КРИС…тина (Часть 1. Глава 3)

Роман Алексея Павлова

Алексей Павлов. Современная литература. Писатель.

Продолжение

Роман написан в 2011 году. Вторая редакция 2019г.

Москва 2021
ISBN 978-5-9907791-5-0

ОГЛАВЛЕНИЕ

КРИС...тина

ЧАСТЬ 1

Глава 3

Директор интерната оказалась женщиной крайне непростой. В ней одновременно уживались черты порядочного человека и человека, мягко выражаясь, недоброго, скрытного, за кем ответный удар не заставит себя ждать. Она слушала собеседников, всматривалась в них, стараясь как можно скорее раскусить, что же у оппонента на уме и с чем он пришел. Выглядела Вера Васильевна подобно многим другим управленцам ее возраста: тучная, на физический подъем тяжела, но с необычайной легкостью повышающая голос до грозно-командных высот. Черноволосая с завивкой у приличного парикмахера, немного яркий макияж, подчеркивающий черты лица и пристальный взгляд из-под очков. Всегда недружественный, сквозной взгляд, по которому собеседник сразу понимал, что директорша чувствует себя на своем месте более чем уверенно, и если что не так – держитесь, гады!

У Веры Васильевны, разумеется, были и свои небольшие темные делишки, о которых ведали только она и ее ближайшая помощница Зинаида Андреевна Матвеева – не пойми какую должность в интернате занимающая, имеющая кое-какие нужные директору родственные связи, сама же расфуфыра еще та.

В отличие от директора, Зинаида Андреевна молода, по характеру похотлива, во всех отношениях, жадность, алчность, корысть и лицемерие – в одну корзину. Но о некоторых делах руководства не догадывалась даже Зинаида Андреевна. Вера Васильевна – человек всегда осторожный, особенно после пары давних случаев, когда чуть было не загремела по партийной линии и едва не дошло дело до прокуратуры, она научилась действовать более осмотрительно и скрытно.

Тамара Николаевна никогда бы не смогла устроиться работать в этот интернат, и не потому, что должность штатного врача занята, а по причине, что она сразу не понравилась директору. Вера Васильевна, проведя с ней первую непродолжительную беседу, тотчас вывод сделала однозначный – дамочка взбалмошная, где не надо резкая, сама не знает, чего в жизни хочет, управлять ей будет сложно, и никогда не знаешь, каких сюрпризов ожидать. А главным недостатком претендентки на должность Вера Васильевна посчитала непростительную прямоту Зелениной Тамары Николаевны. Ну и зачем она ей тут, своих хлопот мало? То, что эта докторша имеет большие заслуги по линии медицины, так это ж там, в медицине. Здесь не больница и не реанимация, а если кто-то из детей вдруг занемог, на то и обычный врач сойдет, скорая, в крайнем случае, будет вызвана.

Вера Васильевна с огромным удовольствием ответила бы отказом Тамаре Николаевне, но она, сидя за своим столом и продолжая бросать поверхностные взгляды на документы гражданки Зелениной, размышляла.

– Вера Васильевна, я понимаю, что из-за меня пострадает невинный человек, – говорила Тамара Николаевна, сидя напротив в напряженном ожидании решения.
«Ну вот, не успела устроиться, сразу честность из ушей полезла», – подумала директорша, догадываясь, о ком эта докторша сейчас судачит.

Конечно, врачиху интерната и без нее есть за что уволить, и даже нужно, сколько эта нахалка шприцов, медикаментов и прочей мелочи налево уже толкнула! Директор знает и держит руку на пульсе, когда настанет момент, она сделает все как надо, прихлопнет в один миг местную врачиху, а если понадобится, то и ее тупенькую медсестричку. Но какой прок просто так прихлопывать? Шприцы и медикаменты – это ерунда. А вдруг и самой что-то провернуть понадобится в этом направлении, а тут штатный доктор – баба своя, как пять пальцев понятная. А эта новенькая? Нет, эта своей никогда не станет.

– Я могу помочь ей устроиться в хорошую больницу, – продолжала Тамара Николаевна, – я ж понимаю, не по совести как-то выходит.

«Совести мне еще здесь не хватало. Помощница нашлась», – продолжала размышлять Вера Васильевна, поправляя настольный вентилятор – от избытка веса ей частенько было жарковато даже там, где другие по две кофты надевали, – время от времени недоверчиво посматривая на товарища Зеленину Т. Н.

– Я вас не подведу, поверьте! Вы только не отказывайте. У меня большой опыт, огромный!

«А он мне нужен, опыт-то твой? У нас здесь порядки другие: свои живут как мыши, все слушаются только меня или Зинаиду Андреевну в мое отсутствие. Детей держим в строгости, пока те на мою шею свои немытые ноги не взгромоздили. Ты по таким правилам не приживешься, дорогуша. Ох, не приживешься».

Затем Вера Васильевна припомнила вчерашний телефонный разговор со своей давней приятельницей, заведующей отделением общей терапии из детской городской больницы, которая зачем-то просила всячески посодействовать этой докторше. Странно, та заведующая тоже своя, неглупая, маразмом и принципиальностью не страдает, а тут, на вот вам, за эту ненормальную принялась хлопотать. И ведь не откажешь, были причины, из-за которых не откажешь.

Вера Васильевна продолжительно выдохнула, выключила вентилятор, небрежным жестом отодвинула от себя документы, причем сделала так, чтобы один листок упал на пол. Директорша и Тамара Николаевна пересеклись взглядами, после чего последняя решила все же поднять документ с пола и положить на стол – перед ней начальство, к тому же и тяжеловато Вере Васильевне подскакивать со стула и нагибаться, а она, Тамара Николаевна, пока еще вполне живчик.

Вера Васильевна не поблагодарила, а сделала свои выводы, по-хозяйски положив пухлую ладонь поверх поднятого с пола документа: «Где надо, ты поднимешь, не сомневаюсь. А где не надо? Полезешь? Полезешь. Как пить дать полезешь. Ладно, приму я тебя, но смотри!..»

Все это легко читалось по лицу директора детского дома-интерната, но Тамара Николаевна никакого значения не придавала, у нее одна-единственная цель – быть рядом с Кристиной.

Директор поставила размашистую подпись и сухо произнесла:
– Приступайте к своим обязанностям. Зинаида Андреевна введет вас в курс дела.

Тамара Николаевна поднялась, прижала обе ладони к лицу, затем отстранила их:
– Спасибо, Вера Васильевна! Огромное вам спасибо!

Она повторила слова благодарности уже в дверях, не обращая внимания, каким взглядом сверлила ее новая начальница, грузно и властно сидя за своим столом.

Странно все это выглядело, очень странно. Кто такая эта Головнина В. В.? Да, директор. Да, член партии на хорошем счету, имеет нужные связи и вес в определенных кругах. И что? Какова истинная ценность всей этой бутафории и рабочей мишуры? И кто такая доктор Зеленина? Слова излишни, лучше всех смог бы пояснить академик Анжевский Кирилл Серафимович, незадолго до своего ухода сказавший наиболее приближенному коллеге:
– Знаешь, Севочка, она не просто врач-реаниматолог. Там чутье! Врачебное, женское. Материнское. Необъяснимое никакой наукой чутье! Смерть на пороге появляется, а доктор уже надежно упрятала ребеночка. Она знала и всегда была готова!
– Кирюша, дорогой, ты стал сентиментален, – улыбался седой профессор, чуть менее знатный по регалиям, но заслуги в медицине также имел серьезные. – Я, в принципе, тоже. Стареем, куда деваться?
– Нет, Севочка. Вот добьюсь ее перевода сюда к нам, сам увидишь. Это не сентименты, мой дорогой. Это совсем не сентименты!
– Может быть, может быть. Сколько талантов мы с тобой на своем веку-то повидали, Кирюша?
– Много, Сева. Но таких я мог бы по пальцам пересчитать. Одной руки. Только одной.
– Может быть, может быть.

Когда не стало академика Анжевского, его коллега и близкий друг, тяжело переживающий утрату, решил самостоятельно отыскать докторшу, о которой так хотел похлопотать его дорогой Кирилл Серафимович, но и он не смог. Старость, болезни, удары жизни – инфаркт, затем инсульт, еще один инфаркт, и вскоре в столице стало некому больше вспомнить о докторе Зелениной из Хабаровской детской больницы.

Странно смотрелось, когда та самая Зеленина Тамара Николаевна, как провинившаяся школьница, стояла чуть ли не на цыпочках в дверях кабинета какой-то там директорши местного интерната, излучая неземную благодарность за дозволение здесь работать. Здесь – это где? НИИ Склифосовского? Морозовка? Семашко? Филатовка? Пироговка? Даже не реанимационное отделение Хабаровской больницы. Штатный врач-терапевт одного из захудалых детских приютов, куда поступила ее девочка, ее маленькое счастье – весь смысл теперешней жизни доктора Зелениной.

– Девочка моя, нас приняли! – Тамара Николаевна присела, прижала к себе Кристиночку. – Нас приняли, представляешь?
– Куда, тетя Тома?
– Сюда. Сюда, моя хорошая. А это значит, что мы теперь будем вместе.
– Всегда-всегда?
– Всегда-всегда! До тех пор, пока ты не вырастешь! Пока не станешь взрослой и большой. И такой красивой ты у меня вырастешь, глаз не оторвать! Ух, держитесь, женихи!
– Ух, дезжитесь, зынихи!

Умиляясь, Тамара Николаевна еще раз прижала к себе ребенка. А когда отпустила, почувствовала холодок, внезапно пробежавшийся по спине. Обернувшись, вдруг обнаружила перед собой молодую расфуфыру, ту самую Зинаиду Андреевну Матвееву. Каблуки полметра, колготы заграничные, юбка в обтяжку так, чтоб ни один ухажер глаз оторвать не смог, блузка модная, умело недозастегнутая, ожерелье яркое, помада, тушь, тени, серьги и прическа – видимо, у того же парикмахера обслуживается, что и директорша.

– Ты, что ли, новенькая? – цинично спросила Зинаида Андреевна, нахально рассматривая только что принятого на работу врача-терапевта.
Тамара Николаевна, опешив, поднялась, не сводя с моложавой девки пристального взгляда.
– Вы кто?
– Идем, узнаешь. Твое место тебе показывать буду.
«О своем не забудь, стерва!» – чуть не сорвалось с языка у Тамары Николаевны, но она сдержалась.
– Сейчас, ребенка отведу и приду.
– Няньки отведут. Идем, у меня времени не вагон, сама понимаешь.

