Французский грузчик (Часть 4)

Рассказ Алексея Павлова

Любовно-романтическая история.

Продолжение

(Написано в 2017 году)

Форматы PDF, EPUB

ИД «Лит-Издат»
Москва 2021
ISBN 978-5-9907646-6-8

Французский грузчик

Часть 4

– Знаешь, дорогая, больше всего я хочу спокойно доработать до пенсии. Но этому препятствуют два очень серьезных обстоятельства, – жаловался на жизнь Шарль Перре.
– А что случилось, дорогой? Давай я попробую помочь тебе, – любезно предложила супруга Шарля Симона.
– О, нет! Тогда будет три препятствия! Лучше я сам.
– Хорошо. И какие же у тебя препятствия? Это-то я хоть могу знать?
– Можешь. Во-первых, ты постоянно заставляешь меня выезжать по выходным за город. Мне это чертовски надоело, и я уже ненавижу выходные.
Симона понимающе кивнула, пока молча ожидая продолжения претензий со стороны мужа.
– Только не говори, что завтра мы едем за город! – заволновался Шарль. – Отвечаю сразу: я не могу, мне нужно ловить бандитов.
– Второе препятствие? – деловито поинтересовалась Симона.
– Этот русский.
– Русский? Про которого ты тогда говорил? Хм, я думала, ты уже забыл о нем.
– Я о нем стал думать еще больше.
– Почему?
Шарль промолчал, жена поняла, что, возможно, дела не до шуток и острот, присела рядом, положила руку на предплечье мужа и искренне забеспокоилась.
– Дорогой, мы можем больше не ездить за город, если тебе не нравится.
– Не нравится.
– Послушай. Я переживаю за тебя. Ты в стольких перипетиях уже побывал. Я не хочу, чтобы перед выходом в отставку с тобой что-нибудь случилось.
– Ничего со мной не случится.
– Эти русские… – лицо Симоны вместо деловито-задорного стало серьезным и тревожным.
– Что эти русские?
– У них такая мафия. Я боюсь, Шарль. Оставь в покое ты этого странного продавца.
– Его я оставить могу, а Париж?
– Париж?
– А Франция?
– Не понимаю, Шарль.
– Я беспокоюсь не об этом туристе из России, который решил поработать грузчиком, только французский осваивает со скоростью профессора. Я переживаю за родной город, дорогая. Понимаю, что в наше время эти слова звучат немного наивными и даже смешными – родина, народ, безопасность людей. Скажу тебе больше – я тоже не безгрешен.
– Что ты имеешь в виду, Шарль?
– Участок земли. Помнишь, лет десять назад?
– Наш участок? И что здесь не так?
– Это была взятка.
– Взятка?
– Да, дорогая. И я ее взял. Раз пять потом признание на имя префекта полиции писал, но духу отправить так и не хватило.

Симона озадачилась. Чего-чего, а чтобы ее муж когда-нибудь брал взятку, она бы ни за что не поверила. Но Шарль пояснил, что дело было пустяковое, совершенно общественно не опасное, так, глупость одного трусливого чинуши, и вот, уж очень захотелось преподнести любимой жене подарок к ее юбилею. Слишком она мечтала все эти годы иметь в окрестностях Парижа свой небольшой участочек земли и что-нибудь там выращивать. Правда, вскоре Шарль сильно пожалел о столь опрометчивом подарке. Особенно его сожаления усиливались ближе к выходным.

– Дорогой, – выслушав внимательно мужа, заключила Симона, чувствуя себя не первое десятилетие внештатным генералом полиции и начальником полиции нравов, – тебе не о чем беспокоиться. Ну нет на свете человека, который был бы настолько чист, что даже не интересно становится. Но не забывай, сколько нечисти благодаря тебе упрятано за решетку. Сколько жизней ты этим спас. Я серьезно, Шарль! Для меня ты герой, поверь! Я всегда тобой гордилась, но еще больше боялась. Я так боялась все эти долгие годы, что однажды вместо тебя домой придут другие офицеры и скажут… Господи, я даже не хочу держать в голове столь ужасные мыли, но и выбросить их из головы все равно не могу.
– Нет-нет, дорогая, это ты не переживай. Я никогда не занимался и не буду заниматься самобичеванием. Лишь жалею, что не подарил тебе что-нибудь другое. Уж так мне надоела твоя дача.
– Я могу поехать туда сама, Шарль.
– Еще чего! Преданная жена офицера национальной полиции Парижа, его ближайшая и единственная в жизни спутница сама поедет! Ну уж нет, я тебя повезу!
– И опять будешь всю дорогу ругаться на проклятые пробки и женскую дурость.
– Буду.
– Хорошо, вези.
– Не хочу.
– Тогда я сама поеду.
– Не поедешь. Я повезу тебя.
– О-ой… у вас в полиции все такие зануды?
– Хуже!

