской, затем на своем стареньком жигуленке отвез в детдом. Никто не знает сути и содержания их беседы, но это был их первый разговор, после которого тренер сильнее проникся к своей любимице, будто она заменяла ему дочь или даже молодую возлюбленную с огромной разницей в возрасте. И Кристюша увидела в нем не просто классного тренера, но и мужчину, сильно отличающегося от тех мужиков, которых она успела приметить в свои юные годы. Да-да, не нужно пошлостей, девочка взрослела и могла мечтать о благородных принцах на белых или хотя бы серых конях, даже не подозревая, что с принцами не только под ручку ходят, потому мечтала. И вот он: стар, но силен как лев или скорее тигр, порой грубоват, но благороден и не по-сказочному, всегда чисто выбрит и ухожен, хоть и одевается будто крестьянин, и главное – за ним невероятно спокойно и надежно, словно и не детдомовская она. Это своеобразная и очень чистая любовь, отчасти еще не по-взрослому, и уж точно не щебетально-певунческая.

Не нужно ждать наивного романа под вывеской «Русалка и старик», к примеру, или что-то типа «Пташка и старое корыто» – его не будет. С момента, как Геннадий Маркович высадит Кристину возле ворот детского дома, между ними завяжутся самые что ни на есть чистые и очень близкие отношения, но одновременно и сугубо профессиональные: он тренер, она его ученица – и никак иначе. А в душе каждого: одной – всегда послушной, другого – вечно ругачего… но это уже никого не касается.

Жаль, но Маша ушла из борьбы. Зачем ей борьба, если у нее есть родители? Милая Машенька займется теннисом, где ее подруги с вожделением смотрели, когда новенькая показывала им некоторые приемы дзюдо.

У Ждановой же, напротив, когда на ковре не стало подруги, пропало чувство вины, и отныне она это чувство себе не позволяла, для чего больше ни с кем и не сближалась.

А вне ковра они, Кристина и Маша, все равно остались достаточно близки и частенько в хорошую погоду вместе гуляли по парку. Теперь каждый кулик хвалил свое болото.

Жданова взрослела на глазах, она становилась не только сильнее, но и где-то рассудительней, осмотрительнее, часто задумчивой и всегда закрытой ото всех.
– У меня, наверно, очень скверный характер, я знаю, – как-то призналась Кристина Геннадию Марковичу в доверительной беседе.
– Конечно, скверный. Мне тут Юрий Николаевич уже нажаловался, рассказал, сколько ты ему нервов потрепала, хулиганка. А он ведь тренер серьезный, да и человек вон какой! Тебе не стыдно?
– Ой, Юрий Николаевич! – засияла сразу же Кристина. – А вы знакомы, да?
– Недавно познакомились.
– Недавно?
– Случайно, – слукавил тренер.
– Да… – снова загрустила Кристина, – Юрий Николаевич тоже очень любил меня. Он столько для меня сделал.
– А почему тоже? Кто еще?

Она пожала плечами, думая, отвечать или нет.
– Или у тебя помимо плавания еще где «черные пояса» имеются? Признавайся, партизан.
– Тетя Тома.
– Тетя Тома? А да, я что-то слышал, но только мельком.
– Она доктор.
– В больнице работает?
– Она уже давно не работает. Пьет! – вдруг выпалила Кристина от обиды и сразу же принялась реабилитировать доктора: – А раньше! Раньше она работала в больнице! В детской! Она детей спасала!.. И меня… тоже. А потом ее выгнали. Проклятая Зинаидка. А тетя Тома не выдержала.
– Из больницы?
– Нет, из нашего чертова интерната. Из-за меня.
– Ну вот, теперь картина начинает потихоньку складываться.
– Геннадий Маркович, а вы сделаете из меня чемпионку? Самую сильную! Вы ведь уже однажды… Сделайте, пожалуйста, я всю жизнь буду вас…
– Да, Кристюша, однажды сделал. А потом сильно пожалел. Не так все пошло, как хотелось бы.
– Почему?
– Сложно объяснить. После как-нибудь.
– Так сделаете?
– В том-то и беда, что сделаю. Отказалась бы ты лучше сразу от меня и ото всей этой затеи! Поверь, так лучше будет. Но ты не поверишь.
– Конечно, не поверю.

Дальше Геннадий Маркович говорил совсем тихо, будто самому себе:
– В тебе ведь бурлит не этот, как его, не юношеский максимализм, не молодецкий задор. Хуже. Опаснее. Не нужна бы тебе эта борьба, но ты ведь ни за что не отступишься от своего. Да и я не смогу тебя взять и просто выгнать.
– Спасибо.
– За что? Думаешь, не выгнал бы?
– Выгнали бы, Геннадий Маркович. Только не к кому меня гнать, так ведь?
– …Вот и приехали, Кристюша. Идем переодеваться и в зал?
– Идемте!

Однажды, ближе к вечеру, когда Жданова, как и всегда в своей манере, вертелась обезьянкой на маленькой спортплощадке возле здания интерната, к ней подошел Калыгин с приятелями. Они все были немного навеселе, их настроение боевитое.

– Слышь, Крис! – Калыгин, как и подобает важному пацану, остался на расстоянии, он знал, что все к нему подбегут по первому зову.
– Чего? – ответила с брусьев Кристина, и не собираясь слезать.
– Ладно, – важно покачал головой Василий и подошел сам, за ним и все остальные, – ну ты, может, хотя бы вниз махнешь, а?

Кристина легко спрыгнула на землю, посмотрела тому в глаза, ее взгляд уверенный даже перед ним, и уверенность эта удваивалась, потому что она знала, что Калыгин к ней явно неровно дышит. Это все знали.
– Чего хотел, Вася?

Спросил бы кто другой в такой манере – не поздоровилось бы, а девчонке б он так нахамил, мало б не оказалось.
– Короче, Крис, мы тут с пацанами прикинули… – он сделал паузу, закурил, пару раз глубоко затянулся, отставил в сторону пустую бутылку из-под пива, – спор у нас вышел, может, ты чего растолкуешь.
– Какой спор, Вася?
– Ну, типа, борьба эта твоя, как ее там?..
– Самба! – сумничал один из хулиганов, стоявших за спиной главаря.
– Не, дзю-до! – отличился другой и, как и подобает идиоту, добавил: – Или дзю-после!
– Ну да, дзюдо это твое, или самба, как там его – неважно, реально такое крутое? – спросил Калыгин.
– Не знаю пока, – ответила Кристина, – еще не проверяла, только так, на соревнованиях.
– И чего? Если потемну к тебе пару чижиков подвалят, уложишь их?
– Сейчас, наверно, нет. Но скоро уложу точно.
– А сколько надо прозаниматься, чтобы вот так прям взять и укантовать одного-двоих там, ну или троих? Но только реальных пацанов, крепких. Соплей-то я и так, по-простому, разложу! – Калыгин для убедительности показал крепко набитые кулаки.
– Вась, – улыбнулась Кристина, – ну это смотря кто перед тобой, ты ведь понимаешь.

Кто-то из приятелей не выдержал, помня, что их ждут другие же серьезные пацаны, позволил себе высказаться:
– Да хорош пургу нести! Калыг, чего ты ее слушаешь? Баба – и в Африке баба! А ты лучше конкретно говори, когда тебя спрашивают! Вот я сейчас тебя прижму – сможешь что-то сделать? Или так, для понта все эти ваши кимоно, пояса черные? Тьфу, ё! Пацаны, спички дайте! И папироску!
– Не гони, Кирюх, не в прокуратуре! – остепенил его Калыгин. – Крис, ну а если с ножом в реале на твоего тренера нападут?
– Ой! – Кристина засмеялась. – Попробуйте, если жить надоело.
– Чего, в натуре, так крут, что ли?
– Вась, да ты сам подумай.
– Крис, я Калыг!
– А ты свою кликуху для дебилов оставь.
– Че сказала?!
– Стоять, я сказал! – нужным жестом осадил Калыг Кирюху. – Не гони, не понял, что ли? Ну так чего, Крис, что твой пахан против финки сделает? Руку сломает или еще как-то?
– Вась, он мастер спорта международного класса. Ты знаешь, какой он сильный?
– А сколько ему?
– Тебе в дедушки годится. Но проверять не советую. Нет, ну, если хочешь, конечно. Только лучше сначала вон того отморозка пошли, его не так жалко.
– Слышь, овца!
– Я не овца, придурок!