Примечателен тот факт, что Зинаида Андреевна Матвеева, будучи ярой пионеркой, затем комсомолкой и вечной выскочкой, а также большой любительницей закрытых застолий в кругу вожаков юных ленинцев, рвалась не куда-то еще, а в партию. Она так мечтала стать членом КПСС, правильно понимая, какие ее там ждут перспективы, когда она блеснет перед партийными бонзами во всей свой красе. Об этом желании хитрая, но не настолько дальновидная Зинаида Андреевна рассказала своему непосредственному начальству в лице Веры Васильевны Головниной, умоляя ту о содействии. Вера Васильевна пообещала помочь и помогла, только наоборот. Кому нужно она сказала, что Матвеева З. А. развратница и не место ей в рядах честных партийцев, там и своих проходимцев хватает.

– Благодарю за внимательность, уважаемая Вера Васильевна, – последовал протяжный и задумчивый ответ, – а то мы тут с товарищами…
– Не нужно… с товарищами…
– Хорошо. Значит, не нужно.

И поставлена точка в карьере Матвеевой Зинаиды Андреевны, во всяком случае, на тот век, пока при власти будет Головнина Вера Васильевна, которая больше всего не желала свою подчиненную выпускать вперед паровоза. Она молодая, смазливая, ни совести, ни стыда, ни морали, быстро кого нужно там, в местных партийных верхах, оприходует и завтра уже укажет на место ей, Вере Васильевне, заручившись сильными покровителями. Такие Матвеевы умеют дела по номенклатурным линиям обстряпывать – для начала местные верхи, после союзные. А когда союзные будут смещены паршивцами с партбилетами, дающими теперь новые клятвы на других красных «библиях», Матвеевы и здесь не растеряются: годок-другой, и они уже на федеральном уровне, тут как тут по правую руку возле хозяина. Или по левую его ногу.

О таком выверте Зинаида Андреевна догадалась, потому как больше ее кандидатура даже к рассмотрению не принималась. Поначалу она сильно разозлилась, желая плеснуть в жирную физиономию кислотой, но после раскинула мозгами и поняла, что начальница уже не молода и до пенсии ей, как до перекрестка двух улиц из пяти домов. Можно и подождать, а пока понаслаждаться жизнью и богатенькими ухажерами. А там, глядишь, какой удобный случай выпадет, она его не упустит, попрыгает тогда у нее эта вечно хмурая жаба, то-ва-рищ Головнина. Ох, попрыгает! Выпал бы только случай.

– Томочка, ты уж прости, дорогая, я сорвался, – как мог оправдывался Алексей Денисович.

Они сидели на лавочке возле интерната. Тамара Николаевна, шмыгая носом и утирая катившиеся слезы, полубоком отвернулась от Гамова, стыдясь смотреть ему в глаза.

Несколько минут назад, когда он появился и между делом заметил, в какую глушь забралась доктор Зеленина, с ходу влепил, будучи на взводе: «Тома, ты дура! Полная!» Таким рассерженным она его еще никогда не видела.

Отпустив узел галстука, Алексей Денисович еще раз попробовал извиниться и успокоить Тамару Николаевну, но та в ответ то и дело повторяла:
– Я знаю, Лёшенька. Я дура. Я… Но как же это так, Лёша? Гады! Они же просто гады!

Суть проблемы заключалась в том, что Тамару Николаевну, когда она в очередной раз посетила органы опеки, тамошние сотрудники своим цинизмом и высокомерием попросту вывели из себя. Во время так называемой беседы все давали понять, что претендентка в мамаши не годится, она пустое место и ни на что не способна, а им, ангелам-опекунам, за то, что спустились с небес, надо еще и в ножки поклониться. Понимая патовость ситуации, Тамара Николаевна поднялась, посмотрела на членов комиссии, хотела им сказать что-нибудь резкое, но не нашлась и ушла.

На улице возле здания, на первом этаже которого и располагалась проклятая опека, она постаралась отдышаться, не зная, что теперь делать и как поступать. И вдруг из ниоткуда обнаружился неизвестный серый гражданин, появившийся у нее за спиной. «Тамара Николаевна, ну что же вы так?»

Она резко обернулась, незнакомец мутного вида продолжил тихим голоском, опасаясь, чтоб никто ненароком не услышал:
– Зачем столько нервов? Мы же договорились. Все кто надо в курсе. Вопрос будет решен в вашу пользу
– В мою? – переспросила Тамара Николаевна, окончательно теряясь. – Простите, а вы кто?
– А вот это уже не имеет совершенно никакого значения. Можете считать меня просто добрым человеком.
– Кажется, я догадываюсь, о какой доброте идет речь.
– Ну вот, другое дело. И не надо так переживать, устраивать конфликты, ругаться с председателем комиссии. Всегда же всё можно решить мирным путем.
– И?..
– Мы ждем-с…
– Чего?
– А вы не понимаете?
– Денег?
– Тамара Николаевна, вы, право, как маленький ребенок.
– А вы, уважаемый, знаете, что такое маленький ребенок?
– Конечно. У меня дочь. Чудная девочка.
– И папаша-то у нее какой! Тоже чудный!
– Тамара Николаевна, заметьте, я с вами очень вежливо разговариваю. Мы ждем.
– Чего ты ждешь, гад? Денег? – она завелась не на шутку, теряя самоконтроль и не замечая, как быстро меняется в лице добрый человек. – Ты и вся твоя гопкомпания решили мне ребенка продать, значит, так? Что молчишь? Что смотришь, паразит? Моего ребенка и мне же за деньги? Сколько? Пять тысяч? Десять? А может, мы дойдем до прокуратуры? Или я сама сейчас туда дойду! Не прячь лицо, мерзкий ты червяк! Когда потребуется, я опознаю тебя даже из тысячи!

Человек от неожиданности опешил, почему-то поднял воротник, словно шпион, и быстренько ретировался, бросая на ходу:
– Ах ты же, сволочь такая!..

– Что же теперь делать, Лёшенька? – обернув к Алексею Денисовичу заплаканное лицо, спросила Тамара Николаевна.

Немного помолчав, тот ответил:
– Ничего, Тома. Выкручиваться.
– Выкручиваться? Из чего?
– Да не тебе.
– Тебе? Почему, Лёша? – в ее голосе мгновенно появилась настойчивость.
– А как ты сама думаешь? Можно вот так запросто поугрожать прокуратурой, наивно полагая, что оппоненты не сделают опережающие шаги? Я сам их всегда стараюсь делать. Ты сильно их напугала, Тамара. Сильно.
– Чем?.. Ну да, понимаю. Но почему выкручиваться? Объясни, пожалуйста.
– Пожалуйста. Представитель органов опеки сразу же после твоего визита появился в той самой прокуратуре и сообщил, что некая гражданка Зеленина Т. Н. и ее близкий знакомый, в прошлом коллега по работе, Гамов А. Д. предлагают крупную взятку в обмен на то, чтобы Зелениной позволили удочерить ребенка. Жилищных условий и прочей необходимости у гражданочки никаких, выполнить все законные требования органов опеки она отказывается, зато желает решить вопрос за кругленькую сумму.

Тамара Николаевна смотрела на Алексея Денисовича широко открытыми глазами, в горле пересохло, в груди сдавило. Теперь ей стало понятно, почему всегда учтивый, хорошо воспитанный Алексей Денисович с ходу так ее оскорбил.
– Заявление приняли, ведется доследственная проверка.
– Чт… что?..
– Проверка, Тома. Это уголовная статья, освобождающая от ответственности ту сторону, кто добровольно признался. Опека нас опередила и, пока ты грозила, они первыми нанесли удар.
– Удар?.. Зачем, Лёша? Какой удар?
– Томочка, ты успокойся, пожалуйста, сейчас не время для суеты и возмущений, нужно срочно что-то предпринимать. Мы с тобой должны выработать единую линию защиты, чтобы не было расхождений в показаниях. Что ты так смотришь? Меня уже вызывали, думаю, скоро вызовут и тебя. Хотя, может, еще и обойдется, я сказал, что это наглая клевета и у стороны обвинения нет никаких доказательств, одни лишь голословные заявления.
– Господи, Лёша, что же это творится? Детей продают, с ума сойти!
– Продают всё, за что могут заплатить. За детей могут и, видимо, хорошо платят. Эх, прижать бы этих органических опекунов, да под статью. Но я доктор, а не судья или прокурор. Тома, давай, успокаивайся, нам с тобой нужно хорошо подумать и много чего обсудить. Без эмоций, Тома!

Как могла, Тамара Николаевна взяла себя в руки. Она слушала Алексея Денисовича, который объяснял ей, к чему нужно быть готовым и что говорить, если придется отвечать на вопросы следователей. Наконец, он спросил:
– Тамара, правда, что ты здесь нашла? Ладно бы в городе, но в такой глуши-то… Кстати, я бы хотел увидеть Кристиночку. Можно?
– Это отдельная история, Лёша. Пока ты по заграницам мотался да в реанимации дежурил, что только не произошло. Здесь рядом больница, но такая захудалая, что уж лучше здесь.
– Да знаю я эту больницу. На практику еще студентами в нее приезжали.
– А как твой директор? Вменяемая?
– О!.. Директор – стена. Мутная.
– О-ой…
– Мне все равно.

Увидеть ребенка Алексею Денисовичу не довелось, запретила Зинаида Андреевна, сказав, что посторонним на территории находиться без специального разрешения не дозволено. Тамара Николаевна попробовала достучаться до остатков души Матвеевой, упоминая, что это за доктор и какое участие он принял в спасении ребеночка, но в душе Зинаиды Андреевны не наблюдалось никаких остатков совести.

Но не зависти. Когда солидный товарищ уедет на своей «Волге», она ехидно поинтересуется: «Твой ухажер-то?»

– Ничего, Тома, не расстраивайся. В следующий раз. Я позвоню кому следует, они меня с оркестром здесь встречать будут. Только что-то с недавних пор некоторые со мной предпочитают пока не общаться. Но это я понимаю.
– Лёша, а как же реанимация?
– Там Олег. Все в порядке.
– А ты? Твоя… наша больница?
– Я временно отстранен, Тома. Если бы ты только видела, какую сволочь поставили! А, ты же его помнишь. Быстро гады сориентировались.
– И что теперь?
– Выкрутимся. Нетрудовые доходы, видите ли, усмотрели следователи.
– Нетрудовые?
– А какие же еще? Том, ну неужели ты думаешь, что я взятки не беру? На зарплату живу, да?
– Нет, Лёша, не думаю, – с нескрываемой грустью ответила Тамара Николаевна, но осуждения в свой адрес он не услышал.