Желая отвлечь мужа от темы еженедельного загородного уикенда, Симона еще раз поинтересовалась о постоянно занимавшем мысли супруга русском.
– Скажи, дорогой, ты действительно думаешь, что он опасен?
– Нет. Раньше так думал, даже был уверен. А теперь нет.
– Тогда почему столько беспокойства на его счет?
– Как сказать? Хм, не могу и объяснить. Видишь ли, дорогая, твой муж за долгие годы службы стал слишком подозрительным. Я скоро соседей в пособничестве террористам начну подозревать.
– А если серьезно?
– Если серьезно, то я полагаю, что это обычный русский воришка, который утащил у государства кругленькую сумму, а когда его почти прихватили, сделал ноги из России. Друзья его там прикрывают, сказав, чтобы на родине до нужного времени носа не показывал. Иначе на нём быстро клеточка пропечатается. Вот он и проводит время как может. Только уж больно странно он его проводит. Мог бы просто жить себе на ворованные денежки и ждать своего часа.
– Если бы у него были деньги, он не стал бы работать грузчиком.
– А вот это, дорогая, и есть самая большая загадка, ответ на которую я лишь недавно понял.
– ?..
– Это его прикрытие. Чтобы мы, полицейские, никогда не подумали, что у него есть деньги. Ведь только нищий будет работать на его месте, да и еще в чужой стране. Конечно, как говорит мой друг Фред, теперь он зарабатывает более-менее неплохо, но все равно это не бог весть сколько. Ему очень нужно, чтобы такие, как я, думали, что он беден до нитки. Тогда мы ни о чем сильно беспокоиться не станем. Но этот русский не учел одного важного момента.
– Какого?
– Чтобы заработать хоть немного денег, не нужно уезжать из своей страны. Значит, уезжать, причем быстро, была очень веская причина. И мы это понимаем. А знаешь, я тебе скажу, когда последний раз с ним разговаривал, по-французски он начинает говорить о-го-го как!
– Хм, очень интересно.
– А мне уже нет. Больше так, интерес спортивный. Кто же он все-таки? Однозначно не преступник, не уголовный, я имею в виду. А деньги Кремля, если он их немножечко утащил, меня не интересуют.
– А если не немножечко?
– Дорогая, ты плохо себе представляешь размах российской власти. Там сколько ни укради, все равно крохи окажутся. Смотри почаще телевизор.
– А если забыть про твой спортивный интерес?
– Хотел. И почти забыл. Пока он не вскружил голову хорошенькой мадам Гоше. Дочери одного очень важного господина из мэрии.
– Гоше? Я слышала эту фамилию.
– Откуда?
– Смотрю телевизор. Он там частенько выступает.
– Вот как? Хм…
– Постой, этот русский грузчик вскружил голову дочери такого влиятельного человека? – поразилась Симона.
– Да, представь себе такой сюрприз.
– Шарль, я согласна с тобой. Он не русский грузчик.
– А я о чем все это время? Конечно, не русский. Французский.

В семье господ Гоше тему сближения Софи с неизвестным туристом из России открыто пока не обсуждали. И не по причине, что данная тема оставалась закрытой, а только в силу категорического несогласия отца с таким подходом к жизни его нерадивой дочери. Мало ей двух кризисов юного возраста, хотя уже далеко не юного, еще приключений захотела? Забыла, как ночи напролет рыдала в подушку?
– Ты пойми меня, дочь! – вышел все же на открытый разговор отец, попросив Софи и мать задержаться на кухне. Правда, Мишель и сама не спешила удаляться. Судьба дочери ее интересовала не меньше, чем Филиппа, и она тоже считала, что настал час конкретно во всем разобраться. Думали, что это шалости, баловство, любопытство к иностранцу, но теперь стало видно, что дело заходит далеко.
– Дочь, ты должна меня правильно понять! – продолжал вступительные заявления Филипп, пока Софи с видом провинившейся школьницы сидела на краешке софы, а ее мать молча стояла возле окна, неосмысленно созерцая красоты Парижа. – Вот смотри, если у женщины было два брака, я сейчас к примеру говорю, и оба неудачные, в ком причина?
– Наверно, в женщине, – покорно согласилась Софи.
– Не совсем так, но очень на то похоже. А если третий брак тоже неудачный, тогда кто виноват? Молчишь? Правильно, теперь уже определенно в женщине причина. Но не в этом дело, девочка моя! После третьей неудачи она полностью опустит руки в борьбе за собственное счастье. Я согласен, уверен, знаю, что те два негодяя были людьми низкими, и тебе просто с ними не повезло. В силу собственной неопытности, разумеется. Но как тебе может не повезти с этим русским, ты себе даже не представляешь.
– А ты, папа? Поверь, я без сарказма. Ты представляешь?
– Нет. Но признаюсь, дочка, познакомился я тут не так давно с одним очень уважаемым офицером из полиции.
Мишель настороженно повернулась, забыв про парижские пейзажи за огромным окном. Филипп продолжал:
– Так вот, у полиции конкретного на этого молодого человека из России ничего нет. Но не забывайте, что такое Россия – это раз, и то, что полиция просто так беспокоиться не станет – это два. Тогда подумай, дочка, сколько шансов, что твой новый знакомый порядочный человек? Правильно, очень мало. Почти нет.
– Папа, а ты в молодости часто так логично рассуждал? – спросила Софи.
– К сожалению, нет, дочь. Поэтому и в люди вышел только в очень зрелом возрасте. И моя бездумность, признаюсь тебе, столько проблем мне создала. Но ты не путай, Софи, я мужчина. Нам жизненные неурядицы, личные в том числе, с рук сходят, а вам нет. Там, где мы выползаем битыми, но более сильными, вы становитесь мертвыми.
После всеобщей паузы, отец спросил:
– Скажи мне, Софи, как далеко у вас все зашло?
Дочь промолчала.
– Понимаю. Тогда я сейчас пойду поработаю в своем кабинете, а ты поговори с мамой.