Василию пришлось пустить в ход и руки, и брань одновременно, чтоб предотвратить столкновение.
– На зоне пацаны в бок перо вставят, никакая борьба не поможет, поняла, кукла?
– А я не собираюсь на вашу зону, пенёк тупой! Там тебя заждались, а не нормальных людей.

Оттаскивая бранящегося Кирюху, Калыгин сказал:
– Все, Крис, пойдем мы лучше, а то пацаны уже заждались.
– Для этого точно лучше!
– Молчи, кобыла, пока!..
– Вась, отпусти его!
– Не надо, Крис! Да уткнись ты, дурак! Заткнись, я сказал!
– Я еще вернусь!
– Желательно живым!
– Хорош и ты, Крис! – управлялся как мог Василий. – А зона – она не только наша, она общая. Все, мы ушли! Стой ты, я сказал, баран!.. – и дальше отборная брань.

Кристина от приступа ярости взлетела на брусья и с еще большим азартом продолжила выполнять физические упражнения. С самого детства она не могла переносить, когда ее унижали, все в ней сразу закипало и взрывалось, орудий мести лишь не хватало да силенок, но этот огрех восполнялся последние годы с утроенной скоростью.

. . .

– Геннадий Маркович, а почему дзюдо переводится с японского как «мягкий путь»? – спросила Кристина любимого наставника по окончании вечерней тренировки, второй за день.
– Да, так тоже переводят, – отвечал Геннадий Маркович, бродя по залу и убирая спортинвентарь. – Кристюша, на сегодня все, хватит.
– Да-да, сейчас, еще десять раз по канату и бегу!
– Обезьянка неугомонная, – тихо произнес тренер, когда его ученица уже болталась под потолком, лихо взобравшись по канату на одних руках. – Название дал создатель Кано Джигаро?. Ты слышишь?
– Да, конечно! А как правильно «джи» или «дзи»?
– По-нашему «дзи», ведь мы же говорим «дзю-до», а в других странах говорят «джю-до».

Спортсменка спустилась вниз, чуть отдышалась и снова к потолку.
– Хватит, Кристюша! Побереги ладошки, опять все посдерешь!
– Уже зажили. Значит, дзюдо или джюдо – это мягкий путь, да?
– Да. Вот поросята, маты не сложили. Завтра будут лишние триста раз отжиматься и после полы мыть, иногда и у уборщицы должен быть праздник. А что тебе не нравится в этом названии?
– Оно не соответствует действительности, Геннадий Маркович.
– Почему же?

Кристина, очутившись снова на полу, подошла к тренеру и стала возражать:
– Ну какой же это мягкий путь, когда все кости ломит и тело в сплошных синяках? Вечером по парку в юбке лучше не ходить, только если в очень длинной.

В этот момент в зале появились несколько старших спортсменов, вернувшихся из душевой и присевших на лавочку. Все искали любую возможность пообщаться с Геннадием Марковичем. Он всегда мог рассказать что-то такое интересное из мира борьбы, что ни в одной книжке не прочитаешь, а тут первоисточник, можно сказать, – невероятно увлекательно!

– По преданию, друзья мои, было так: старый мастер обратил внимание на ветки ивы. Зимой на них много снега, от его тяжести толстые ветви больших деревьев ломаются и гибнут. А ива прогибается до самой земли, а когда снег весной стаивает, они вновь распрямляются во всей своей красоте. Вот где сила оказалась, в мягкости и податливости, на первых порах. Мы тоже здесь на ковре не вступаем в противоборство, а стараемся воспользоваться энергией нападающего и обратить ее в нужном уже нам направлении, и обязательно нейтрализуем. В этом и есть главная цель и смысл дзюдо. Ну а если уж противник не желает делать то, чего мы от него хотим, тогда это плохо для него заканчивается – травма или удушение гарантированы. В спортивном дзюдо мы останавливаемся, даже если спортсмен по глупости не сдается, а в реальности все очень плачевно может выйти.

– Да, Геннадий Маркович, – сказал один из спортсменов, – хороша мягкость и податливость. Пока вот с такой, как Жданова, четыре минуты отборешься, сорок потов сойдет, а на теле живого места не остается.
– Это потому что Жданова, да и вы все пока еще зеленые, вот и прёте, как танки по полю с картошкой. Годы и годы упорных тренировок дадут свои результаты. Силы – они не вечные, а мастерство навсегда. Вы сами начнете мягче работать. Но это мнимая мягкость. Так в диком напряжении у вас что-нибудь хрясь!.. Не дай бог, конечно, но случается, сами знаете. А выйдет против вас какой-нибудь старичок японец, вы и понять ничего не успеете, как земля мягко из-под ног уйдет. Попробуете встать, а она снова уходит. Вы лежите, а он спокойно смотрит и улыбается: мол, не надоело, глупец-юнец, может, лучше мир? И поверьте, с ним лучше мир, ведь такому старичку достаточно одного короткого и совершенно незаметного движения, и всё, встать вы уже не сможете никогда.
– А вы таких видели, Геннадий Маркович?
– Видел, ребята, видел.
– И что же на соревнованиях?
– А это уже не для соревнований. Большие мастера, их спорт не интересует, дзюдо или карате, к примеру, только как образ жизни, чистоты и силы духа. Поэтому запомните раз и навсегда: борьба – не для уличных потасовок. Заодно могу вас огорчить, надо очень долго прозаниматься, чтобы противостоять обычным хулиганам.
– Как это?
– Они закаленные не здесь, на теплом татами, а в жестоких условиях улицы, и не вступают в благородное противоборство. Чаще бьют подло и очень жестоко. Так что те, кто решил здесь набраться сил, чтоб в подворотне кому-либо шею намылить, вас ждет разочарование.
Геннадий Маркович выжидающе посмотрел в глаза Кристины.
– А если деваться некуда? В подворотне? – вдруг спросила она совершенно серьезным тоном, в котором ничего юношеского сейчас не прозвучало.
– Ну тогда… а лучше бегите, девчонки, я вам так скажу. Схватили что ни попадя, если есть что, как дали и бежать! Берегите себя. Вы не парни, это они вон – мощь от природы.
– Ага, как же, Геннадий Маркович! Мягкость Ждановой я уже не раз на себе ощутил, она точно парень. Десять сразу.
– Да, данные хорошие, – тренер продолжил бродить по залу, выискивая, что бы еще прибрать для окончательного порядка. – Кстати, еще не так давно мы боролись не по четыре минуты, а по пятнадцать. И правила были посуровее. Вот где подготовка была нужна. И особенно голова. Сейчас можно рвануть раз-два – глядишь, и победил. А тогда еще подумаешь: рванешь, а вдруг тебя сконтрят, хватит ли «физики» до конца схватки, четверть часа – это очень много, когда выкладываешься на пределе. Ладно, ребята, идите собирайтесь, время уже позднее.
– Геннадий Маркович, а можно еще хотя бы по сотне бросков в каждую сторону, а? – как всегда, запрыгала Кристина, у которой прилив энергии пока не отступал.
– Ну, если найдешь с кем. Вернусь из душа – никого ждать не буду, выключаю рубильник, будете собираться без света. Хотя ты, Жданова, и ночью как кошка видишь.
– Мишка, пойдем, а? Раз ты, раз я. Я подхват под опорную, а ты что хочешь.

Новенький спортсмен, достаточно много занимавшийся еще до того, как его родители недавно перебрались в эти края, со снисходительной усмешкой поднялся. А после первого же падения больше усмехаться желания не возникло. После пятого он сильно пожалел, что согласился, после пятидесятого считал минуты до конца этого кошмара.

Тренер не спешил собираться, ему и самому торопиться было некуда, поэтому он поднялся на верхний этаж, тихо приоткрыл дверь на зрительские балконы и стал наблюдать. Улыбнулся, понимая, что Жданова его заметила, но виду не подала, и точно понимает, что об этом и наставник знает. Уж больно она старается сейчас, словно на публику. А он, наставник, и есть самая строгая для нее публика.