На прощание Тамара Николаевна поинтересовалась, как поживает Людочка.
– Жена декабриста!
– Что?..
– Не поверишь, Тамар. Узнала, что у меня есть любовницы…
– ?..
– Есть-есть, Тома. Три.
– Гм-гм…
– Нет, все-таки две. Так вот, думал – всё, потерял жену. Ан нет, море слез и упреков, но вцепилась в меня так, что даже следствие и мое отстранение ее не испугало. Говорит, за меня хоть в огонь, хоть в Сибирь. Она, кстати, не так-то и далеко. Неглупая у меня жена, да, Тома?
– Неглупая, Лёша, – в растерянности отвечала Тамара Николаевна. – Вот уж не думала, что ты еще и бабник, доктор Гамов.
– Да они сами вешаются! Я долго держался, – Алексею Денисовичу удалось заставить Тамару Николаевну улыбнуться. – А я что, железный, что ли? Я жизнь люблю, Тамара!
– Молодец, удалось тебе меня хоть немного развеселить, а то все как-то…
– Держись, Тома, мы выкрутимся!

В следующий свой приезд Алексей Денисович первым делом познакомился с директором Головниной Верой Васильевной. Выйдя из ее кабинета, доктор Гамов многозначительно покачал головой, припоминая слова Тамары Николаевны: «Директор – стена. Мутная».

– Здравствуй, родная моя, – тепло произнес Алексей Денисович, присев возле ребенка.

Кристина изучала дядю своими яркими глазками, молчала, о чем-то своем думала, после стала прикасаться ручонкой к галстуку, лацкану пиджака, щеке Алексея Денисовича, пристально на нее смотревшего. Тот осторожно перехватил ее ручку, прижал к своему лицу.

Тамара Николаевна стояла чуть в стороне, подперев одной рукой локоть другой, теребя себя за подбородок и закусывая губы.

– Ты такая славная.
– А вы кто? Я знаю только тетю Тому.
– Я?.. А я дядя Лёша.
– Вы тоже знаете тетю Тому?
– Конечно. И она меня знает.

Неизвестно какие ангелы летали в этот момент за спиной ребенка, но они подсказали ей, на своем ангельском, кто этот красиво одетый дядя с добрыми глазами. Неожиданно девочка обняла его за шею и положила милую головку на плечо.

Ангелы улетели, девочка убежала.

– Я говорю тебе, Лёша, с ней не так все просто. Кристиночка – это необычный ребенок.

Тамара Николаевна провожала Алексея Денисовича до ворот.

– Конечно, необычный. Здесь, кстати, почти все дети не совсем обычные.
– Как раз местные доктора заявляют, что теперь это вполне нормальный малыш. Они ничего не понимают, Лёша. Ничего!
– Ну да, несколько странная у твоей дочурки координация, – тепло заметил Алексей Денисович, решивший таким образом пролить немного бальзама на душу Тамары Николаевны, – но я думаю, это вопрос времени. Вот ведь какая интересная штука, Томочка, мы с тобой медики, не самые плохие, а ничего понять не можем. Что было с ребеночком? Куда все ушло? Тьфу-тьфу, пусть катится и не возвращается.

На выходе с территории интерната Тамара Николаевна осторожно заметила, что ее пока никуда не вызывали.
– И слава богу, Тома. Страсти там кипят серьезные, но, думаю, мы выйдем из воды сухими.
– Я надеюсь. А то законы наши…
– Законы у нас правильные, Тамара, люди вот только… порой.

И тут Алексей Денисович добавил то, над чем серьезно бы задумался другой человек, но только не Тамара Николаевна. Она, как всегда, витала в своих мирах и смотрела на жизнь и на людей, которые «порой», с надеждой на лучшее и прекрасное, а надежда частенько подкладывала хорошую свинью.

– Для меня закон, Тома – не закон, а сигнал предосторожности. Как на дороге едешь и видишь знак «Осторожно, скользкая дорога». Поэтому я и не хотел ничего устраивать с опекой, а просто помочь тебе в этом вопросе. Очень важный для тебя вопрос. Да и для меня, признаться, тоже. Она же мне не чужая. Твой выкормыш, Томочка. Твой.
– Мне часто кажется, что это было во сне: реанимация, моя девочка лежит на кроватке комочком, то ли живым, то ли… и лишь «пип-пип-пип» вокруг. Уши закладывало от этого бесконечного «пип».
– Ты должна быть с ней, Тома. Я выгорожу тебя, – серьезно заявил Алексей Денисович, подумав, что он расшибется, но не позволит следственным органам растерзать эту славную женщину.

И не позволит. Дорого это обойдется Алексею Денисовичу, но он не пожалеет. Признается на следствии, что были такие мысли, мол, предложить деньги за услугу, уж больно трепетно он относится к доктору Зелениной. Нравится она ему, и всегда нравилась, только вот отвергла его гордая доктор Зеленина. Но только в его голове были мысли о взятке. Никогда бы он, советский гражданин, член партии, не пошел бы на такой пакостный шаг. Никогда! Это он так, на эмоциях. Но чтобы товарищ Зеленина!.. Что вы? Она же до одурения честнейший человек! Какая взятка? Не было никакой взятки и никогда не будет!

В больнице назначен новый главный врач, Гамову с большим трудом удалось удержаться на работе, теперь он трудился в реанимационном отделении под руководством Олега Борисовича. Из партии товарища Гамова, разумеется, выперли с треском и позором, пригрозив: появишься даже на горизонте, взяточник проклятый, решетки уже не избежишь. Но тот нос не вешал: он еще молод, здоров и не глуп. Еще наверстает упущенное и выйдет на новые высоты. Дайте только время.

Когда следствие по делу доктора Гамова А. Д. будет закрыто, обвинение не состоится, Алексей Денисович впервые в жизни напьется. Культурно, в лучшем ресторане города, но сильно. Он сидел за столиком с белой скатертью возле окошка, не обращал внимания на хмурую официантку в белом фартуке – и фартук, и хмурость советских официантов обычный атрибут той поры – и опрокидывал в себя одну рюмку коньяка за другой, почти не закусывая. Пиджак нараспашку, белая рубашка на все верхние пуговицы расстегнута, галстук на животе, волосы взъерошенные.

Как домой добрался, Алексей Денисович не помнил, точнее он не помнил, сколько заплатил таксисту – много, – а появившись в дверях, посмотрел на ошарашенную жену, по-дружески положил ей руку на плечо и успокоил:
– Ничего, Томочка… Выс… выстоим, дружочек мой дорогой…
– Томочка?.. – открыла ротик Людочка, но ее суженый зигзагами направился в спальню, где, не снимая костюма, рухнул на кровать вниз лицом.

Во сне Алексей Денисович будет видеть тюрьму, наручники, охранников с овчарками и стоящую за решеткой, там, на свободе, Тамару Николаевну.

Разная может быть мораль, на все вкусы и вирусы, осуждения и порицания, но с отстранением доктора Гамова от должности главного врача детская больница резко начала приходить в упадок. Снова на важные должности пролезли проходимцы, началось тайное расхищение социалистической собственности, а сантехники с похмелья не спешили чинить потекшие трубы.

Но Алексей Денисович не сдавался. Он умел держать удар, выручать своих и старался не смотреть, как его детище и детище доктора Зелениной приходило в запущение и сколько крыс и сволочей разного калибра развелось вокруг – вирус расползался. Всё рабочее, равно как и свободное, время он проводил в реанимации, мечтая лишь об одном несбыточном: чтобы открылась дверь кабинета заведующего и оттуда вышел не вечно серенький и добренький Олег Борисович, а раздался слегка звенящий и одновременно властный голосок Тамары Николаевны: «Палата?.. Быстро!»

Но была и радость для доктора Гамова при всех его неурядицах. Великая радость! В день своего рождения, освободившись после ночного дежурства, которое на редкость выпало тяжелейшим – сразу три ребеночка поступили в критическом состоянии, – он вышел на свежий воздух и закурил. С недавних пор он курил. Подумал, что нет смысла ехать домой: скорее всего, у одного маленького пациента случится очередной приступ, и надо быть начеку. «Да, Томочка, кажется, я только теперь начинаю ощущать приближение опасности, которое ты всегда так вовремя предвидела. Если бы не твое ангельское чутье, сколько бы детишек мы отсюда не выпустили. Их бы унесли… И твоя Крис… Ох, что это я?»

Алексей Денисович посмотрел вперед, щурясь от солнца, и не понял, что за люди перед ним, чуть поодаль. Сколько их – двадцать, тридцать? Да нет, тут добрая полусотня! Они стоят и смотрят на него, не решаясь подойти, понимая, что врач-реаниматолог еле живой от усталости. В их руках цветы, большие и красивые букеты.

Не звучало громких поздравлений и пафосных речей. Молодые мамочки, отцы, граждане постарше, бабульки и дедульки, их родственники – все чуть ли не молча окружили именинника и стояли, не зная, что говорить и куда начинать сгружать подарки и букеты. Алексей Денисович поймал себя на мысли, что вот оно, истинное врачебное счастье, которого он удостоился. Эти лица, материнские взгляды, говорящие ярче любых слов, деликатные отцовские рукопожатия и тихие слова благодарности. Тихие, но проникновенные, осторожные, чтобы не спугнуть ангелов, вместе с которыми работают эти медики. Алексей Денисович подумал, что и мизинца доктора Зелениной не стоит – так вот, значит, чем она живет, вот где все ее истины и предназначения.

Гарик. Вечно улыбающийся Гарик, он тоже был среди поздравляющих и пригнал сразу три «Волги», куда и принялся помогать складывать цветы.