Выходя из кухни, отец чуть не зарядил дверью в лоб старшей дочери. Эстель едва успела отскочить и смотрела теперь на отца, краснея до неприличия.
– Подслушивала? – строго спросил отец.
Естественно, та промолчала, стыдливо пряча глаза.
– Это нормально. Пойдем прогуляемся, дочка. Нам есть о чем и с тобой поговорить.
– О чем, папа?
– О многом. У Софи свои проблемы и опасности, у тебя свои тупики. Погода сегодня хороша, собирайся, составишь отцу компанию.
Неожиданно им навстречу выскочил Этьен и громко заявил:
– А она всегда подслушивает! Я знаю!
Этьен хотел еще что-то выдать, но не успел, получил от отца приличный подзатыльник, чтобы никогда не сдавал своих, тем более сестер.
– Пошли, дочка.
– Прости, пап. У нас с Софи последнее время отношения не очень хорошие, вот я и… она ничего не рассказывает. Ничего.
– А твое женское любопытство… хотя, что греха таить, наше мужское – еще худшее любопытство. Просто мы по-другому подслушиваем. Я жду тебя в своем кабинете, Эстель.
– Я быстро, пап.

Во время очередного свидания – теперь это были именно свидания, – Жан и Софи блуждали по северной части Булонского леса, где располагались детские аттракционы и зверинцы. Они все заметнее сближались. Со стороны сказать можно однозначно – это не просто знакомые или обычные друзья. Не то чтобы Софи влюбилась в Женю – заметим, она по-прежнему предпочитала произносить его имя русским вариантом, что выходило у нее с особым французским шармом, – напротив, совсем не влюбилась. Пока, во всяком случае. Но ей было уютно рядом с ним. Как-то спокойно и даже надежно. Последнему чувству она не верила – ну какая может быть надежность от настолько неизвестного человека, да еще и такого оригинала? Тем не менее, это было так. Софи стало тянуть к Евгению, она лишь видом не показывала, что ждет его звонков, ждет встречи с ним. Зачем? Для любви? Для большой любви? Возможно, так, но больше всего в это не верила сама Софи. Девушка изо всех сил старалась не потерять голову, особенно учитывая свою явную склонность попадаться на удочки хитрых негодяев.
– О чем ты задумалась? – поинтересовался Евгений, высматривая место поуютнее.
– Не знаю, Женя. Чувства мелькнули, а мысль так не родилась.
– Я запомнил эту фразу еще с прошлого раза. Оригинально. Чувства мелькнули, а мысль не родилась.
– Да, у тебя очень хорошая память на слова и выражения, – немного задумчиво сказала Софи, хотя ее мучили мысли явно не лингвистического характера.
– Стараюсь.
– У тебя получается.
– А ты о чем сейчас, Софи?
– Не знаю.
– Грустишь?
Она подумала и призналась:
– Да.
– Почему?
– Тоже не знаю.
– Когда мы увиделись, у тебя было хорошее настроение.
– Было.
– Почему теперь оно плохое?
– Оно не плохое. Красиво здесь. Тебе нравится? Ты тут впервые?
– С тобой – да. Очень красиво. Даже не верится, что когда-то здесь обитали разбойники и воры.
– Что?.. – очнулась от задумчивости Софи. – Какие разбойники, Женя?
– Это было давно. Очень давно. Во время Столетней войны. В начале пятнадцатого века большая часть этого изумительного леса была сожжена. Потом снова посадили очень много деревьев.
– Интересно-интересно! Женя, а для кого из нас Париж – родной город?
– Для меня.
– Ты шутишь? Ты смеешься надо мной, да?
– Нет.
– Ты говорил, что первый раз приехал во Францию. Это правда?
– Правда. Когда было время, не было денег. А появилось немного средств, не стало времени. А теперь вот, времени вагон и чуть-чуть свободных франков. Идем их прогуляем!
– Что? Какой вагон? – не поняла Софи. – При чем здесь поезд?
– Ну вы же говорите «через поезд», если хотите подчеркнуть что-то происходящее именно сейчас. Вот и мы, русские, говорим, что времени у нас вагон, то его слишком много свободного.
– А, поняла. И что, у тебя стал целый поезд времени? Или денег?
– Времени. И я оказался здесь.
– Интересно. Ты не первый раз рассказываешь о каких-то исторических моментах, о которых я только слышала, и признаюсь, не обо всех. Мне стыдно, Женя.
Он заулыбался.
– Почему ты смеешься? Мой папа стал бы ругаться, а ты смеешься.
– Ну, я не твой папа.
– А что ты еще можешь рассказать об этом месте?
– О Булонском лесе? Хоть до утра буду тебе рассказывать всю его историю.
– Да?..
– Шучу. Так, читал когда-то отрывками. Несколько веков назад здесь могла гулять только высшая знать. Но затем Людовик, не помню какой из них, распорядился открыть лес для всех желающих. В середине девятнадцатого века тут организовали аллеи, вырыли озера, и посадили много-много деревьев. И вот, по сей день такая красота!
– Женя, ты столько знаешь о Франции.
– Больше о Париже.
– Почему? Ты хотел заниматься французской историей?
– Нет, просто я люблю твой город, – сам над собой засмеялся Евгений.
– А почему ты смеешься?
– А потому что настолько уже обыденно звучит «Я люблю Париж!», что даже самому смешно становится. Но только в моем случае это правда.
– Я тоже его люблю.
– Ты любишь иначе. Как свою родину.
– А ты?
– А я – как любимую женщину.
– Не понимаю.
– Ты здесь родилась. Поэтому твой город для тебя родной. Понимаешь?
– Да.
– А для меня он чужой. Вот когда мужчина первый раз встречает женщину, она же для него тоже чужая, правильно?
– Конечно.
– Потом он в нее влюбляется, и она становится ему самым близким человеком. Это тоже правильно?
– Да, тоже правильно.
– Вот это и есть для меня Париж.
– А скажи, что хорошего ты здесь нашел?
Евгений удивился такому вопросы Софи, и та пояснила:
– Нет, я не хотела сказать, что здесь плохо. Но чем тебя привлек мой город? Я знаю, во всем мире любят Париж. Об этом написаны тысячи книг и снято бесконечно много фильмов. Но для тебя что именно?
– Теперь я не знаю. Всю жизнь, с самого детства, мечтал попасть сюда. Чтобы жить, ходить по этим улицам как парижанин, а не как турист, работать, свободно говорить на вашем языке. Это стало некой идеей фикс.
– Чем стало? Какой идеей? Фикс? Английский глагол?
– Нет, иное. Как бы тебе объяснить? Целью, главной мечтой…
– Понимаю. А когда ты здесь оказался, стал ходить на работу, уже хорошо говорить на нашем языке, ты не разочаровался?
– В каком смысле?
– Ты знаешь, очень много людей, которые думают, что Париж – это такой рай любви, попав сюда, разочаровываются. Сильно разочаровываются. Да, здесь очень красиво, много музеев, памятников, поистине уникальных мест. Но много где грязно, опасно, есть районы, куда вообще лучше вечером не заезжать.
– Софи, милая…
Она взглянула на него не слишком одобрительно, но смолчала.
– …Париж не так прекрасен, каким кажется оттуда, издалека. А порой он совсем не прекрасен. К сожалению, это правда. Как правда и то, что есть районы, где живем мы, русские, арабы, и практически не встретить парижан. На улицах много бомжей и попрошаек, откровенных мошенников. Да, все это так, я согласен. Поэтому вся невероятная притягательная красота Парижа по большей части в воображении иностранцев и туристов. А здесь, изнутри – ой-ой-ой, этот ваш Париж! – пауза. – Но воображение ведь откуда-то рождается. И мы, иностранные граждане, прощаем этому городу все изъяны и, сами того не замечая, дорисовываем романтизм и притягательную красоту французской столицы. Нам так нравится, и мы повторяем за всем миром, что в Париж невозможно не влюбиться с первого взгляда. Вот в этом и кроется великая тайна твоего города, милая Софи.
– Хм…
– О чем сейчас подумала?
– Ты очень хорошо стал говорить по-французски, Женя. Знаю, что очень часто это повторяю, но меня это просто поражает.
– Ты даже не представляешь, как я счастлив слышать это от прекрасной парижанки.
– И ты очень талантливый человек. Но почему-то тратишь свои силы и время на…
– На глупости, да?
– На рынок. Почему, Женя? Неужели твои способности нельзя применить более правильно?
– А как, Софи? Более выгодно? Заработать много денег? Это не интересно, хотя, признаюсь, очень хорошо отношусь к деньгам.
– Но что ты будешь делать дальше?
– А ты о себе беспокоишься? – неожиданно спросил Евгений.
– Не понимаю.
Они остановились. Софи внимательно наблюдала за ним.
– Ты хотела сказать, что если окончательно в меня влюбишься и выйдешь за меня замуж, то это не очень хорошо, когда дочь такого влиятельного человека, а ее муж – парижский грузчик. Я правильно тебя понял?
– Ты понял глупости, Женя.
Тот пожал плечами.
– А еще ты очень дерзкий.
– Конечно. Я же дерзнул начать работать здесь на рынке.
– И это тоже. Что и пугает.
– Почему тебя это пугает, Софи?
– Неизвестность.
– Какая?
– О тебе.
– Но почему?
– Ты, Женя, одна большая ширма. Улыбаешься, делаешь стремительные успехи в твоем любимом французском языке, тихо подбираешься к моему сердцу, а что дальше?
– Ты опять о себе волнуешься?
– Да. Да, о себе, Женя.
– Но почему?
– У меня есть причины.
– Можешь рассказать?