Удар за ударом крепкого тела спортсмена о татами при падении. Страховочный хлопок ладонью, и снова удар корпусом о настил. Геннадий Маркович смотрел на свою ученицу, отмечая огрехи в технике, над которыми надо работать, но внутренне радовался. Теперь он особенно отчетливо видел ее незаурядные способности, дар, а может, даже гениальность, но не будем спешить. Тем не менее за столь короткое время она добилась безупречной базовой техники и владела ею, можно сказать, в совершенстве. Ее страстное желание всякий раз сымпровизировать что-то новенькое, неожиданное для оппонента, часто и для себя самой, поражали. Ну вот сейчас, кто же после попытки передней подсечки будет пробовать выйти на такой бросок? Конечно, никто. А она вдруг меняет стойку и с совершенно непредсказуемого угла атаки именно на него и выходит. Левша к тому же, на обе стороны чувствует себя одинаково уверенно.

– Ух… – поморщился тренер, жалея новенького спортсмена, который даже понять не успел, каким образом так жестко приземлился.
– Миш, извини. Ничего? – поинтересовалась светловолосая пантера.

Миша – благородный парень, которому нравилась эта боевитая девчонка, потому он, ничего сам не отрабатывая, лишь летал и падал. Он достойно терпел истязания над собой и готов был терпеть до полусмерти, только б не упасть в глазах неутомимой спортсменки с цепкими горящими глазками.

А тренер стоял и смотрел, мечтая, как будет его прекрасная подопечная брать медали и всходить на высшие ступени почетных пьедесталов, укладывая одного соперника за другим. И у нее ведь все предпосылки к тому налицо, вон она какая яркая и неординарная. Главное только не упустить ничего, не заучить неправильные навыки, чтобы все технические изъяны не стали ее вторым я, а были выявлены и вычленены, заменены на технику правильную и именно для этого спортсмена подходящую. И еще более важно для любого наставника – сберечь спортсмена, чтобы он прошел свой путь к победам без серьезных травм, которые запросто поставят крест на будущей карьере.

– Хороша, бесовка, – произнес Геннадий Маркович, склонившись над перилами, видя, как молниеносно, эластично, с видом внезапно распрямившейся пружины выполнила Кристина очередной бросок, после которого несчастному Михаилу уже вряд ли нравилась эта так называемая девушка. Какой там роман закрутить, ему бы уползти отсюда. – Так, самураи! Быстренько в душ и переодеваться! Через двадцать минут спорткомплекс уже закроется, вахтеры ждать до утра вас не станут!
– Ой, не знаю, Геннадий Маркович!.. – воскликнул Миша, поднимаясь. – Какую ваш этот основатель тут мягкость увидел! Только если мягкость всех моих перемятых костей.
– Миш…
– Нет, Жданова, всё! Я еще пожить хочу.
– Да ерунда все то, Миша! – улыбался сверху Геннадий Маркович. – Реальная мягкость придет только тогда, когда вы так наполучаете, когда всю жесткость вдоль и поперек пройдете. Эти старички-хитрецы с Востока о доброте к другому только на старости лет любят говорить, а по молодости сами-то еще теми костоломами были. Всё, марш из зала все, я сказал!

На улице Кристина снова обратилась к тренеру:
– Геннадий Маркович, а у нас теперь эти, как их, ушуисты занимаются. У них такие странные движения!
– А еще они над нами смеются, – добавил Миша, ковыляя сзади.
– Ребят, не обращайте ни на кого внимание. Вы свое дело делайте, над собой неустанно работайте. Кого подбросить куда?
– Нет, Геннадий Маркович, мы на автобус.
– Миша, девушку, надеюсь, проводишь?
– Ой, не знаю, Геннадий Маркович, кто еще кого провожать должен! – смеялся пришедший немного в себя спортсмен.

Не могла угомониться только Кристина.
– Геннадий Маркович, а что все-таки лучше: борьба или карате? Может, ушу это?

Наставник призадумался, подыскивая варианты более доходчивого ответа.
– Вот смотрите, я вам напоследок очень короткую историю расскажу. Не знаю, вымысел это или… но похоже на правду. Очень похоже.

Все снова во внимании.

– Два старых мастера, тоже японцы, выдающиеся люди, сошлись как-то раз в поединке. Их уговорили. Один из них – основатель самого жесткого, жесточайшего вида карате, сенсеем Ояма звали этого легендарного господина, другой – создатель самого замысловатого вида борьбы. Но до этого они оба много повидали, их воинское искусство закалялось в реальных войнах. А постарев, эти дядечки о философии жизненной заговорили, о любви к ближнему. Хм, жаль, все перебитые ими противники не услышали об их милосердии. Так вот, вышли они друг против друга, а каждый понимает, что перед ним воин такого уровня, на всем свете достойного не сыщешь, одно движение – и ты сразу, тц!.. Каждый только и ждал нападения.
– И что?.. – завороженно спросили юные спортсмены.
– Ничего. Они постояли какое-то время, не сводя глаз, уважительно друг другу поклонились и разошлись. Вот и думайте теперь, какая борьба лучше. Идите, а то я от вас до утра не отвяжусь.

. . .

Что ж, в интернате, который Кристина родным никак назвать не могла, к ней уже сложилось определенное отношение – все дистанцировались. И до того большой дружбы никто не проявлял, а теперь, повзрослевшую и сильно окрепшую Жданову вообще стали сторониться. Никто ее особо не боялся, сама она не тронет, но и перечить не рисковали, общих тем для обычного разговора также не было. У хулиганов свои интересы, у забитых мальчиков – свои, у девочек, витающих в облаках, в которых прячутся принцы, – свои. Интересы и взгляды Кристины никто не разделял, мальчишки посмеивались, но уже предусмотрительно отойдя подальше, девочки попросту не понимали, зачем ей все это надо.

Оставило в покое некогда затюканную персону и руководство интерната. Вера Васильевна уже метила в пенсионеры, здоровье сильно подкашивало, чему не в последнюю очередь способствовало ожирение, Зинаидка, как всегда, занята собой, до сих пор цвела и пахла, как цветочная клумба с пауками.

Однажды Зинаида Андреевна все же рискнула последний раз поставить Жданову на место и заставить снова во всем слушаться и, желательно, бояться. Но обернулась эта затея совершенно неожиданно. Кристина взглянула таким взором, что Зинаида невольно поежилась, видя перед собой уже не ту маленькую дерзкую девчонку, которую можно безнаказанно дубасить где-нибудь в темном углу, а даму совсем иных сил и возможностей. Да и по росту Кристина уже догнала Зинаиду. Она шла из душевых, под футболочкой мускулатура прорисовывалась не девичья.

– Тебя головой в ту стену запустить? – сухо спросила Жданова, не отводя реально пугающего взгляда. – Или просто шею свернуть?
– Знаешь, сколько лет получишь? – все, что нашлась ответить Зинаида Андреевна. – За мной такие люди…
– Такое же ничтожество, как и ты, что ли? Ушла с дороги!

И Кристина легонько так ладошкой толкнула Зинаидку в область ключицы, та так в стену и впечаталась. В глазах гнев, ненависть и желание расстрелять прямо в спину, пока наглая спортсменка спокойно удалялась вдоль длинного коридора. Но слов не последовало, только попытка что-то прошипеть, после которой спортсменка пугающе остановилась, не оборачиваясь, Зинаида моментально проглотила язык, и дерзкая девка, на ее счастье, пошла дольше.

Поздно было ей противостоять, огрубела Кристина Александровна так, что поражались даже крепкие парни.

В силу определенных причин Геннадий Маркович решил лично навестить директора дома-интерната. Состоявшийся между ними разговор нельзя было назвать дружеским, но положительный эффект он все же возымел.
– Сдается мне, товарищ Свиридов, – Вера Васильевна старалась держаться важно, не тая своего пренебрежения в адрес борцов и прочих представителей грубых и жестоких профессий, – может, я и ошибаюсь, конечно, но вряд ли.
– И что же вам сдается, товарищ Головнина? – равнозначно держался и Геннадий Маркович, разве что более свободно и раскованно, порой чуть заметно усмехаясь.
– А то, что вы явно преувеличиваете возможности Ждановой и ее прямо уж таки сверхперспективы. Да, безусловно, девочка она яркая, только вот яркость уж эта… своеобразная яркость.
– А я вот никак не могу понять, Вера Васильевна, чем же Жданова вам всем здесь так насолила? Вы, будучи опытным работником и… осторожным коммунистом, не хотите дать ей хода. Странно, нет? Ведь ее победа на зональных соревнованиях по плаванию принесла вам дивиденды, ну разве ж это не так?
– А теперь, значит, дивиденды хотите получать вы?

Их общение носило напряженный характер, чему способствовала именно Вера Васильевна, сама не понимающая, что это она так сердится. Уж не потому ли, что какой-то там тренер по глупой борьбе смеет ей здесь, в ее кабинете, говорить, что нужно делать с той или иной подопечной?