– Прошу вас, доктор! Можем ехать!
– Куда, дорогой? Я на работе. Ты видишь на мне белый халат?
– Вижу, доктор. Ступайте, переоденьтесь, а я вас, мы вас тут покараулим. Ресторан заказан, гости ждут! Семья моего брата тоже! Не огорчайте нас, очень вас прошу! – и Гарик протянул ключи от машины.
От черной «Волги» он протянул ключи Алексею Денисовичу, которому она с недавних пор и принадлежала: Гарик сумел договориться с кем надо и о чем надо.
– Гарик, это твоя машина, – сказал Алексей Денисович, – а мой вон, вечный и преданный жигуленок.
– Э нет, доктор! Гарик – человек не совсем, может быть, правильный, но честный! Это ваш автомобиль, уважаемый! Держите ключи! И кому какая разница, на кого он записан? Хороший доктор должен хорошо кушать, хорошо жить и хорошо ездить!

Эту картину с ярой и плохо скрытой завистью наблюдал из своего окна не так давно назначенный главный врач больницы. Он имел свой зуб на Гамова, потому как тот в свое время чуть ли не под откос пустил все его усилия в карьеризме. Жаль, что не пустил.

Часть поздравляющих разошлась, еще раз выразив самое глубокое уважение и признательность Алексею Денисовичу, другие остались ждать, когда доктор переоденется. Он ушел, а вышел ближе к вечеру, когда состояние поступившего ночью малыша было вновь стабилизировано, и только сейчас можно рискнуть отлучиться.
– Вы еще здесь? – поразился Алексей Денисович.
– А как же, дорогой? – громко заявил Гарик. – Мы всегда здесь!

А молодая семейная пара добавила:
– Год назад, Алексей Денисович, мы две недели под теми окнами с решеточками дежурили, и день и ночь. Неужели теперь несколько часов не подождем?

– В ресторан! – скомандовал Гарик.
– Нет, Гарик, сначала заедем за Тамарой Николаевной.

Предложение вызвало радостный гул: многие хорошо помнили доктора Зеленину и сожалели, что, по слухам, она совсем ушла из медицины.

Примерно в полночь.
– Тома, я отвезу тебя.

Через минут сорок, из которых двадцать ушло на обнимание и речи Гарика, а двадцать на дорогу:
– Я поднимусь с тобой на этаж, вдруг хулиганы какие.

Она промолчала и, будучи уже на этаже, достала из сумочки ключи.
– Дай, – вдруг заявил Алексей Денисович, сам открыл деревянную дверь ее квартиры и вскоре уверенно запер изнутри.
– Не включай свет, Томочка.

Но через пару мгновений дверь внезапно распахнулась и доктор Гамов был бесцеремонно выставлен из квартиры.
– Тома!..

Держа обе руки в карманах, он начал медленно спускаться вниз по лестнице, ощущая себя полным идиотом или, по крайней мере, любовником-неудачником.

Тамара же Николаевна, долго стояла посреди тесного и темного коридора, проклиная саму себя за такой шаг и надеясь, прислушиваясь, а вдруг вернется, она тогда его схватит и прямиком потащит к себе в спальню.

Но никто не вернулся, а вместо спальни вскоре проявилась захудалая кухонька соседки Зои Никитичны и четверть отличного самогона, водрузившаяся поверх стола с прорезанной в паре мест клеенкой.

. . .

Сотрудники и руководство детского дома сразу заметили уровень профессиональной подготовки нового штатного врача. Тамаре Николаевне без каких-либо дополнительных средств удалось привести медкабинет в порядок и организовать там чуть ли не целую медицинскую лабораторию. Со многим помог Алексей Денисович, он негласно привез столько всего, что, когда в дверях медкабинета неожиданно возникла Вера Васильевна, она лишь одобрительно покачала головой. За ее спиной также качала головой и Зинаида Андреевна. Не одобрительно. В глазах читалось: «Выскочка!»

Тамара Николаевна попросила директора посодействовать еще в некоторых организационных вопросах, что крайне важно для контроля здоровья детей, воспитанников интерната. Вера Васильевна сказала, чтобы врач составила соответствующий список и принесла ей в кабинет.
– И еще одно…
– Да?.. – строго посмотрела Вера Васильевна на Тамару Николаевну, которая заметно нервничала. – Что еще?
– Медсестра…

Медсестра, которая не соответствовала никаким критериям и уровням, сразу не понравилась Тамаре Николаевне, равно как и уволенный врач. И так как доктор Зеленина не привыкла юлить и ходить вокруг да около, то посоветовала младшему медицинскому работнику поменять хотя бы работу, а лучше профессию. Здесь дети, многие из которых требуют особого внимания, в этих стенах не самое удачное место для абсолютно безответственной и едва умеющей взять кровь из пальца медицинской сестры. Немудрено, что между ними моментально возникло противостояние.

– Вера Васильевна, этот человек не может здесь работать.
– Ого! Не успела объявиться, уже кадрами решила заняться! – парировала из-за широкой спины директора Зинаида Андреевна.
– Помолчи, – осекла ее Вера Васильевна, не оборачиваясь. – И где мне другую медсестру искать? Здесь не город, в нашу глушь не каждая даже такая согласиться трудоустроиться.
– Ничего, Вера Васильевна, не беспокойтесь. Пока нет кандидатов, я сама справлюсь. Детишек, конечно, много, но я смогу. А там, глядишь, и найдется хорошая медсестричка. Я по своим клич пущу, может, и…
– Сама она справится!.. – не могла угомониться Зинаида Андреевна.
– Иди лучше делом займись, не ной над ухом! – последовала реакция директора.

Зинаида Андреевна, недовольно фыркнув, ушла, подвиливая задом. Но недалеко, за угол по коридору, там застыла на месте и стала прислушиваться. Вере Васильевне не составило труда понять, почему внезапно перестали цокать каблуки. Она так гаркнула, что и Тамару Николаевну от неожиданности передернуло. «Ну и голосок», – подумала доктор.

– Это я туфлю поправляла, Вера Васильевна! Уже бегу! – раздался издали неприятный звон Зинаиды Андреевны, после чего снова зацокали удаляющиеся каблуки.

Директор присела на стул, осматриваясь по сторонам, Тамара Николаевна стояла как школьница рядом, медсестра бессловесно метала молнии.
– Ну что ж, что хорошо, то хорошо, и спорить здесь бесполезно, – заговорила Вера Васильевна, затем строго посмотрела на медсестру. – Что скажешь, дорогуша? Я тебе сколько раз говорила, чтобы здесь порядок был? А если проверка? Да еще без предупреждения? Под монастырь меня подведешь и не пожалеешь.
– Вера Васильевна, да как же вы так могли подумать?..
– А что мне думать? Вот, смотри сама, результат налицо. Какие процедуры понадобятся, лично я быстрей сюда приду, чем в поликлинику. Что хорошо, то хорошо. Иди к Зинке. Пиши заявление по собственному.
– Вера Васильевна!..
– Или я напишу. Приказ. Да по статье!..
Голос директора напоминал суровый приговор диктатора, после чего медсестра психанула, и вторая пара злобных каблуков зацокала по коридору. На этот раз без остановки.

– Значит, так, – грузно поднялась директор, – еще одну полную ставку я тебе дать не смогу, только половину.
– Вера Васильевна, – немного растерялась Тамара Николаевна, ни о каких ставках и не помышлявшая, – да мне ничего и не нужно. Меня зарплата вполне устраивает.

Та посмотрела на нее тяжелым взглядом, негромко произнесла:
– Зарплаты мало не бывает. Полставки.
– Сп… спасибо… Но…
– …
– Хорошо-хорошо. Спасибо, Вера Васильевна! Вы очень добрый человек.
– Не очень.
– Тогда справедливый.
– Ты это… Николавна, вперед паровоза только не при. Переедут.
– Ой, я ведь и не думаю об этом. Я только по делу. Ну разве можно так кровь у ребеночка брать? Он криком изошелся, палец зашивать надо, а ей хоть бы хны.
– Переедут. Не при, говорю.

Третья пара туфель неспешным ритмом и тяжелой поступью зазвучала вдоль коридора. Вера Васильевна шла к своему кабинету, медленно поднималась по лестнице и размышляла, что все-таки хоть и дура полная эта новенькая докторша, но то, что она спец высшей категории – факт. Неплохо, что такой спец теперь имеется в ее подчинении. Добренькая и справедливая Вера Васильевна? Конечно. Себя все любят. Такой доктор под рукой всегда пригодится, и себе, и своим домочадцам.

Тамара Николаевна присела на кушетку и довольная улыбнулась. Больше всего она боялась, что придется работать с этой проклятой медсестрой, которая заслуживает другого места – мясокомбинат, но никак не медицина. Но все получилось как нельзя лучше, и больше ей, Тамаре Николаевне, никто и ничто не мешает заниматься своими прямыми обязанностями.

– Все-таки она строгая, но очень хорошая, – произнесла Тамара Николаевна, – а каким еще быть руководителю? Ой, что ж я сижу-то?

Она подхватилась и, заперев кабинет, побежала на этаж к Кристине.

. . .

Без радости Тамара Николаевна констатировала, что у ее подопечной формируется характер, явно отличающийся от других детей. Ребенок откровенно капризный, вырисовываются первые, но четко оформленные нотки ярко выраженного эгоизма и чрезмерной неустойчивости нервной системы.

– Кристюша, успокойся. Я тебе сказала, успокойся, – пыталась бороться с подобными проявлениями Тамара Николаевна, но не слишком успешно. – Прекрати сейчас же!

Но девочка то в слезы, то едва ли не в истерику, или, напротив, полностью замыкалась в себе, выставив в качестве оборонительного барьера непримиримый взгляд поверх надутых губок и насупившегося носика.

– И зачем ты меня гипнотизируешь? Думаешь, поможет? – продолжала воевать Тамара Николаевна. – Ты думаешь, на меня подействуют твои большие красивые глазки? Нет, сейчас не подействуют.

Кристина отвернулась, а когда Тамара Николаевна попробовала ее приобнять, убежала.

Не удавалось найти подход к ребенку доктору Зелениной. С одной стороны, девочка, разумеется, тянулась к ней, и только в ней видела защиту. А с другой, с каждым новым месяцем Кристина, взрослея, сильнее закрывалась и становилась все большей привередой. Тенденция, которая крайне настораживала.

В беседе с Алексеем Денисовичем Тамара Николаевна поведала о своих опасениях и призналась, что совершенно не знает, как быть.
– Тома, а может, ты преувеличиваешь? Все дети капризные, одни больше, другие меньше.
– Нет, Лёша, боюсь, я не преувеличиваю.
– Это эмоции. Когда я в последний раз видел Кристиночку – вполне нормальный ребенок.
– Она тебя стесняется, а ко мне привыкла. Такие фокусы выбрасывает, и ведь не скажи ей ничего против! Сразу губки надует, глазенки выставит – всё, бастион неприступен!