Примерно через полчаса их прогулок Софи все же поведает о двух своих неудачных романах, которые обернулись для нее немалой душевной болью.
– Поэтому я не хотела бы и в третий раз пережить что-то похожее.
– Это хорошо.
– Что хорошо? – не поняла Софи.
– Ты все-таки делаешь на меня ставку.
– Чего я делаю? Повтори, пожалуйста, это слово.
– Ставку.
– А, ставку. Ой, какую глупость ты опять сказал. Мы так не говорим.
– А как?
Софи пояснила, как такую мысль правильно выразить на французском.
– Да, оригинально, – признался Евгений.
– Постой, – опомнилась Софи, – я?.. На тебя?..
– Конечно, нет, – постарался усыпить гордость девушки русский Дон Жуан.
– Иногда ты слишком дерзкий!
– Послушай, а что это за парень?
– Какой?
– Который вступился за тебя на том отдыхе?
– А, Себастьян. Хороший человек, и папа говорит, что рыцарь. Он пытался ухаживать за мной.
– И что, безуспешно?
– Мне жаль.
– А мне нет.
– Почему?
– Ты хорошая, Софи. И если бы Себастьян ухаживал за тобой успешно, со мной бы встречаться ты уже не стала. Поэтому мне не жаль, уж извини.
– Как здорово ты ко всему подходишь.
– Как могу.
– Хорошо можешь, Женя. Но я не советую тебе встречаться с Себастьяном.
– Это еще почему? – опешил Евгений. – И почему ты решила, что я вообще собираюсь с ним встречаться? Он мне совершенно не интересен твой этот…
– Он с тобой встретится, если ты от меня не отстанешь.
– Да?..
– Да. Себастьян до сих пор ухаживает за мной. Я не отвечаю взаимностью, но он иногда просто преследует.
– Не замечал.
– Я так делала, чтобы ты не замечал. Я не хочу вас сталкивать.
– Он такой хулиган? – улыбнулся Евгений.
– Он тоже очень дерзкий и смелый. Но не плохой. Поэтому ты можешь сильно не переживать. Главное, не спорь с ним, тогда он стразу начинает злиться. Скажи, что мы просто друзья, и ты ни на что серьезное со мной не рассчитываешь.
– Я врать разлюбил, – нарочито равнодушно ответил Женя.
– Давно?
– Не очень. А еще больше не люблю, когда кто-то лезет в мою личную жизнь, даже если это сам Себастьян Ревнивый. Давай забудем о нем, это такая скучная тема.
– Извини, я не хотела обижать тебя.
– Принято. Больше не обижай.
– Что?..
– Так ты пойдешь за меня замуж? Спокойно, Софи! Не сейчас. Когда влюбишься так, что жить без меня не сможешь.
– Ты в своем уме, Женя?
– Конечно.

Еще какое-то время спустя, когда совсем стемнело, Софи вдруг сказала:
– Послушай, я очень хотела бы взглянуть, где ты живешь. Но не могу себе этого позволить.
– О, это ужасно!
– Что ужасно?
– Взглянуть, где я живу.
– Там есть другая женщина?
– Была. Три сразу. Но всех выгнал. Признаюсь, мне стоило это больших нервов.
– Как понять, где ты шутишь, а где говоришь правду?
– Везде и то, и другое.
– Вот вы странные, русские.
– О, ты еще нас плохо знаешь.
– Пугаешь меня?
– Нет.
Они некоторое время вновь молчали, затем Софи произнесла:
– Мне очень хочется посмотреть, где ты живешь, но я боюсь.
– Почему боишься?
– Ты будешь приставать. Конечно, я святую из себя строить не стану, но все равно я не готова к отношениям.
– Ну хорошо, поехали, покажу тебе свою нору.
– Чего покажешь?
– Дырка, где только двое и могут поместиться.
– А, я примерно представляю, что это такое «дыр-ка».
– Откуда?
– Когда я училась в университете, у меня были подруги, они не из Парижа и очень бедные, вот и снимали такие, как ты сказал, «дыр-ки». Там и одному-то тесно, но мы порой по десять человек туда вмещались.
– Ой, как это неприлично, – подшутил Евгений.
Софи, подумав, вознегодовала:
– Какой ты!.. Это были дни рождения! Или иные студенческие праздники. Никуда я с тобой не поеду!

И не поехала. В этот раз. Зато поедет в другой.

Жан не понимал, что именно его так притягивает к Софи. Красота? Нет. Назвать ее дурнушкой ни в коем случае нельзя, но и той сногсшибающей яркостью молодая француженка не обладала. Да и какой женской яркостью нужно обладать, чтобы она сбила с ног русского парня? Это после родных российских-то красавиц, коих в таком количестве на родине, что валится с ног чуть ли не всякий иностранец. Софи была попросту хорошенькой, очень приятной и хорошенькой. Взгляд? Ну да, немного вопросительный и чуть заметно настороженный, одновременно и с грустью в глазах, и легкой улыбкой на губах. Стандартный набор привлекательного выражения лица, в принципе. Стандартный, да не совсем, было что-то в лице Софи свое и неповторимое, и опять-таки практически не приметное. Стоит отметить, что совсем недавно она изменила прическу, и теперь ее волосы больше не рассыпались на плечах, а более выигрышно смотрелись ровными, с чуть заметным пробором. Зато когда она их собирала в строгую прическу при помощи шпилек, ее образ становился более строгим, и это шло Софи как нельзя лучше. Но все равно, это не яркость Эме. Хотя, возможно, и очень даже вероятно, что гораздо дороже будет.