– А что плохого в заслуженной гордости за своих воспитанников, которых вы, можно сказать, с пеленок взрастили? Мне такое знакомо, поверьте. Верю, что и вам. А значит, если Жданова станет чемпионкой там, там и далее, мы с вами будем вместе гордиться. И уже не разговаривать в таком тоне, как сейчас, давайте признаемся, с некоторой осторожностью, Вера Васильевна, а открыто радоваться за успехи Кристюши.
– Кого? – удивилась директор. – Кристюши? Да, Жданова далеко пойдет. Подходы находить умеет.
– Ну и зачем вы так?
– Она девочка с очень сложным характером, я вам замечу. Это вы ее знаете без году неделя, а мы вот с таких лет, – Вера Васильевна сделала жест ладонью, указывающий на пол. – Она совершенно некоммуникабельна, ни в чем не уступчива, никогда не может найти общего языка в коллективе. Вокруг нее всегда только конфликты и столкновения. А уж как выросла, так вконец обнаглела! Вон, недавно – саму Зинаиду Андреевну!.. Которая столько для нее… а!.. – директор махнула рукой и взяла короткую паузу, Геннадий Маркович всматривался и отчетливо улавливал ложь. – Она крайне эгоцентрична, и если уж что не по ее, дело сразу доходит до слез, истерик и скандалов. Выросла, слез стало меньше, но щетинится, как пантера, дикая кошка. Поэтому, уважаемый товарищ Свиридов, я совершенно не разделяю вашего авторитетного мнения, что Ждановой нужны ежедневные усиленные тренировки. Она и так вон, ни по одному предмету не успевает. А попробуйте ее заставить принять участие в наших внутренних мероприятиях! Получите сразу же категорический отказ и неприкрытое хамство старшим. А в этих стенах, между прочим, ребята и театр свой ставят, и кружок танцев у нас работает, выжигание, рисование. Но Жданову туда никакой силой не затащить.
– А вы корни этого не наблюдаете, уважаемая Вера Васильевна?
– Корни? – открыто злилась директор, заявляя категорично: – Корни в ней самой! Генетические корни, видать. Хороши, ничего не скажешь о корнях этих! У других детей все как у нормальных, а у этой!.. Вы забываете, дорогой тренер по мордобоям, что вы, лично вы, ни за что не отвечаете! Что бы кто ни натворил! Отвечаем за все мы! Здесь! И только мы!
– М-да… здорово! Как она вам всем здесь поперек горла-то встала. Странно только одно… пожалуйста, Вера Васильевна, давайте не будем смотреть друг на друга врагами. Все же мир лучше, не находите? Извините, если я в чем-то оказался дерзок. Не нарочно, поверьте.
– Давайте не будем.
– Я ведь Кристину тоже уже не первый год знаю, чуть ли не каждый день вижу. И опыт воспитательный кое-какой имею. Разумеется, с вашим не сравнить. Без всякой иронии говорю, Вера Васильевна. И еще хочу вам сказать, что как раз у нас, в жестокой, как вы выражаетесь, борьбе, человек весь как на ладони становится, ничего утаить не может. Вот прямо как есть, так и виден. Согласен с вами полностью, характер у нее дерзкий. Но не подлый, Вера Васильевна. Совсем не подлый.
– Ага. Эдакий рыцарь!
– Да. Только она еще и девушка. Дожили, дамы рыцарями вынуждены быть. В нашей-то реальности. Не грустно?
– В вашей. В нашей все как надо: девочки как девочки, мальчики…
– Одни забиты и пугливы, другие уже готовые уголовники. Давайте на вещи смотреть прямо, как есть.

Но как ни старался Геннадий Маркович найти общий язык с директоршей, хотя бы как-то наладить с ней отношения, ничего не получалось, малейшее что-то не по нее, та сразу на амбразуру шла. Не мог понять опытный наставник, что здесь происходит, почему так все сложилось. Видать, одно слово – бардак всему объяснение, обычный бардак и разболтанность руководящего состава, давно пустившего ситуацию на самотек.

Геннадий Маркович взял и высказал все, что думает на этот счет, оставив попытки поиска общего языка. Сколько можно терпеть выходки этих идиотов? Ничего, девочку он не оставит, есть и еще к кому сходить. К тому же, слава богу, недалек тот год и час, когда Кристюша покинет эти ненавистные стены, и тогда ее ждет успех, настоящий успех и мировое признание.

– И что вы хотите этим сказать, товарищ Свиридов, а?! – шла в атаку директор.
– А то, что вижу своими глазами: как у вас по задворкам вечерами шпана портвейн распивает и папиросы курит. Мало? Тюрьмы давно не пополнялись? Но вы-то постараетесь исправить этот недочет, не так ли, товарищ Головнина? Что смотрите, коммунист Головнина? Вам партия детей для чего доверила, чтоб вы из них кого растили? Театр, кружок выжигания, танцы? Вот сплошной театр у вас и получается. И только он.
– А вот не надо, товарищ Свиридов! Не надо! Шпана к нам никакого отношения не имеет! Не приписывайте нам лишнего! Может, это вы там, на своих стадионах и растите хулиганов? Сначала они дети как дети, а потом вон, кулаки-то у них какие! Или как Жданова – разве ж это советская девочка? Посмотрите, что вы с ней сделали! Ну ладно, плавание – это здоровье, но борьба-то для девочки? На нее посмотришь – одни мускулы!
– Кристина Жданова – советская спортсменка! Гордость родины! Не чета вам.
– Ну раз так, тогда у меня тоже козыри имеются. Я немедленно ставлю вопрос перед медицинской комиссией о вреде борьбы для здоровья Крис-ти-ноч-ки Ждановой. Учитывая все ее прошлое, детство, рождение. Посмотрим, что скажут доктора и специалисты по детскому воспитанию. Не чета вам.
Геннадий Маркович взял и второй раз выдал:
– А по-моему, так тебя гнать в шею давно пора. И из партии заодно. Такой вопрос, думаю, я тоже смогу поставить. Нормальный подарок будет перед пенсией, как считаешь, Васильевна? – спокойно спросил тренер, не без удовольствия наблюдая, как наливается багрянами нехуденькое личико директорши.

После двухминутной перебранки – непонятно, почему Вера Васильевна не выгоняла гостя, видать, было чего опасаться, – меж ними вдруг снова воцарилась видимость перемирия.

– Вера Васильевна, вот послушай ты как старый коммунист такого же коммуниста. Ну разве ж я бы просто так к тебе пришел? Скоро чемпионат Союза, после – сразу Европы, а там и чемпионат мира на горизонте. Я гарантирую тебе, Жданова очень ярко себя покажет. Она незаурядная спортсменка! Пока о золоте на столь больших состязаниях мечтать рано, но в последних рядах точно не останется. А там и… ну не будем загадывать. А теперь подумайте, товарищ директор, что будущая выдающаяся чемпионка вышла-то из ваших стен, из-под вашего руководства. А как насчет такого подарка к пенсии?
– С вами и до пенсии спокойно не доживешь. Или такие, как вы, со свету сживут, или, глядишь, ваша бестия меня… как Зинаиду Андреевну… разок в стену приложит и не поморщится. Там уж не пенсия и почет, а инвалидное кресло подавай, – сетовала на нелегкую жизнь Вера Васильевна, усаживаясь обратно в свое чуть перекошенное кресло.
– Вера Васильевна, у меня за плечами не один чемпионат Союза, Европы, моя воспитанница даже Мир брала. И поверьте, никто со Ждановой по своим способностям не сравнится. Мне, как видите, тоже под пенсию подарочек судьба подкинула.
– И что, товарищ Свиридов? У этой вашей Ждановой какой-то прямо уникальный талант?
– Не знаю, насколько он уникален, но за всю тренерскую работу таких возможностей человека я еще не встречал. Похожее было, но и то не так. Кстати, а кто были родители Ждановой?
– В смысле? – не поняла сразу директор.
– Ну не в капусте же вы ее обнаружили?
– Интересно-интересно. Видать, вы еще ничего не знаете? Нет, не в капусте. На мусорке. В помойке.