Алексей Денисович заулыбался. Он никогда раньше и представить не мог Тамару Николаевну в образе обеспокоенной мамочки.
– А ничего, тебе идет.
– Что идет?
– Материнская забота.
– Какая забота, Лёша? Из меня мать… я не знаю, как к ребенку подобраться. Она удаляется от меня, и это пугает. Кристиночка такой дикаренок стала, я просто ее не узнаю.

Дальше Тамара Николаевна поведала, что, помимо проблем с характером, у ребенка не меньшие, если не большие, проблемы с нервами.
– Нужно найти хороших специалистов в этой области и показать им малышку.
– Я договорюсь, Тома. Сообщу тебе когда, и привози ребенка сюда, в город. Сможешь?
– Ой… попробую. Начальство у нас, я тебе скажу.

На вопрос Тамары Николаевны, как у него у самого дела, Алексей Денисович ответил уклончиво, заметив только, что пытается восстановиться в партии, но не очень пока получается.
– Сдалась тебе эта партия, Лёша? Миллионы советских граждан и без партии живут.

Но тот пожал плечами – ничего не означающий жест.
– Ну а заведующий как?
– Олег Борисович? Нормально, Тамара. Хороший врач.
– А как заведующий? Хороший?
– А… не рыба, не мясо.

. . .

События продолжались своим чередом. В детском доме все привыкли к новой докторше, но мало кто ее принял, персонал держался отстраненно, за исключением электрика, вечно под хмельком и матерящегося в три этажа. Тот души не чаял в Тамаре Николаевне, особенно когда не на что было похмелиться. Долг частенько доходил до половины зарплаты, электрик Фёдор с большим красным носом пытался с получки или аванса отдавать занятые деньги, но все равно оставался вечным должником.

Не слишком отстраненно от врача держалась и Зинаида Андреевна Матвеева, только и думающая о личных интересах, не раз уже продемонстрировавшая полное равнодушие к детям, а порой и откровенный цинизм. Тамара Николаевна на этот счет однажды рассерженно заметит в диалоге с Верой Васильевной:

– Да она же просто ненавидит их! У меня складывается впечатление, что со сложными детьми могут работать либо циники и садисты, либо такие жалостливые дуры, как я!

Вера Васильевна подозрительно посмотрела поверх очков, осталась чем-то недовольной и со словами: «Идите, Тамара Николаевна, занимайтесь своим делом и не морочьте мне голову. Садистов, видите ли, она здесь нашла», – пожелала отмахнуться, но доктор не сдавалась.
– А кого ж еще? Одна пальцы детям резала, хоть зашивай после, анализ крови, видите ли, брала, и глазом не моргнула, как дети от страха и боли от нее шарахались. Другая вечно орет на них как ненормальная…
– Иди, Тамара Николаевна, без тебя голова на части!..

Докторша хлопнула за собой дверью, Вера Васильевна высказалась ей вслед приличной бранью, своей бабско-хозяйской, но бранью.

Зинаида Андреевна откровенной личной неприязни к Тамаре Николаевне не испытывала. Любви, разумеется, тоже. У Матвеевой натура такая, не могла она пройти мимо того, кто по статусу ниже или хотя бы не выше, а на личность ей… Эта самая личность должна, обязана стать в одну шеренгу со всеми и склонить голову, а не высказывать здесь налево и направо недовольства и претензии. Поэтому всякий раз Зинаида Андреевна цепляла Тамару Николаевну, от чего та сердилась, а Матвеева ехидно улыбалась.

Но на все эти мелкие неурядицы, которые прилично мотали нервы, доктор Зеленина старалась смотреть сквозь пальцы, довольная тем, что директор вряд ли захочет ее уволить. Когда терпение заканчивалось, Тамара Николаевна забегала к соседке и с жадностью опрокидывала стаканчик-другой. Зоя Никитична покачивала головой и негромко повторяла: «Ой, Томка…»

А та, вернувшись на работу, где теперь ей было позволено в своем кабинете оставаться и на ночь, как могла хлопотала о Кристине, не забывая при этом и о других детях.

– А знаешь, Зоя, – сказала она соседке, выпив еще полстаканчика, – я ведь даже и представить себе не могла, какие дети могут быть… у меня и язык-то не поворачивается их так назвать.

– О!.. Америку открыла! Конечно, жестокие. Это они дома у всех такие паиньки, бабульки да дедульки аж слезу пускают. А на улице от них самих слезы рекой текут. И если уж в семьях наши детки такие, то что говорить о приюте-то. Еще будешь или хватит?
– Хватит. Нет, еще чуть налей. Нет, хватит.
– Хватит-хватит, Томка.
– Да я уже месяц как!.. Что ты всё, Зоя?..
– Ты месяц и дома не появлялась.

Минуту спустя Тамара Николаевна продолжила.
– Они разные, Зоя. Семейные дети и оттуда.
– И чем же?
– Семейные – ласковые, заласканные, они… они открытые, с опаской не оглядываются. А детдомовские – совсем другие. На них смотришь и думаешь, а дети ли это вообще? Может, зверята, дикарята?

Зоя Никитична вздохнула и все же разлила еще по полстаканчика.
– А какими же им там еще быть-то, Томка?
– Да, все логично, Зоя, все логично.

Еще через полминуты Зоя Никитична поинтересовалась конкретно Кристиной.
– Растет?
– Растет-растет.
– А что с такой грустью?

Тамара Николаевна рассказала, какие проблемы она имеет со своей Кристиночкой, и чем дальше, тем хуже.
– Ты представляешь, она мне вчера такое выкинула?
– Чего?
– А ничего. Я ее отругала, ну так, для вида больше, мол, нельзя это делать, хорошие девочки так не поступают, а она заявляет: «Я не девочка!» Спрашиваю, кто же ты тогда, дочка, если не девочка. Та глазенки свои выставила и так прошипела: «Пантера».
– Хм…
– Зря улыбаешься, Зоя. Ближе к ночи она мне такую истерику закатила… это даже не истерика, какую мы привыкли видеть от детей… не важно, в общем… а потом как даст кулачонком в дверь. И вторым. Ногой! Я в ужасе, кричу, что же ты делаешь, Кристиночка, а та смотрит, губки сжала, глазки в слезах, но терпит, ручки ведь в кровь расшибла.

Зоя Никитична призадумалась.
– Тамара, а ты правильно сделала? Может, лучше б ты этих детишек так и лечила? А дальше уж как бог решит.
– Я не жалею.
– Это ты только говоришь.
– Нет, не жалею.
– Чего удивляться, что она зверек? Где нашли-то младенчика, не тебе ведь напоминать.
– Не мне.
– Приросла ты к ней, Томка, ох, приросла.
– Это точно.
– По ночам не снится реанимация-то твоя?
– Снится. Кристиночка улетает, а я тащу ее обратно. Руки онемели, а я все равно ее держу.
– Улетает?..
– Улетает, Зоя, улетает. Как ангел. Налей еще немного.

Вскоре Тамара Николаевна, ощущая приличную степень потери координации, пошла к себе – пора ложиться спать, ведь завтра рано вставать. Она остановилась в дверном проеме своей квартиры, Зоя Никитична стояла в проеме своей, произнесла не совсем трезвым, но серьезным тоном:
– Помнишь, Зойка, я сказала, что умру за нее?
– Томка, да что ты?..
– Ничего не изменилось. Ничего.

Одним днем, когда Кристина выкинула очередной фортель и вдребезги разнесла цветочную вазу, Тамаре Николаевне пришлось особенно тяжко, защищая хулиганку от нападок со всех сторон. Полбеды, что с ней никто из сверстников знаться не желал, а мальчишки все сильнее и сильнее ее дразнили, но ребенка невзлюбили нянечки и воспитатели, во главе которых стояла вечно ехидная Зинаида Андреевна. Та не упускала случая, чтобы не всыпать по-тихому Ждановой по поводу и без. Ей, Матвеевой, это доставляло особое, сложно объяснимое удовольствие. Насилие взрослых над детьми во все времена имеет место быть, но иногда оно принимает крайне жестокие формы. Эти формы с легкостью были бы присущи и Зинаиде Андреевне, только она побаивалась, как сурового директора, так и контролирующих органов. Не факт, что удастся договориться с тем или иным инспектором по делам несовершеннолетних. Найдется честный и упрямый и доведет дело до логического финала.

С горем пополам в этот раз Тамара Николаевна отстояла свою дочурку от шквала атак, собрала осколки вазы и прибралась.

Но уже на следующий день:
– Кристина, кто тебя ударил? Скажи мне кто! – настаивала Тамара Николаевна.

Явных следов побоев не наблюдалось, но в том, что девочке конкретно влетело, сомнений не оставалось, слишком хорошо знала доктор Зеленина свою подопечную.

– Кристина, говори кто! – выходила из себя Тамара Николаевна, как правило, в такие моменты никогда не думающая о последствиях.

Маленький, но неприступный бастион стоял и упрямо таращился на нее. И это тоже была Кристиночка Александровна Жданова.
– Хорошо. Тогда я иду к Зинаиде Андреевне.

Лишь услышав это имя, девочка неожиданно пришла в ярость, сорвала скатерть со стола, обрушив все что можно на пол, схватила кружку и запустила её в окно.
– Кристина!

Тамаре Николаевне сначала пришлось срочно бежать за Федором, уговаривать подзаработать на вечернюю дозу алкоголя вырезкой нового оконного стекла. И пока она помогала штатному слесарю-электрику, Зинаида Андреевна от души дубасила Жданову, которую удачно выследила и затащила в пустую комнату.

– Фух, стерва такая!.. – вытерла проступивший пот Зинаида, с силой захлопнув дверь, оставив ребенка внутри.

Она посмотрела вперед вдоль длинного коридора. За окнами дождь и туман, в помещении также стоял мрак. Впереди, в другом конце коридора Зинаида увидит фигуру. Молодая женщина медленно к ней приближалась. Что-то ёкнет в груди изрядно вспотевшей Зинаиды, она не поймет почему. Никто сейчас этого не поймет, но пройдут годы, и вот точно так же, в туманно-дождливую погоду, на другом конце дорожки парка она обнаружит прорисовывающийся силуэт молодой женщины, и эта встреча принесет ей такое количество страха и откровенного ужаса, с которым она никогда больше не сможет справиться.