Но еще интереснее для Жана был характер Софи. Но почему Жан так серьезно стал интересоваться характером и нравом понравившейся ему француженки? Он что, всерьез насчет нее стал задумываться? Он даже посмеивался сам над собой, думая, что чего-чего, а уж во Францию он точно не за невестой приехал. Не тот этап в жизни.

Визит в конуру Жана впечатлил девушку, особенно вид из крохотного окна на крыши домов вечернего города. Она размышляла, что выросла в заботе и комфорте, и несмотря ни на какое строгое воспитание со стороны родителей, все равно всегда жила в домах элитных, вид из окон которых был совсем иным. Здесь же живут люди, у которых в карманах и лишнего франка не сыскать. В домах, в которых обитает Софи, у господ и франков, и прочей высоко котируемой иностранной валюты с избытком. Она стояла, смотрела в маленькое окошечко и думала, что вот он, настоящий Париж, вот они, его вечерние пейзажи, живые, а не нарисованные великолепием дорогой инфраструктуры.

Еще Софи думала, пока смотрела в окно: как ни крути, но выходит, что ее знакомит с родным городом иностранец. Странный русский турист, будто бы навсегда задержавшийся во Франции, оказался очень интересным человеком, и даже привлекательным мужчиной.

Мужчине вообще несложно быть привлекательным для любой свободной, и самое главное, разумной женщины. Потому что ни одна здравомыслящая женщина от нормального мужика никогда не откажется. Ведь ей нужна опора в жизни, причем надежная. Поэтому она и любовь может немножечко подзадвинуть, а при необходимости вполне безобидно подыграть, при наличии симпатии, разумеется. Сложнее в этом плане женщине. Почти каждая готова и способна быть нормальной, заботливой, преданной, в конце концов, хотя наш век с последним сильно стал подкачивать. Но на обычную женщину только мудрый мужчина обратит особой взор, а таких не много. Остальным подавай королеву, принцессу, сеньору и прочую срисованную с шаблонов красоты мишуру с яркими глазищами, приклеенными пауками-ресницами, подведенными бровями до мозговых впадин и пустот, и чтобы линия бедро-голень в одну нитку до пола и прямо от ушей. И поярче чтобы все это подавалось с наиглупейшей подвиливающей походкой «от бедра»! А мужику в этом плане – рай! Останься человеком и тебя с руками оторвут даже королевы, а с мозгами – женщины интересные и не шаблонные.