Вера Васильевна пояснила некоторые подробности, Геннадий Маркович какое-то время молчал.
– М-да… а я-то думал так, сплетни разные ходят. У Кристиночки-то и слова лишнего о детстве не вытащишь.
– Товарищ Свиридов, имейте в виду, – строга оставалась Вера Васильевна, – Жданова об этом не знает. Не вздумайте травмировать ребенка. Знаете, подростковая психика – она такая… особенно у сложных детей.
– Боюсь огорчить, Вера Васильевна, но, полагаю, Кристина либо знает, либо очень хорошо обо всем догадывается. Ай-ай-ай, – качал головой Геннадий Маркович, – и мы еще заботимся о чистоте партийных рядов, когда у нас такое… на помойке, значит… среди крыс… и выжила ведь. Вон, значит, в чем дело-то. Она чувствует… все она очень хорошо чувствует… до сих пор будто среди мусора и…
– Это вы на кого или на что намекаете, товарищ Свиридов?

И вновь разгорелся конфликт. Теперь совсем не на шутку все пошло. Уходя, сильно разозленный Геннадий Маркович, не единожды стерпевший за последние несколько минут открытые упреки и принижения, в очередной раз выдал в лицо директорше:
– Запомни, зембель ты предпенсионный. Говорю тебе по большому секрету. Из Госкомспорта есть четкое распоряжение: подготовить по юниорам чемпионку Союза и выше. Жданова через пару-тройку лет прямой кандидат. Самым известным в стране тренерам, в том числе и мне, предписано незамедлительно сообщать о любых проявлениях, мешающих подготовке советских спортсменов. Завтра же Кристина будет в сборной, и поверь, мы найдем на тебя управу.

Конечно, отчасти Геннадий Маркович кое-что преувеличил, но лишь отчасти, и то для острастки заевшейся директорисы.
Уже следующим днем Вера Васильевна навела справки по своим каналам, и выяснилось, что хамоватый гость вовсе не простой тренер по спорту для безмозглых, а личность легендарная, очень уважаемая в мире спорта, и не только в здешних землях, но и далеко за пределами даже советской родины.

– Черт бы тебя еще побрал со своей проклятой борьбой! – выругалась Вера Васильевна. – Одной ненормальной нам здесь не хватало, теперь их двое. Ну что за невезение? Не дадут спокойно до пенсии доработать.

В день, следующий после малоприятной встречи, Геннадий Маркович во время интенсивной разминки вдруг подозвал к себе Жданову. Та подлетела, вся взмыленная. Тренер смотрел на нее несколько странно, не как обычно, повторяя про себя лишь: «С помойки… среди крыс…»
– Как ты себя чувствуешь, Кристюша? – тепло спросил он, совершенно не тренировочно-командным тоном.

Она напряглась, подозрительно смотрела ему в глаза. «Ну и чутье!» – заметил он про себя молча.

– Хорошо. Я хорошо себя чувствую. Геннадий Маркович, я… я не уйду. Вы не можете меня…
– Голова не кружится? Не задыхаешься?
– Ничего у меня не кружится! Хотите, десять раз подряд сальто назад сделаю и не упаду!
– Не надо.
– Геннадий Маркович, я… Не гоните меня!..
Он впервые в жизни обнял ее так тепло, как очень давно никого не обнимал. Затем резко отпустил, смущаясь, что все спортсмены прекратили занятия и смотрели на них.
– Летом в лагерь поедешь?
– Куда?
– В спортивный лагерь? На море. Наша старая спортивная база, многое с ней связано.

Кристина озарилась и запрыгала от счастья.
– Да-да-да! Конечно, поеду! Геннадий Маркович!..
– Ну что ж, сформируем группы – и вперед.
– А меня отпустят?
– Отпустят. Но там я вам никому спуску не дам. По две, а то и по три тренировки в день. Утренний кросс, как в армии.
– Я согласна! Хоть по десять! Только не передумайте!
– Беги в строй, не передумаю.

Он смотрел, как Кристина, прежде чем достичь своего места на татами, несколько раз подряд перевернулась в воздухе, выполнив сальто на уровне приличного гимнаста, четко приземлилась ступнями в настил и даже не покачнулась. Обернулась и послала ему ослепительную и благодарную улыбку, а Геннадий Маркович от смущения отвел глаза, изображая, что ничего не заметил.
– Во порхает-то, – кто-то из спортсменов.

«Ничего, девочка, я научу тебя бороться. И не только на ковре», – с отцовской теплотой подумал стареющий наставник, в чем-то непростительно сентиментальный, наблюдая мелькающие пятки любимой ученицы.

. . .

Уже на закате советской эпохи, когда страна стремительно летела под откос – по мнению реформаторов-проходимцев и прочей сволочной нечисти – курс верный, – у ворот интерната появилась доктор Зеленина. Она, для своего сегодняшнего состояния, вполне неплохо выглядела, как могла привела себя в порядок, остаток трезвого разума говорил, что уже край, но еще не пропасть, пора что-то делать и принимать самые экстренные меры. Тамара Николаевна собрала остатки воли в кулак и решила действовать. Отлежалась несколько дней, приоделась, намарафетилась и теперь ждала встречи с директором.

Еще вчера Тамара Николаевна посетила доктора Гамова – может, у него какое местечко для нее найдется, но Алексея Денисовича не оказалось ни на месте, ни даже в городе. Зато ей встретилась Людочка, его бывшая жена, настолько неожиданно встретилась, что пересекшись друг друга сразу и не признали.
– Тамара Николаевна?.. – растерялась Людмила.
– Она самая. Ой, Люда, ты, что ли?
– Я! – как-то вдруг не особо церемонно ответила Людмила, трудившаяся здесь явно не помощником главного врача.

Причина дерзости Людмилы была очевидной: Тамара Николаевна не признала ее сразу лишь потому, что та выглядела уже совсем не той миловидной Людочкой. Сейчас взору доктора Зелениной предстала несколько обрюзгшая, полноватая баба, на лице которой… все было написано: и обида на всех и вся, ненависть ко всему окружающему миру и главное, чего никогда не могла простить доктор Зеленина, крайняя нужда терпеть это осточертевшее место работы. Людмила сразу поняла, почему так удивилась Тамара Николаевна, и это ее: «Ой, Люда, ты, что ли?» вдруг взбесило ее.

– Я, я!.. Что, не узнали?
– Признаться, не сразу. Но ты не то подумала, Людочка, все мы, как видишь, не молодеем, – старалась оправдаться Тамара Николаевна, – я вон…
– Вижу. Я все вижу. И все помню!
– Интересно, и чего же это ты помнишь? И почему таким тоном со мной разговариваешь? Разве ж я к тебе пришла? Меня вообще интересует Алексей Денисович. Не знаешь, как бы его отыскать?
– Даже знать не хочу, где эту кобелину носит! Тьфу!
– Вон оно что… А что за разруха у вас здесь такая? И почему полы грязные? Разве такое позволительно?
– А у нас теперь везде полы грязные, не только в больницах. А вы что, ревизия? Али санэпидемстанция какая?
– Люда, что случилось? Может, не будем ругаться, а поговорим по-свойски, а? Зачем ты так себя ведешь? Чем я обидела тебя? Если я кого и обидела, так только себя, поверь.
– Ага. А Лёшу моего не вы пригрели, душевненькая вы наша?

И понесло Людмилу. Заодно Тамара Николаевна узнала, как Алексей Денисович тосковал по ней, не по Людмиле, разумеется, как Томой называл бывшую жену, когда однажды они чуть было не сошлись вновь, как всегда говорил, что с доктором Зелениной ни одна ни врач, ни женщина рядом не сравнится.

Выслушав всю эту нечисть, Тамара Николаевна в долгу на этот раз не осталась, взяла грязную тряпку из полового ведра, кем-то оставленного еще с утра посреди коридора, и прямо на глазах проходящих мимо молодых докторов с головы до ног окатила жидкой грязью наглую медсестру.
– А не ты ли, потаскуха эдакая, да от мужа такого?!. Первая!.. Уйди с глаз моих, паршивка гулящая!

Людмила не решилась дать отпор, сыграло давнее чувство страха перед доктором Зелениной. Зато врачи с важным видом остановились, один из них сдержался, чтоб не расхохотаться, созерцая неповторимый вид Людмилы, другой строго спросил:
– Что здесь посторонние делают? Гражданочка, здесь вам не вокзал, покиньте реанимационное отделение немедленно! Что ж такое, вчера только охрану наняли, опять пьяные где-то спят, все кому не лень проходят.