Но не сейчас. В эти минуты Зинаида, сама еще сильно моложавая, была переполнена гневом, и дай ей власть, она б не так отстегала эту маленькую и дерзкую нахалку.

– И почему в наше время розги отменили? – возмущалась Зинаида, видя, как не быстро, но уверенно, словно из мрака, приближается к ней женский силуэт. – Правы были попы в те времена. Лупить их, чтобы слушались! Розгами!

Тамара Николаевна смотрела в глаза Зинаиде странным образом. Ранее такого выражения лица у нее не наблюдалось.
– Я бы с удовольствием тебя задушила.
– Чего?.. – скривилась Зина.
– Но лучше давай поговорим.
– Ну давай.
– Не сейчас. Иди, умойся, отдышись, я найду тебя. Чуть позже.

В голосе врача звучала неприкрытая угроза. Она открыла дверь, вывела стиснувшего зубки ребенка, не ощущая, какая Кристина стала большая и тяжеленькая, взяла ее на руки.

– Иди, Зина, я найду тебя, – и чуть тише добавила: – от судьбы не уйдешь.

Еще раз что-то ёкнуло в груди Матвеевой, но она не придала этому значения, пока еще ее разум и черно-серую душу переполняла обычная бытовая злоба.

– Чщ-чщ-чщ… – гладила Кристину по голове Тамара Николаевна, унося. Та молчала и сопела, смотрела вслед нервно удаляющейся Зинаиде Андреевне.

Когда доктор остановилась, повернула головку ребенка к себе, то чуть не выронила девочку. Лицо, взгляд, застывшая ненависть и молчание, способное вызвать мурашки по коже, – все это разом не могло не поражать.
– Кристюша, девочка моя… эй-эй, ты чего? Ну-ка, становись на ножки, пока у меня руки не отвалились.

Но как только Кристина коснулась пола, она сразу же убежала. Не сбежала, а умчалась прочь.
– Да, дочушка, а бегать ты стала быстро. Ладно, пойду улаживать то, что ты натворила.

Зинаида согласится мирно побеседовать с Тамарой Николаевной, но всем видом будет демонстрировать свое превосходство и некоторую степень снисхождения.
– Кофе будешь?
– Нет, Зина, спасибо.
– Зря. Это не помои отечественного производства, мне по блату достают.
– Ну, раз не помои, тогда наливай, – ради сближения сказала Тамара Николаевна, выдавливая из себя улыбку и удавливая желание запустить стаканом в эту модницу, которая небрежно швырнула на стол пачку дамских сигарет, тоже не из родных помоев.

Затем Зинаида села полубоком, забросив ногу на ногу, пафосно выдувая дым из губ бантиком в потолок. Тамара Николаевна решила во что бы то ни стало добиться расположения Зинаиды, от которой, к сожалению, в этих стенах много зависит. Она набралась терпения.
– Хорошо живешь, Зина.
– На свои.
– Не сомневаюсь. Такие, как ты, всегда на свои живут.

Зинаида не поняла, подозрительно покосилась.
– Женихов-то много, я же вижу.
– Хватает.
– Да все не простые, небось.
– Разные.
– За такую не поскупятся.

Зинаида повернулась, звучно прихлебнула кофе из стакана с полуржавой ложкой – вот и весь пафос, – призадумалась, спросила:
– А ты к чему клонишь? Никак мосты дружбы навести желаешь?

Тамара Николаевна, осознав, что актриса из нее, прямо как из персонала театров современных пьес следующего века, решила больше не играть и не мудрить.
– Желаю, Зина, желаю. А куда мне еще деваться? Да и я – это не ты, что тут говорить?
– А зря. Вид у тебя еще вполне. Прикид только отстает, а так…
– Ну, спасибо, – Тамара Николаевна улыбнулась, никто еще ее так не характеризовал: вид вполне, прикид страдает – забавно. – Только я не умею этим пользоваться, Зин, не умею.
– А тебе это надо?
– Знаешь, часто думаю, не помешало бы, пока еще не окончательно состарилась. Я одинокая.
– Совсем, что ли?
– Совсем.
– А этот? На «Волге» в костюме. Не простой мужичок-то.
– Он женат.
– Хм!.. И что из этого?
– Ничего. Он очень хороший доктор.
– Наслышана. Только это меня меньше всего интересует. Главное, чтобы мужик с деньгами был, а там хоть с базара. И не жадным.
– Да, Зина, далеко мне до тебя.
– Так тебе это надо?
– Надо.
– Уверена? – Зинаида, докурив, заинтересованно повернулась к Тамаре Николаевне.
– Уверена.
– Хм… Что ж, тогда другое дело. Я подумаю.
– О чем? – смутилась Тамара Николаевна.
– О разном. Есть у меня всякие связи, блат, друзья. Если не рассоримся, возьму тебя как-нибудь с собой. Может, и притрешься. А то у нас там пару голубков обработать некому. Глушь, сама понимаешь, красивых баб по пальцам…
– Ну… это не про меня.
– Маникюр, помада, брови – и все будет нормально. Одежонку сменишь.
– Только я ваши эти новомодные джинсы, уж извини, не надену.
– Тоже зря. Ладно, что-нибудь подберем. Ты правильно все поняла, Тамара Николаевна. Это там ты была важная, а здесь у нас своя жизнь, и по ту сторону нам твои прежние заслуги. Живи в коллективе, как все, и не задирайся. Будет тебе тогда и дружба, и любовь, и калым.
– Заманчиво. Но только у меня одно… одно дело к тебе. Ты послушай, я не долго, хочешь, кофе еще выпей.
– А ты будешь?
– А… наливай.
– Может, что покрепче?..
– Нет-нет! – как-то неожиданно резко отказалась Тамара Николаевна, благо Зинаида на это внимания не обратила.

Тамаре Николаевне удалось поведать судьбу Кристины Ждановой в деталях, без излишних страстей, но и не равнодушно. Она, как могла, постаралась достучаться до сердца Зинаиды, до ее души, пусть даже такой испорченной. Не может же та быть полным садистом и черствой как камень? Должно же в ней хоть что-то человеческое остаться?

Выслушав, затушив очередную сигарету, Зинаида ответила:
– Знаешь, я тебе так скажу. Ты у нас без году неделя, жизни нашей еще не познала. Это там у вас, в реанимации, они все полудохлые, ни плюнуть в тебя не могут, ни вазу разбить. А здесь… тц!..

Разумеется, Тамара Николаевна хотела взять стакан с кофе да врезать по голове этой нахалке за «полудохлых детей», но она еще раз стиснула зубы и выдавила из себя кривоватую улыбку. Та, тем временем, продолжала:
– А когда эти детки тебе одну свинью подложат, вторую, пятую и двадцатую, ты по-другому заговоришь, поверь, уж я-то знаю. И когда все твои убеждения, ругательства, объяснения им будут до фонаря, вот тогда ты возьмешь в руки ремень. И удивишься. Да-да, удивишься, как хорошо он действует. И слов никаких не надо. Раз всыпала – завтра этот рэбёнык уже шелковый. Поняла?
– Но они ведь одинокие, Зина. Бить их я точно не смогу.
– Ничего, я помогу. Одинокие? Так ты ж сама сказала, что тоже одинокая. И я такая же. Все мы здесь…

Тамара Николаевна хотела добавить «волки, которых отстреливать пора», но и в этот раз удержала себя в руках.
– Так что зря ты, Томка, так себя сразу против коллектива настроила. Мы не звери, хорошему человеку рады. Будешь нормально с нами – не пожалеешь. Васильна – женщина суровая, но жизнь знает и нужных людей ценит. Блат имеет, разный и полезный. Так что…

Выйдя на улицу, Тамара Николаевна долго старалась надышаться кислородом после прокуренной тесной комнатушки, где она провела не слишком удачную дипломатию. В голове стоял шум, в носу теребило, в висках стучало. Вывод неутешителен: склонить на свою сторону Зинаиду не удалось, более того, еще и на ультиматумы напоролась. А что дальше? По притонам с ней пойти? По мальчикам в заграничных джинсах?

– Да-а… Дожила ты, доктор Зеленина. Зойку, что ли, навестить? – и сразу же сама себе ответила: – Нет! Спать иди, а утром к дочурке! Эх, дура я дура!..

Еще большей неожиданностью для Тамары Николаевны стала реакция Веры Васильевны, которая на следующий день попросила врача зайти к ней в кабинет. Значит, Зинаида уже доложила «наверх» обо всем случившемся вчера вечером и, скорее всего, в нужном ей ракурсе.

– Вызывали, Вера Васильевна?
– Садись, – хмуро ответила та, бросив короткий взгляд поверх очков.

Поблуждав вокруг да около, директор спросила напрямую, что та думает о своем новом месте работы и о дальнейших перспективах.
– Да неужто ль увольнять уже собрались, Вера Васильевна? – всерьез забеспокоилась Тамара Николаевна.
– Да вот еще, – успокоила директор, – мне такой доктор нужен. Не каждый день в наше захолустье реаниматоры твоего уровня приходят работать, – голос директора немного подобрел, она отложила в сторону бумаги. – Сама-то не сбежишь, Тамар?
– Я?..
– Ты-ты. С Зинкой, я тебе скажу, совладать никому не удается. Молода, зараза, да зубастая. Даже когда я ей хвост прищемляю, она все равно выскальзывает.

В какой-то момент беседы Тамара Николаевна спросила прямо:
– А зачем вы ее держите? Она… она ведь ненавидит наших детей.
– Она и взрослых не жалует.
– Вот и я о том.
– Хм, а ты думаешь, я, что ли, такая милосердная?

Тамара Николаевна окончательно опешила.
– Они мне тоже, знаешь, как пятая нога.
– Простите, Вера Васильевна, но какова причина, что вы мне это говорите?

Директор полностью отложила все срочные бумажные дела в сторону и вполне адекватно и без сердитости посмотрела на Тамару Николаевну.
– Да я же все вижу, Тамара Николавна. И тебя, и Зинку, всех вас. Ты спросила, зачем я ее держу? Отвечу. Надо. От нее вреда меньше, чем пользы. Причем лично мне вреда от нее никакого.
– А детям?
– А детям было вредно остаться без родителей, но они без них остались.
– Они не виноваты.
– А это уже детали.
– Господи, Вера Васильевна, какая жестокость!
– Реальность. Нет, Тамара, не думай, я не деспот, в отличие от некоторых. Бить ребенка не стану, хотя порой так бы хорошо кое-кому всыпала. Не о Ждановой сейчас речь.
– А о ком?
– Калыгин.
– Вася?! Он отличный мальчишка! Энергии в нем! И такой важный.
– Тамара, очнись, он хулиган и бандит.
– Что?..
– Самый настоящий бандит, только пока не вырос.
– Даже не знаю, что и ответить.
– Вместо меня годы ответят.