Но не об этом бежали сейчас мысли Софи, пока Евгений что-то пытался организовать на микро-кухне. Она думала, что ей делать, как поступить. И сейчас, и вообще. Особенно если поступить сейчас. Уступить. Евгений не ловелас, но приятен и интересен. Порой до примитивизма дерзок, но не настолько, чтобы вызвать отторжение. У него прекрасное чувство юмора, и он интуитивно им пользовался в самые нужные моменты. Софи этого ничего не анализировала, но упорно продолжала размышлять, как ей быть. Уходить нужно сразу и прямо в эти минуты, а еще лучше бы в таком случае вообще не приходить сюда. Но она уже здесь, взять и неожиданно уйти – не совсем тактично. А остаться… А на сколько остаться? Уже вечер. Сейчас одно слово, другое, объятия – ночь. В Париже. Женин романтизм, непоколебимый даже в здешней реальности, передался и ей, коренной жительнице этого города влюбленных. Как она уйдет? Разве ж он ее отпустит? И, черт возьми, если бы он попробовал удержать ее как-то грубовато, она нашла бы способ нейтрализовать любые пошлые порывы, и на этом была бы поставлена точка! Правильная точка. Может, не настолько романтичная, но правильная! Но Евгений не из тех, он удерживает ее иначе – тоньше, умнее или даже хитрее. Ведь не стал же он в прошлый раз, когда она сама заговорила о визите к нему, тут же настаивать, додавливать, предвкушая незабываемые часы до рассвета. Не стал. А почему? Понимает, что, даже если выйдет додавить сейчас, все равно все будет испорчено. А оставив затею до следующего раза – самое неповторимое впереди, нужно только чуточку набраться терпения. Или Евгений действует опять интуитивно? Ну вот, а она подумала, что он не ловелас. Тогда не слишком ли он опасен? Для нее.
Софи обернулась и от неожиданности чуть вздрогнула. За спиной стоял Женя.
– Ой, ты меня напугал.
– Голодная?
– Ага.
– Пойдем есть.
– Да, сейчас. Женя, смотри, как там необычно.
– Хм, я каждый вечер любуюсь этой красотой. Это твой город, милая.
– Надо же. Он такой… другой, но… не знаю. Такие узкие улочки, крыши, трубы, телевизионные антенны, пожарные лестницы, маленькие балкончики, окна… ой, Женя, а что это она так на нас смотрит?
– А… давно не появлялась.
– Давно?
– Да, дня три. Не обращай внимания. Она постоянно вот так смотрит в эту сторону. Вид у нее, конечно.
– Женя, она нездорова.
– Что? Нездорова? Хм, а ведь и правда, я сразу и не понял. Она точно не в себе.
– Бедная женщина. Ей, наверно, так одиноко, – и вдруг Софи совсем тихо добавила: – Как мне.
Женя услышал. Вмиг пропали озорные мыли, которые воспроизвели в памяти, как он в прошлом году возле этого же окна поступил с Эме. Конечно, он ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе такое с Софи. С ней так нельзя. С Эме, с любой Эме, играются, а быстро наигравшись, вешаются. В Софи влюбляются. До беспамятства, но без потери разума, если таковой не потерян где-то ранее.
– Почему, милая? – тихо спросил Женя, стараясь не спугнуть ее с волны.
– Глупости. Не слушай меня. Я избалована.
– И все-таки. Скажи. Я пойму. Попробую понять.
– Не знаю, – Софи пожала плечами и снова стала смотреть в окно, стараясь не улавливать взглядом полную женщину из окна напротив вида «Наполеон покинет остров Эльбу!». – Я не знаю, – еще тише произнесла Софи.
– У тебя плохие отношения дома?
– Нет. Папа – это счастье, а не отец. Но нет контакта с ним, настоящего контакта. Мне, наверное, очень хочется выглядеть одинокой, чтобы меня пожалели, – она усмехнулась.
– Софи, дорогая, позволь спросить, почему так?
– Папа очень старается быть серьезным человеком, важным, от которого слишком сильно зависит жизнь парижан. Так старается, что мило смотреть. Мой отец стремится быть самым справедливым отцом, самым лучшим воспитателем. Он боится ошибиться в каждом слове, в каждом жесте, особенно с нами, со мной и с Эстель. В нас он видит молодых дам, которые его оценивают, или не оценивают. Как только мы повзрослели, папа будто на свидании с нами всякий раз, когда нас видит. А мне так бы хотелось, чтобы он просто выдохнул и выдал все, что хочет, пусть даже не самыми правильными словами. Он очень хороший внутри, очень добрый, но все это так глубоко. А на поверхности только то, что правильное и серьезное. Я сложно говорю, Женя? Ты, наверно, не все понимаешь?
– А мама?
– Мама?.. Она так дорожит союзом с папой, ведь все из высших слоев ей только и твердят, какой прекрасный у нее муж, что каждый раз с ним тоже как на свидании. Если бы они больше виделись, может, это все и слетело бы, но папа слишком много работает. А это все так бестолково.
– Что бестолково, Софи?
– Все. Все, что он делает. Нет, конечно, это все очень важно, но… все равно бестолково. Какая разница, какой человек будет перебирать бумаги в мэрии, главное, чтобы порядочный. Таких много. А я бы хотела, чтобы мой отец делал что-то особенное, а не важно-бестолковое. И пусть я не смогу сказать, что мой папа – один из самых высокопоставленных чиновников Парижа. Зачем это? Кто это завтра вспомнит, когда на его месте будет другой важный господин? Никто. Во всяком случае, когда будет третий на его месте, уже точно никто. Обидно. Мне обидно. Его дочке. Его любимой дочке.
– А Эстель?