Больше в некогда родном реанимационном отделении детской больницы доктор Зеленина не появится никогда. Когда ее выпроваживали так называемые охранники, она обрывками пыталась донести до них:
– Ребята, милые, подождите… я ж тут… я же заведующей была… возглавляла… да не толкай же ты, идиот, выслушай!..
– Давай, заведующая, на выход! Вон вино-водочный напротив, там ты еще не руководила?

– Тамара?.. – не меньше Людмилы удивилась Вера Васильевна, уверенно ковыляя привычным путем сквозь ворота интерната.
– Да, я… Здравствуйте, Вера Васильевна.
– А ты… ничего. Выглядишь… лучше, нежели мне как-то намедни Зинка расписала. Ну, говори, что пришла, а то у меня времени-то не слишком, сама понимаешь.
– Найдите для меня несколько минут.
– Но только несколько. Валяй. Но давай-ка сначала мы вон туда отойдем. А то еще…
– Я понимаю, вдруг Кристиночка увидит.
– Ой! Кристиночка ее увидит! Не увидит. С ума сошла твоя Кристиночка. Окончательно.
– Что с ней? – перепугалась Тамара Николаевна. – Говорите же, что с ней!
– Успокойся. Так – ничего. А эдак – тц… полный караул. Да не бойся ты, Тамар, – немного подобрела Вера Васильевна, – здоровее десяти здоровых твоя Жданова. Монстр вырос, а не девушка. Ты бы ее видела! Или лучше б не видела. Мускулы как у мужика, такое вытворяет, волос дыбом встает. А я предупреждала, до добра все эти боксы и прочие выкрутасы не доведут. Эх, что теперь говорить, поздно, испортили девку. И этот еще…
– Кто?
– Тренер ее ненаглядный! Туда же! Спорт, советская молодежь! Гордость страны! Что только вскоре останется от этой страны с такой молодежью?
– А вы постарели, Вера Васильевна, – без малейшего намека на недружелюбность, произнесла Тамара Николаевна, и директор уловила ее не вражеский настрой, даже едва заметно улыбнулась.
– Чай все не молодеем, Тамар! Не молодеем. Видишь – хромаю. Опять колени ноют, так ноют, спать не могу по ночам.
– Я же тогда вам еще говорила, нужно медицинское…
– А!.. Прекрати! Я врачей, признаюсь тебе, уж не обессудь, на дух не переношу. Даже тебя. Толку-то от вас? Вот подыхать соберусь, тогда точно прямо в нашу поликлинику и приду. Ладно, чего пришла-то? Ждановой твоей нынче уже никто не указ, хошь ее увидеть – ищи-свищи ветра в поле или жди вечера, к ночи появится, бесовка.
– Я к вам.
– Неужто на работу решила проситься?
– Вы угадали.
– Да что тут угадывать? Вон, вижу, прихорошилась как могла. Не на свидание же ты в нашу глушь забрела. Знать по делу, знать ко мне.
– Я всегда знала, что вы мудрая женщина.
– Не дура, – категорично отвечала директор.
– Абсолютно согласна, Вера Васильевна, – улавливая ход мыслей директора, ответила Тамара Николаевна и принялась уговаривать принять ее на работу кем угодно, хоть уборщицей.

Долго говорила доктор Зеленина, старалась убедить, что для нее это уже вопрос жизни и смерти, никак не меньше. Без дела она чувствует себя ничтожеством и живет как и подобает ничтожеству. Она может только жертвовать собой ради блага, любого блага, пусть мизерного, почти неприметного, но жертвовать. Жить для себя не умеет, уже пожила, и вон что из этого вышло. В больнице ей давно не место, ведь ее там в реанимационные палаты уже никто не допустит, да и квалификацию потеряла, а мыть в тех родных стенах полы и знать, что вот, буквально за дверью висит на тонюсеньком волоске жизнь очередного младенчика, и не рвануться туда – для доктора такое невозможно. А не приведи бог, увидит Людку или другую равнодушно-нервозную толстуху, которой все это осточертело, так она таким ведро на голову наденет, уже попробовала – получилось. Потому если и работать уборщицей, то только где-нибудь подальше от палат реанимационных.

Выслушав длинный монолог, директор, повздыхав и чуть постонав, вытягивая вперед больные ноги, сказала:
– Тамар, но ты ведь натуру-то не поменяешь. Гляди, какая беда – электрик с утра пьяный и какой-то там ребенок босой бегает. Да нехай с ним, пусть бегает хоть без трусов! Ну, рявкни и на одного, да на второго, желательно матом, а то и огрей чем ни попадя. А ты ведь нет, правду пойдешь искать по райкомам да крайкомам. Думаешь, мне это очень надо? Знаешь, как хорошо нам стало без тебя? Нет, это я дура, а не ты. Я, потому что послушала тогда кое-кого и доброту, видите ли, проявила, тебя приняла на работу. А надо было сразу в шею гнать, Тамарочка, прямо с порога и в шею!

Они обе слегка засмеялись от комичности ситуации.

– Но мы ж все добренькие, – продолжила директор, – ты – по-своему, мы – по-своему. Наша доброта… – Вера Васильевна жестами ладоней изобразила две невидимые чаши весов, – нашим заботам соизмерима наша доброта, согласно ситуации. А твоя!.. О!.. Боже упаси от такой доброты! – теперь директор показала руками, что одна чаша, явно с чрезмерным весом доброты, вмиг рухнула вниз и тем самым зафутболила чёрти знает куда другую. – Так что, ты уж не серчай, Тамара, но быстрей я здесь ноги протяну, чем пущу тебя обратно. Вот выйду на пенсию, делайте что хотите. Что хотите, я тебе клянусь! Хоть перестреляйте всех этих… детей, ё!
– Вера Васильевна, как вам удалось с таким отношением здесь столько лет проработать? – искренне поражалась Тамара Николаевна.
– О, милочка! Всю жизнь я здесь. Я ж не ты! Именно с таким отношением я где хошь могу и две жизни проработать, здоровье б только позволило. А ты вот и дня спокойно нигде не можешь пробыть, со своим отношением. На-ту-ра!
– В реанимации у меня проблем с отношениями не было.
– Ох! Сравнила землю с космосом. Там смерть, Томочка, детишечья, кто ж по такому равняется. А я про жизнь тебе талдычу, вот тут, среди люду всякого, мерзкого люду, не спорю, но куда ж деваться? Остается только прикусить язык, а использовать зубы, особенно если кто вдруг, где не надо, свой язык лишка распустит. Понимаешь, о чем я, али подоходчивее объяснить?
– Да, я тогда хорошо ощутила ваши зубы, Вера Васильевна. Острые.
– Так разве ж я хотела, Том?
– А я не в обиде. Поделом мне, дуре.
– Верно.
– Вера Васильевна, вот понимаю головой, что, скорее всего, шансов нет, а уйти не могу.
– Ничего, сейчас уйду я, вот только ногу отпустит чуть, сводит зараза, то и дело сводит.
– Вера Васильевна, – глаза Тамары Николаевны заметно заблестели, уходила последняя надежда на спасение, откажет сейчас она – и все, больше доктор Зеленина совершенно никому не нужна, разве что уборщицей привокзального кафе с заплеванными урнами, – умоляю, не отталкивайте. Клянусь, прикушу язык раз и навсегда. Пусть хоть все пьяные с утра прямо под этой лавочкой валяются, а дети хоть нагишом по морозу носятся. Закрою глаза и слово нигде не пискну.
– Ой! Кто бы говорил? Хоть понимаешь, что сейчас не ты, Томочка, а твое отчаяние вместо тебя говорит? Я вижу, вижу все. Знаю, зачем ты пришла, край тебе. Но не только у тебя край.
– У вас-то какой? Ноги болят?
– Да.
– А у меня сердце останавливается. Возьмите, Вера Васильевна.
– Ой, Томка!.. Да как только ты очухаешься, сразу же с этим делом завяжешь, знаю, завяжешь обязательно, тебе ведь применение нужно, вмиг крылышки-то расправишь и забудешь!.. забудешь, негодница ты эдакая!.. кто здесь и директор, и хозяин! А всякий раз напоминать-то вам, непутевым, и у меня терпения нет, да сил лишних, пока вас туды, обратнево в лужу грязную не затолкашь, чтоб вы сидели там, да щи лаптем хлебали! Ох, что-то я мать свою покойницу завспоминалась последнее время, то и дело по-ее говорить стала. Вот сильная женщина была, не из здешних мест, правда. Мудрая. Знала и жизнь, и жить умела. Эх, поднабраться б у нее еще уму-разуму.
– Неужто она была, как?.. Возьмите, Вера Васильевна, – все тише и жалостливее становились просьбы Тамары Николаевны.
– Она-то? Куда там! Стала б она тебя сейчас слушать, как я, да рассиживаться, когда семеро по лавкам да все оруть чумные! Всё…
– Вера Васильевна!.. – подскочила Тамара Николаевна, видя, что директор собралась уходить и ее ответ явно отрицательный.
– Нет, Тома. Прощай.
– Вера Васильевна, вы же даже не понимаете, что говорите! Прощай, да?