После непродолжительного взаимного молчания директор, скрестив на поверхности стола пальцы, продолжила:
– Да, мне надо, чтобы ты здесь работала, Тамара Николаевна. Не хочу, чтобы тебя Зинка сожрала, пакость такая. Здесь и остальные не намного слаще, но Матвеева – это особый случай.
– Вы извините, но я все равно не понимаю, почему она тут работает.
– Поскромничала еще раз спросить, какого черта я ее держу?
– Нет, как хотела, так и спросила. Ей-то какая выгода, раз уж она так детей не терпит?
– Ну… ненавидит, не терпит, это ты слишком, конечно. Но любви особой не питает – что верно, то верно. А где ей еще работать? А у нас тут место тихое, дела всякие имеются.

Вера Васильевна не стала посвящать Тамару Николаевну в детали и подробности, о которых доктор и помыслить не могла. Детский дом – это всегда свой и полностью закрытый мирок, порой не меньше, нежели то или иное военное предприятие. Здесь и деньги государственные, и любые высокие кабинеты доступны под неумолимой вывеской и лозунгами заботы об одиноких детках. Главное, чтобы ЧП никакие не подводили и не нарушали положительную статистику и хорошие показатели. И тогда в этом мутном озере, глубоком озере, вполне себе возможно неплохо обитать, не бедно обитать, заодно получать почет и поощрения.

– В общем, так, Тамара Николавна, ты держи с ней ухо востро. И если что, приходи, мы с тобой тихонько всегда все обсудим. По-дружески. Я хочу, чтобы ты иллюзий на мой счет не питала, но и за последнюю… меня не держала.
– Да я все понимаю, Вера Васильевна, – ответила довольная и наивная Тамара Николаевна, – прекрасно понимаю! Я вижу, вы хороший человек, но обстоятельства… ваша должность, ответственность.

Провожая, Вера Васильевна даже встала и, взяв осторожно Тамару Николаевну под локоток, сопроводила до двери. Доктор Зеленина внутренне запела.

А в реальности все было не так радужно, хотя и не слишком печально. Вера Васильевна по своим связям узнала, за что, а точнее из-за кого конкретно полетел со всех должностей доктор Гамов А. Д. В нем Вера Васильевна видела человека-дельца более себе близкого, нежели перекрестные представители крайних проявлений, как пакостная Матвеева и слишком прямолинейная Зеленина. Последнюю после того, как Вера Васильевна получила кое-какую информацию, от души захотелось выгнать в шею – не ушла б по собственному, была бы уволена по несобственному. Но директор, не первый год мучавшаяся бессонницей, долго размышляла, как лучше поступить. Выгнать эту святошу не получится, та станет сопротивляться, со своими жалобами куда угодно дойдет. Не хватало ей, Вере Васильевне, лишних водоворотов в ее внешне тихом непрозрачном озере. Зеленина за ребенка, в которого она действительно вцепилась мертвой хваткой, ни перед чем не остановится. Избавиться от Ждановой, перевести в другой детский дом, тоже представляется делом проблематичным, и не факт, что на данный момент вообще возможным. И более того, Зеленина поистине первоклассный врач, она уже не раз давала дельные советы Вере Васильевне, страдающей рядом недугов, главные из которых – высокое давление и начинающийся сахарный диабет. Как-то очень нужно усидеть на двух стульях: не позволить докторше самовольства, держа на коротком поводке, но и в подругах остаться, сохраняя при этом ранговое положение. Именно поэтому Вера Васильевна и взяла такой курс. За Зинаиду она сильно не беспокоилась: не сойдутся они никогда, всегда будут как кошка с собакой. Вот только кошка Матвеева уж слишком острые когти имеет, а доктор Зеленина принадлежит к совершенно незубастой породе.

Тамара Николаевна же, в свою очередь, ликовала, вспоминая, насколько доверительной вышла беседа, особенно ее ключевой момент, который так безупречно сыграла директор: «Видишь ли, Тамара Николавна, только между нами, я тебя умоляю, она на мое место метит. Она бы тут такие дела провернула. Да, я не жалую детей, хотя, что зря говорить, посмотришь порой на любого из них – сердце щемит. Но даже я, человек, излишней чуткостью не отличающийся, понимаю, кто такая эта Зинка. Пока она подо мной, я ей продыху не дам. Не дам! Но я уже не молодая, а она конь конем. Так что ты держи ухо востро и, если что, сигналь мне сразу. Мы с тобой всегда все обсудим и решим. Это тебе не реанимация, где либо жизнь, либо… Тут все время лавировать надобно. Для пользы дела. Чтобы не сожрали. Ни тебя, ни меня».

– Вот это баба!
– Лёша…
– Вот это конь!
– Лё-ша!..
– То-ма, очнись!
– Нет, я не могу так!
– Сядь и успокойся, Тамарочка! Дорогая ты моя, сядь!

Но вместо этого сел Алексей Денисович и, выдохнув, задумался.

– Лёша, ну нельзя же так о людях!
– М-да, как ее там, Головнина эта твоя. Хороша! Лихо она вас там всех держит. Ну… в одном ты можешь быть спокойна, Тома, ты ей нужна. Уж не знаю зачем, наверно, с таким доктором под рукой спокойнее, у нее у самой давление и целый букет прочей хандры. Но ты ей нужна однозначно.
– Лёша, ты ведь совсем ее не знаешь.
– А мне достаточно присмотреться к тени тех действий, которые человек себе позволяет. Тень может преломляться, но не искажается.
– Чего?..
– А… так. Нет, это ты ее совсем не знаешь, Тамара. Интересная особа, хорошо видит. Ладно, оставим, расскажи мне лучше, как там Кристюшечка.
– Ой, Лёшенька! – подхватилась Тамара Николаевна, и дальше Алексей Денисович ее почти не слушал, думал о своем и слегка улыбался.
– Я ей говорю, так нельзя, а она!..

Алексей Денисович вдруг поймал себя на мысли, как незаметно быстро и заметно внешне постарела Тамара Николаевна.
– Но она меня не слушает… губки во! Глазки огнем… нет, льдом… стоит, и не обойти, и через нее не пробиться. Ох, характер!

Она, Тамара Николаевна, по-прежнему была не просто хороша, а очень хороша и привлекательна. Уставшая, вымотанная, заезженная, немного помятая – а для кого ей быть иной?

– Но нервишки у нее, Лёша, надо бы в Москву ее свозить, поискать специалистов из области…
– Да-да, подумаем… – между делом ответил Алексей Денисович, не отрывая от нее глаз, откровенно гуляя взглядом снизу доверху и обратно.

Ему припомнилась их первая прогулка по парку и неожиданный поворот, его решительное действие, от которого на пару минут одинокая Тамара Николаевна потеряла голову, а на третьей минуте убежала. Убежала, будто ребенок, как семи- или восьмиклассница, впервые поцеловавшаяся с парнем и теперь сгорающая от стыда. А он тогда смотрел ей вслед и продолжал ощущать сладость ее губ на своих.

– Ты всегда мне помогал, Лёша. Я так тебе признательна. Только ты можешь вот так сидеть и подолгу слушать мои душеизлияния. Долго слушать…

Потом их вторая встреча. Хитренький Алексей Денисович умышленно остановился возле парка, под видом выпить газировки, Тамара, сидя рядом, смутилась и не вышла из машины. Он крикнул ей, нет ли у нее трехкопеечной монеты, уж очень газировки с сиропом хочется, хотя у самого такие монеты звенели в боковом кармане пиджака. Наивная Тамара полезла в кошелек и не заметила, как Алексей Денисович выманил ее из машины. Они выпили по два стакана каждый, потому как обоих мучала жажда… обоих… и снова парк, взаимное молчание, дорога и быстро несущийся автомобиль Алексея Денисовича под красивый вечерний закат… смеркалось в небе… темнело в глазах… ночь… и не одна, но и не много. И вот она, сидит сейчас перед ним, хорошенькая, как и тогда. И не идиотская озабоченность в эти минуты охватила Алексея Денисовича, этой дурью он не страдал, а тоска и слегка покалывающая душу ностальгия. Ностальгия по той Тамаре, которая… которая не по той дороге пошла и стала вдруг удаляться от самой себя, от всего своего самого прекрасного и самого привлекательного.

А Тамара Николаевна все говорила и говорила, поведывая все невероятные выходки Кристиночки.

Алексей Денисович и слушал, и не слушал, не смотрел, но видел. Та же складная фигурка привлекательной женщины, тот же ее легкий шарм, нелепая бесшабашность в голове, слегка взъерошенные рыжеватые волосы снова предательски выдавали полный бардак в жизни. И ее по-своему неповторимое лицо, женственное, но… но что это?

Алексей Денисович мгновенно очнулся и вышел из ностальгических душевных покалываний. Морщины? Да, у доктора Зелениной имеются морщинки с молодости, как результат бесконечных ночных дежурств и неслыханной самоотдачи. Но странные морщинки. Непостижимым и неприметным образом они сменили кривизну и выразительность. Это не усталость, их обрамляли не только годы.