– Эстель – это театр одного грустного актера, который играет ученого для самого себя. Он так хорошо заучил роль, что в действительности стал ученым, но только для театра. Все вокруг хлопают, говорят, какая она молодец, какая умная, идет по стопам отца, но даже папа понимает, как она ошибается. Не нужна ей эта наука. Но чем старше моя сестра становится, тем сильнее пытается наукой заменить любовь, которой у нее нет. А могла бы быть.
– А почему нет?
– Ой, она такая серьезная, так строго старается выглядеть, что к ней приблизиться страшно. Особенно после того, как надела очки.
– Очки? Зрение стало плохим из-за учебников?
– Ой, это так смешно. Я открою тебе секрет, надеюсь, ты забудешь о нем. На одном торжестве Эстель совершенно случайно примерила чьи-то очки. Я не знаю, зачем, почему и как это вышло. Вроде бы они, с золотой оправой, лежали такие симпатичные на тумбочке ее подруги, которая иногда их надевала для чтения, и Эстель их примерила. Подруга восхитилась, сказала, что в них она настоящий профессор, и хоть завтра ее портрет можно повесить в любом университете Франции. Ни один студент не пройдет мимо, не заметив столь видного ученого. И моя сестра тайком заказала себе очки с самыми обычными стеклами и стала их носить.
– А что родители? Что сказал отец?
– А что может сказать отец, который всю жизнь старается быть таким правильным? Конечно, он стал хлопотать по видным врачам, но Эстель наотрез отказалась к ним идти, пояснив, что зрение у нее если и упало, то на такой мизер, что даже к докторам обращаться неприлично. Отцу сказали, что это нормальный процесс, его дочери уже не пятнадцать лет, а учитывая, сколько времени она проводит с книгами и учебными пособиями, вообще ничего удивительного в том, что зрение чуточку подсело. Другие при таких нагрузках уже стекла в палец толщиной носят.
– Интересно. А Этьен?
Как только Софи услышала имя своего маленького братика, вечного шкодника, она озарилась, обернулась и наконец-то заулыбалась:
– Этьен? Ой, он настоящий! Он такой настоящий и такой хулиган!
– Странно, как в столь строгой семье может вырасти хулиган.
– Женя, хулиганы разные. Есть те, которые хулиганят плохо. Не знаю, как правильно сказать. Они хитрят, пытаются ублажить собственное самолюбие, быть впереди всех, получать все самое лучшее и просто так. Видите ли, он принц и подавайте ему и внимание, и все удовольствия. А Этьен – он другой. Он протестует. Против старшей сестры, которая ведет себя с ним не так, как надо. А ведь в ней самой скрытой корысти больше, чем в нашем братике. Он протестует против меня. Ой, это так прелестно! Против папы, он даже не понимает своим умишком, как сильно он протестует. Против мамы. Но не сильно. Она его чаще других жалеет. Правда, вида не показывает, но Этьенчик это чувствует. Знаешь, Женя, я солгала. Не специально. Конечно же, я не одинока. Я счастливый человек, очень счастливый. Только сейчас, рассказывая тебе все это, поняла, насколько я счастлива. А еще знаешь почему?
– Почему?
– Потому что за мной ухаживают. Всегда кто-то ухаживает. Вот и сейчас. Нет-нет, стой, не шевелись. А за Эстель никто не ухаживает. А еще я знаю, что Этьен, как только подрастет, сведет с ума всех девочек Парижа. А я буду им гордиться. Я так сильно буду им гордиться и говорить: «Не приближайтесь к моему брату, пожалеете! Вы даже не представляете, как он опасен для вас, прелестные девицы!». А на самом деле я буду просто ревновать. Потому что сейчас он любит меня больше всех на свете. А тогда… уже не меня. Знаешь, я никогда и никому не рассказывала столько, сколько тебе. Почему-то верю тебе. Знаю, это очень глупо. Я уже доверялась, и тебе известно, чем все это кончилось.
– Это не про меня.
– Надеюсь.
– Софи, милая, я не поступлю подло.
– Хочу верить. Но ведь я могу расстаться с тобой. А тогда что ты скажешь?
– Не знаю. Но ни за что не захочу упасть в твоих глазах. В своих, в первую очередь. Признаюсь, я постараюсь сделать так, чтобы ты не смогла отказаться от меня.
– Но я совсем тебя не знаю, Женя.
– Узнаешь.
– Есть что?
– Ничего того, о чем бы ты сильно пожалела.
– Хочу тебе верить.
– Верь.
– А еще что ты от меня хочешь? Ой, Женя, смотри, эта женщина в окне куда-то пропала.
– Ушла спать.
– Интересно, она спокойно спит?
– Спокойнее, когда она спит. Можно полюбоваться видом из окна.
– Что ты еще от меня хочешь, Женя? Чего добиваешься? Что ищешь во мне? Развлечений?
– Любовь. Первую.
– А у тебя есть вторая?
– Франция. А первой нет. Мне тоже одиноко. А последнее время особенно. Порой мне казалось, если б… а, не важно, извини.
– Говори, пожалуйста.
– Не хочу. Прости. Не могу. В следующий раз. Там нет больших секретов, я расскажу… ты сама все узнаешь.
– Когда?
– Когда станешь моей женой.
Лицо Софи обрамилось такой милой гримасой непонимания, недопонимания, что сам Евгений заулыбался, обнимая ее.
– Послушай! – пыталась она вырваться, но не очень старалась. – Ты что о себе возомнил?
– Что? Повтори, пожалуйста, я плохо тебя понял.
– Ага! Забыл французский? Вот так сразу?
– Забыл.
– Напомнить?
– Напомни.
Она хотела еще что-то произнести, еще возмутиться, но… поцелуй, последовал нежный и затяжной поцелуй.