Директор, поднявшись, посмотрела более чем серьезно в глаза жалкой собеседнице.

– Отчего ж не понимаю? Хорошо понимаю, к чему может привести мой отказ. Поэтому и сказала тебе «прощай».
– Вот видите, Вера Васильевна, вы же умная!.. Возьмите…
– Так он, отказ мой, приведет тебя туда, куда ты сама давненько уже валишься. А так он, прощай-то этот, враз по мне заплачет. Негоже выйдет. Прощай, Тома.
– Боже мой, Вера Васильевна, ну какие же вы жестокие! Все такие жестокие! Что же я вам такого сделала, почему вы со мной так?!
– А надо было сделать. Да так, чтоб полжизни потом не опомнились, икалось чтоб. Одному да второму – все б и запомнили, – бросила напоследок директорша и уковыляла, уверенно уковыляла внутрь территории, приказав новому охраннику, взятому вместо старых добрых и злых пенсионерок, не пущать эту женщину ни сейчас, ни когда-либо в другой раз.
– Категорически! Слышал меня?
– Все понял, Вера Васильевна! – отрапортовал охранник, будто на службе Байконура.

Долго еще сидела на лавочке Тамара Николаевна, решила сидеть хоть до ночи, желая увидеть Кристину, ничуть уже не стыдясь себя перед ней. Куда уж дальше-то стыдиться?

Так бы и вышло, но мимо вдруг проследовал недавно упомянутый электрик, теперь уже полный алкоголик Федор. Он остановился, прищурил подзаплывший глаз, сразу и не признал:
– Томка, ты, что ль?
– …
– Ба!.. А что ты тут сидишь? Темнеет ведь, дороги-то в нашей глуши не радость.
– Федь, выпить есть, а?
– Найдем!

Небольшой парк, поздним вечером казался черным лесом, с оголенными костями – стволы передних деревьев. За один из них придерживался человеческий силуэт, оборачиваясь, и даже не понимая, где, кто и что сейчас.

Кристина, застыв на месте возле ворот интерната, под тусклым допотопным фонарем, внезапно напряглась, дрожь пробежала по ее спине. Она перекинула спортивную сумку на другое плечо, посмотрела на охранника.

– О, Кристюха! Заходь, что стоишь-то? Ну как, всех сегодня побила или живые где остались?

Девушка стояла вполоборота к воротам и другим боком к парку, всматриваясь, насколько могла.
– Вы ничего там не видите?
– Нет. А что там смотреть? Чернота одна.
– Там человек. Я вижу. Не пойму только кто.
– О-о!.. Там, знаешь, сколько этих?.. Человеков-то. Полпарка алкоголиков шляется.
– А здесь ничего не произошло?
– Не знаю, вроде бы ничего, напарник не жаловался. Я-то только полчаса как сменился, даже для согреву толком принять не успел.

Так ли и не успел.

Кристина подумала, что это обычное наваждение, головой о борцовский ковер биться меньше нужно, и захотела пройти на территорию. А глупый охранник, будучи в приподнятом настроении от ожидавшей его бутылочки в холодильничке, решил по простоте душевной пошутить. Он прямо перед носом девушки закрыл решетчатую калитку.

– Вы что? – спросила она удивленно.
– А ничего. Смотрю, девка ты вон какая! Видная! А я вот возьму и не пущу тебя переночевать.
– Как же? – растерялась девушка. – Что же мне – на улице теперь спать?
– Зачем на улице? – по-идиотски кокетничал сторож. – Вон у меня каморка какая уютная!
– Вы с ума сошли? Пустите немедленно!
– Ох, раскомандовалась она! А ты попроси. Только хорошенько попроси. Знаешь, я так люблю, когда баба просить начинает, ой люблю!.. Я тогда совсем добрый становлюсь. Попроси, Кристюха.

Физиономия охранника торчала мерзостью сквозь прутья калитки, на фонарном свету поблескивали противные глазки и пара вставных зубов посреди остальных гнилых.

Но Кристина на мгновение позабыла об этом идиоте, снова всмотрелась в кромешную тьму парка, едва разглядывая контуры человека возле дерева. Кто бы это мог быть и почему так щемит сердце, не могла понять она.

– Ну что, Кристюха, как насчет?.. А?..

Но этот идиот даже не заметил, как ее взгляд резко переменился, опасно переменился – из удивленно-девичьего во взор пантерны. Жданова и сама не знала, почему решила поступить именно так, но действовала предельно уверенно. Она с такой резкостью и силой шарахнула вперед ногой в калитку, что та вместе с охранником распахнулась на полную, а незатейливый страж на всю округу завопил как ненормальный, ухватившись обеими руками за сильно поврежденную физиономию.

Силуэт человека возле дерева, качаясь, как мог удерживал равновесие. Сильно нетрезвое лицо повернулось на фонарный свет и воющую матерщину, оскалилось удовлетворением:
– Дочка… Порядки наводит. Что, дождались, идиоты?

И силуэт немощно упал в траву.

. . .

Геннадий Маркович, словно чувствуя, что это последняя столь одаренная ученица в его тренерской карьере – совсем не молод он был, – сам того не замечая, стал вкладывать в нее все силы и душу, не обращая внимания на недовольные перешептывания коллег, мол, во, может, втюхался старый, раз каждый день после тренировок Ждановой дает отрабатывать технику бросков на себе. Но тут же подобные разговоры заканчивались, авторитет Свиридова всегда на пике, да и понимали: если ученик сможет положить реально неподдающегося тренера, других он опрокинет или в узел завяжет куда меньшими усилиями.

Приметила Кристина особую грусть своего любимого тренера, которой раньше в нем не наблюдалось. Интересно ей стало, спросила, когда уже под ночь сама едва стояла на ногах, а тренер – как танк, не сдвинешь.

– Давай, еще на эту сторону, Кристюша, – командовал он, – не идет зацеп с этой стороны, левша ты моя.
– Геннадий Маркович, можно спросить?
– Нельзя. Вот получится, тогда и спросишь.
– У меня нога уже отсохла.
– Тем более. Обидно же, ногу отбить, а результата не добиться. Еще!.. Ну смотри же ты, глупенькая! Зачем силой рвешь? Их у тебя не осталось, а все равно рвешь! Выведи меня из равновесия получше, а потом цепляй и пошла, пошла… пошла… Ну вот, наконец! Еще раз! – поднялся с ковра наставник.
– Я устала.
– Еще сто раз!
– Хорошо.

Было сделано еще двести раз и столько же в другую сторону. Лежа без памяти на татами, Кристина все же не забыла о вопросе.
– Геннадий Маркович, а почему вы грустите?
– Грущу? – не понял тот, собирая спортинвентарь. – Кто тебе сказал, что я грущу?
– Никто. Я вижу.

Наставник не ответил.

Он ответит в другой раз:
– Больно мне, Кристюша.
– Что-то случилось, Геннадий Маркович?
– Случилось…
– Что?.. – искренне испуганно спросила ученица.
– А… ничего. Глупости. Зачем их говорить?

Но ученица настояла.

– Упрямая какая! Говорю же, глупости. Иди лучше с десяток раз на канат.
– Сделала уже сорок. И что? Почему вы не отвечаете?

Тренер молчал, Кристина зашла перед ним, настоятельно вскинула на него глаза, в которых Геннадий Маркович обнаружил два глубокие и сильно повзрослевшие озера, чистые, но закрытые, не выдержал, присел на лавочку у стены по центру борцовского зала.