– А знаешь, Лёша? Я думаю, нет, я уверена, Кристина… Ой, я никому такого бы не сказала, подумают, с ума баба сошла.
– Что, Тамарочка? Я не подумаю.
– Ну да, ты прав, дальше сходить уже некуда.
– Хм…
– Она необычная. Это необычный ребенок.
– Почему?
– Я стала примечать в ней разные странности.
– Например?
– Много странностей. И они только добавляются и добавляются. Я вот тебе рассказала, как она скатерть со стола… Ты думаешь, она вот так просто взяла и стянула ее?
– И как же она ее стянула? – спросил Алексей Денисович, продолжая осторожно всматриваться в лицо Тамары Николаевны.
– Кристиночка быстро обошла стол и резко, почти незаметно, рванула скатерть с того края, чтобы сразу всё на полу оказалось. Одним махом. Как тебе такое? И как тигренок в сторону отскочила, чтобы осколки не поранили ее саму. Так резко отскочила, другие дети так не смогут.
– Ты прямо…
– Не прямо. Это только один случай. И он никак не вяжется с ее общей суетой, порой настолько неадекватными реакциями.
– Суетой?
– Не знаю. У Кристиночки за столом, к примеру, вечно все из рук валится. Вся обляпается кашей, обольется компотом, моську себе всю перемажет.
– Но она же ребенок, Тамара!..
– Да, ребенок. Только когда один мальчик ее обидел, то мой ребенок через весь стол запустил половинкой яблока и угодил прямо ему в тарелку. Этого Калыгина потом от супа самого отмывать пришлось. Он у нас весь такой геройский, подскочил – я испугалась. А девочка моя взяла и вторую половину яблока в него запустила.
– Попала?
– Прямо в лоб. Я уже хотела спасать ее от разъяренного Калыгина, но, слава богу, этого не понадобилось.
– Почему? В него полетели стулья и вилки?
– Нет. Я не знаю, почему Васю все считают хулиганом, директор говорит, что это будущий бандит. Василий вытер рукавом лицо, посмотрел на Кристиночку и, вытаращив от удивления ее меткостью глаза, только и заявил: «Класс!»
– Хм, да уж…
– Ой, я как подумаю, скоро школа.
– У вас же свои первые три класса, при интернате.
– Закрывают. Что-то ты грустный, Лёша? Как ты-то сам? А то я все про себя и про себя.
– Вполне.
– Я так рада, что ты теперь снова заведующий. Олег Борисович, и человек, и доктор очень хороший, но не его это место, не его. И я очень хочу, чтобы ты снова возглавил нашу больницу.
– Нет больше нашей больницы, Тамара. Это уже другая больница. Все лучшие кадры ушли. Немудрено, в таком-то бардаке, который они после меня устроили. А сколько растащили, Томка! А… это другая тема.
– Ничего, вот ты станешь снова главврачом и наведешь порядок. Я уверена.
– А я даже не знаю, хочу ли.
– Как же так?
– Вот так. Мне сейчас комфортно в реанимации, ты не поверишь.
– Тяжело тебе, Лёша.
– Да, выдалось тут.
– Что?..
– Не все благополучно. Мы были бессильны. Все результаты проверок это подтвердили. Но здесь, в груди так щемит, Тамара.
– Такая профессия у тебя, Лёша. Каждый день праздник быть не может.
– Согласен. Зато когда праздник!..
– Ой, не тереби душу… Да, и не будем о случившемся, а то я или разревусь, или… Так… нет, ты определенно грустишь, я же вижу.
– Грущу.
– Причина?
– После скажу.
– Сколько мне ждать?
– Недолго.
– Хорошо. Но только недолго. Как Людочка?
– Ушла.
– Что?..

Алексей Денисович пояснил, что жена ушла к другому. Статус декабристки ей быстро надоел, она пожелала в жизни резких перемен.

Тамара Николаевна, с трудом вернувшись в реальность, осторожно поинтересовалась, не к той ли, первой школьной любви.
– Нет, ко второй взрослой.
– Не поняла?
– Я был ее первой взрослой любовью, а теперь у нее вторая.
– И кто же он, позволь поинтересоваться?
– Приятель Гарика.
– Какого еще Гарика? Не того ли?..
– Того-того. У него, у приятеля, кооперативная квартира, дача, машина и много чего еще.
– А у тебя разве всего этого нет? Не было?
– А я ей наскучил. Не переживай, Тома, она мне тоже.

Тамара Николаевна поняла, что Алексей Денисович сказал искренне, так оно и было, он устал от семейных разногласий и вечной нервозности. А теперь он даже немного успокоился, она смогла это заметить. Каждый из них свое замечал друг в друге.

Друг в друге. Они были самыми настоящими и самыми верными друзьями, с той лишь маленькой поправкой, что еще они были мужчина и женщина.

Тамара Николаевна чуть покраснела от одной только мысли о том, что, начни сейчас Алексей Денисович действовать, ей и бежать-то некуда.

Алексей Денисович, вопреки огромному желанию действовать, все же решил поставить на первое место дружбу и морально ущипнуть ее, может, это хоть как-то встряхнет столь близкого и дорогого ему человека.
– Как там твоя соседка поживает, Тома? Зоя, кажется, ее зовут? – спросил он с саркастическим выражением лица, когда они стояли рядом и оба смотрели сквозь окно.

Тамара Николаевна мгновенно в лице переменилась, с укором посмотрела в его неподвижные глаза, немного засуетилась, после, взяв себя в руки, дала отпор:
– Не хами, Гамов, – и ушла, хлопнув дверью его квартиры.

Алексей Денисович, по-прежнему глядя через окно на город и продолжая держать обе руки в карманах брюк, сначала пожалел, что так поступил, хорошенький комплимент он выдал, а после подумал, что все правильно. Никуда она не денется, он ей нужен.

И она ему. Он даже не знал для чего, потому тихо произнес вслух:
– Эх, Томка-Томка, и что я на тебе не женился?

Тамара Николаевна будто ему отвечала: «А ты не любил бы меня, Лёша, и тем окончательно свел бы меня с ума», – хотя в этот момент она спускалась в лифте сильно сердитая.
– Да, Тома, я бы тебя… только уважал. Черт, а годы-то летят. А я и не отец еще. Вот как все расползлось-то. Эх, Томка-Томка!..

Что ж, если доктором Тамара Николаевна Зеленина, скромно выражаясь, была отличным, то в остальном у нее все страдало. Поэтому совершенно справедливо директор в очередную их непродолжительную беседу заметила, что врач ситуацию со Ждановой в коллективе только усугубляет своим особым к ней расположением. Дети все видят, считают, что у этой девочки отдельное ото всех положение и за нее горой стоит такая хорошая и добрая тетя Тома. Дети реагируют соответствующим образом и практически никто с Кристиной не дружит.

В следующий раз, который случится довольно быстро, Вера Васильевна высказала врачу этот же упрек, но только в жесткой форме, более свойственной ее характеру. Упрек услышали многие, а благодаря Зинаиде Андреевне через час узнали все со всевозможными вариациями и дополнениями. Моментально по детскому дому поползли слухи, что врач вот-вот будет уволен. На следующий день слухи усилились и преобразовались. Врача не уволили лишь потому, что сама Зинаида Андреевна лично упрашивала директора проявить снисходительность. Доктор Зеленина осталась на своем месте, которое и не собиралось из-под нее выскальзывать, а перешептывания: «Да, Матвеева имеет вес и влияние даже на директора», – быстро расползлись по всем уголкам заведения.

Нельзя сказать, что Тамара Николаевна ничего не замечала, но все это оставалось для нее пустым, не имеющим никакого значения. Ее главная задача, цель, смысл и мотив – Кристиночка, которая только разгонялась и разгонялась в очередных фокусах и фортелях.

– Здравствуйте! Вы Юрий Николаевич?
– Что?.. – шум бассейна, возгласы тренеров и всплески плавающих детей заглушали голоса.
– Юрий Николаевич – это вы?
– Я! Что вы хотели, товарищ?..
– Зеленина! Зеленина Тамара Николаевна!
– Слушаю вас, Тамара Николаевна, – ответил высоченный мужчина за пятьдесят с огромными, слегка смешными черными усами.
– Вы тренер по плаванию, так?
– Так.
– Самый лучший, как мне сказали.
– Хм… не худший! Чем могу?
– Я хотела бы с вами поговорить!
– Хорошо, идемте в тренерскую! Так, Петров, Себякин, не халтурить! Еще двести на ногах! Остальные – кроль, пятьсот!
– Ну, Юрий Николаевич!.. – раздались обиженные детские голоса, прорывающиеся сквозь монотонный шум плавательного бассейна.
– Разговорчики! Пятьсот на ногах с доской! Елена Михайловна за вами присмотрит, кто схалтурит – получит по заслугам!

«Кто схалтурит – получит по заслугам!» было любимой фразой известного в этих краях тренера по плаванию, к которому пришла Тамара Николаевна. Воробьев Юрий Николаевич за долгие годы тренерской деятельности воспитал не одного достойного спортсмена. Ему не удалось взрастить чемпионов международников, от чего сам Юрий Николаевич изрядно комплексовал, но готовить просто высококлассных пловцов, способных завоевывать медали на городских, краевых или зональных соревнованиях, ему удавалось на все сто.

– Итак, я вас внимательно слушаю, Тамара…
– Николаевна.
– Ах да, тезки по отцам. Садитесь, Тамара Николаевна.
– Ой, даже не знаю, с чего начать. На вас вся надежда, уважаемый Юрий Николаевич.
– Рассказывайте, – он заинтересованно взглянул на посетительницу сверху вниз, даже сидя напротив, тренер оставался перед ней будто стоя.

Пройдя все необходимые медицинские и организационные дебри, через три недели в этом же бассейне Тамара Николаевна появилась вместе с Кристиной.
– Как тебя зовут, девочка? – спросили добрые тренерские усы.
– Крис… Кристина, – неуверенно ответил ребенок, сильно смущаясь и высокого дяди, и общего шума вокруг.
– Кристина? Так, значит, купальник есть, а шапочка и очки где?
– Вот, – протянула Тамара Николаевна и добавила: – прошу вас, Юрий Николаевич. Доверяю вам самое дорогое – Кристиночка Александровна Жданова.
– Ну что ж, надевай шапочку, очки и идем нырять, Кристина Александровна! Будем начинать!
– Будем начинать, – повторила девочка, неуклюже натягивая тугую резиновую шапочку на голову, и без колебаний направилась к никелированной лестнице, чтобы спуститься в огромный бассейн.
– Смелая! – заметил Юрий Николаевич.
– Да уж, не пугливая, – ответила Тамара Николаевна, взглядом подыскивая место, где бы устроиться самой.

Тренер по плаванию хотел начать с малой воды, как говорят пловцы, или даже с лягушатника, но Кристюша Александровна наотрез отказалась так по-детски размениваться на какие-то там лужи и, не удержавшись на лесенке, уверенно плюхнулась в воду.

Алексей Павлов. Современная литература. Писатель.

Раздел «Крупная проза»

© Алексей Павлов
Роман «КРИС…тина». Из двухтомника «ПРЕСС». 
ISBN 978-5-9907791-5-0

Добавить комментарий

тринадцать − 11 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.