– Кристюша, вот зачем ты мне душу теребишь?
– А вы мне?
– В каком плане?
– В прямом. Вы же знаете, у меня никого нет. Тетя Тома совсем пропала, даже страшно подумать, где она и что с ней. К вам я так привязалась… ну нет же смысла это скрывать, правильно?
– Конечно, нет. Я тоже к тебе, как видишь…
– Вы мне как… как родной отец… стали… извините.
– Не надо извиняться. Ты думаешь, у меня, что ли, близких десяток по лавкам?
– Вот. И я вижу, что очень сильно о чем-то переживаете, Геннадий Маркович. Очень. И не говорите. Другим понятно почему, а мне? Не доверяете? Думаете, разболтаю?
– Ну вот, так лучше.
– Что лучше?
– «Разболтаю». А то я уж испугался, слишком ты взрослая стала. «Разболтаю» – это по-детски.
– Я не разболтаю. Что с вами… Вообще-то, это плохо, да, это очень плохо так себя вести. Извините, Геннадий Маркович. Я такая глупая.
– Ты не глупая, Кристюша. Очень наблюдательная и хорошо чувствуешь. И в прямом смысле, и не в прямом. Видишь ли, девочка, коли заговорила, скажу тебе причину своей тоски. Страна.
– Что?.. – не поняла Кристина.
– Страна моя. Да-да, идиотизм, тебе не понять. Ты слишком еще юна, а я уже стар, или почти стар. Знаешь, сколько у меня за спиной всего? Никто не знает.
– А что страна, Геннадий Маркович? – старалась уловить суть мыслей Кристина, но, конечно же, не могла.
– Топчут ее. Скоро совсем растопчут. Еще вчера думал, что это так, ненадолго, скоро наведут порядок, ведь нельзя же такой бардак разводить. Ан нет, не бардак это.
– А что?
– Опухоль. Она добивает мою страну, а я и сделать ничего не могу. Присягу давал, но даже не знаю, кому бы шею свернуть, в кого стрелять.

Тренер посмотрел на ученицу, на его лице с морщинами мелькнула улыбка под плотным туманом грусти, и он резко сменил тему.

– Так, я тебе ничего не говорил! Глупости все это, старческий маразм! А ну-ка, беги работать, ишь засиделась она рядышком с тренером-то! Пригрелась?
– С вами тепло, – тихо ответила Кристина и, словно внезапно распрямившаяся пружина, вместо того, чтоб встать и взойти на ковер, молнией ушла в высокий кувырок вперед.
– Резва, – сказал тренер, чувствуя, как кости ног ломит от многочисленных отработок этой резвой девчонки всех видов бросков, подножек и подсечек. – Эх, и вправду, что ли, старость? Что-то мне так кувыркаться не хочется. Да какая старость, я же еще не так могу. Может?.. Нет, все смеяться станут. Так, подъем, Маркыч, хорош сидеть-то, как на печи.

Как-то в тренерской Кристина застала Геннадия Марковича за чтением. Он частенько почитывал то одну книжку, то другую.

– Можно посмотреть?
– Бери.
– Ой, что это?
– Диккенс. Чарльз.
– Но тут по-иностранному написано. Вы понимаете?
– Конечно, нет. Вот и кручу как Мартын балалайку. Так прочесть хочется, а не могу.
– А откуда у вас эта книга? Разве в книжных такие продают?
– Нет, не продают. Привез… приятель… из-за бугра. Из-за границы. Она по-ихнему умеет.
– Она?.. – сверкнула светлыми очами красна девица, и не было ничего в этом блеске предосудительного.
– Ну… – замешкался тренер. – Жданова, вот что ты так смотришь? Ишь, взяла моду, пока Геннадий Маркович не гаркнет на тебя, никакой управы нет. Так, клади книжку обратно, иди переодевайся и в зал.
– А как она называется?
– Эта?.. Рассказ… или повесть о городах. О двух городах.
– А о каких?
– Париж и Лондон.
– О!.. Я даже представить не могу. А вы там были?
– Только в одном. Жданова!
– А о чем она?
– Так я даже названия прочесть не могу, откуда ж мне знать?
– Знаете. Я вижу, вы знаете о чем.
– Знаю, – признался наставник. – Знакомая моя прочла, сама вся в слезах, приехала, мне взялась пересказывать.
– Я тоже хочу узнать.
– Не стоит. Плохая история.
– У меня, что ли, много их хороших?
– Это совсем плохая.
– Там все погибли?
– Жданова!
– Всё, ухожу!

Ученица, в меру любопытная, но действительно в меру, упорхнула, а Геннадий Маркович посмотрел на вошедшего и присевшего на стул коллегу, спросил:
– Что смотришь? И тебе интересно, что это за книжка?
– А почему бы нет? Надеюсь, не западная пропаганда?
– Лучше б она. Та на нас не действует.
– А это… – кивком указал коллега в кимоно на потрепанную книжку, – эта иностранщина действует?
– Дурак ты.
– Геннадий Маркович!..
– Извини. Это не иностранщина. Это чело… человечщина! Ты бы смог добровольно вместо другого под… как ее, зараза… гильотину башку положить?
– Куда?
– Ну чтоб тебе голову того… отсобачили?
– Это с какого?.. – дальше немного брани.
– Это из-за любви, дуралей! Из-за нее.
– Ну… нет, Маркыч, я еще с головой… я лучше с головой останусь, она у меня никак не лишняя. Стой, так ты что, можешь?..
– Еще один! Знакомая рассказала, а я и книжку забрал. Буду в столице, обойду все магазины, может, где на русском такую сыщу.
– И что там, голову кому-то того?..
– Многим. А один сам пошел. Кто б сказал – не поверил, что только из-за любви. Но мне так рассказана суть, что похоже на правду. Да, а еще кто-то смеет сейчас наговаривать на наших вождей революции. Вот, посмотрели бы, как у них было, в Парижах этих, всем бошки долой и на кол. Во как народ довели! А у нас отпускали. Не всех, конечно.
– Геннадий Маркович, ты, случаем?..
– Случаем, случаем. Ступай, твои тебя уж заждались, веди тренировку. И за моей самурайкой присматривай.
– Да как же ж иначе-то? Ты ведь и сам кому хочешь… и без этих, гильотин могёшь.

Ушел и этот посетитель тренерской в небольшой растерянности. А Геннадий Маркович остался один, теребя в руках книжку и сам себе приговаривая:
– Это были лучшие времена, это были плохие… были надежды, была печаль… эх, и не вспомнить, как Иришка-то рассказывала. Пусть еще раз расскажет. Ужас это был, а не печаль! М-да… Это… как же там?.. это лучшее, что я мог сделать в жизни, лучшее, к чему пришел. Хорошенькое лучшее – секир-башка. Прямо как у самураев. Вот это дух! Уж не знаю, рассказал ли сын той, ради которой он так верен слову остался, своему сыну, но я своим цыплятам об этом подвиге как-нибудь поведаю. Эх, мистер… Син-ний?.. Сит-ней… Черт, и не вспомнить. Нет, ты не синий, мистер, ты наш, красный. Коммуна!

Затем Геннадий Маркович припомнил нынешних представителей молодых и сопливых демократических движений, выругался, спрятал книжку и покинул тренерскую.

. . .

Жданова росла сверхскоростными темпами в спорте, чего не могли не замечать абсолютно все спортсмены, особенно представители мира борьбы. Все сложилось воедино: отменные физические данные, прекрасная спортивная закалка, огромное трудолюбие, неординарное мышление и, разумеется, наставник, о котором любой ученик может только мечтать. Результат налицо.

Но этот результат видела и некая Буева, у которой тоже немало чего срослось воедино: дурная физическая сила от природы, хитрость и изворотливость и, самое главное, подлость. Ах да, там где-то еще и немалый опыт борьбы завалялся, боролась она чуть ли не от горшка, и боролась очень серьезно, ничего не скажешь. Тренер у нее был другой, Геннадий Маркович категорически когда-то от нее отказался, а тому тренеру, который не отказался, пояснил, что таких людей близко ни к какой борьбе подпускать нельзя. Тот и обиделся, запомнил сии слова.

Когда обиженный тренер сказал Буевой, что, наконец-то, на горизонте ей достойный оппонент проявляется, грузная Валентина поморщилась, мол, сразу бы ее порвать, так обвинят, скажут, с малолеткой разделалась.

– Пусть подрастет сначала, – сухо произнесла Буева, – а там увидим, что с ней делать.

Алексей Павлов. Современная литература. Писатель.

Раздел «Крупная проза»

© Алексей Павлов
Роман «КРИС…тина». Из двухтомника «ПРЕСС». 
ISBN 978-5-9907791-5-0

Добавить комментарий

три × 5 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.