– А у тебя есть друзья? – едва слышно спросила Софи.
– Были.
– А где они сейчас? Надеюсь, с ними все хорошо?
– Нет. С ними все плохо.
– Господи, Жан! Же-ня… Они… у вас была война… Кав-каз…
– Успокойся. С ними все иначе. Не Кавказ. Потом об этом.

Когда на следующий день Фред поинтересовался, почему Жан такой грустный, тот ответил по-русски:
– У моей любимой сейчас разборки со строгим папой.
– Что? Извини, я ничего не понял, – пояснил Фред.

Жан объяснил по-французски, но, разумеется, в рамках приличия. Хотя и без таковых Фред все прекрасно понимал. Но понимал по-своему. Фред, видя, что отношения Жана и дочери господина Гоше зашли далеко, полагал, что тот грустит, осознавая всю безысходность ситуации. Но этот парижанин, потомок пруссаков, видимо, пока еще плохо себе представлял русского парня, который запросто смог стать настоящим французским грузчиком, а уж привлекательную парижанку социального полета на высоте антенн Эйфелевой башни он как-нибудь поймает. В общем, Фред искренне жалел грустившего Жана, а тот, оставшись довольным собой за последние дни, переживал за скандал, который обязательно устроит мсьё Филипп Гоше своей дочери Софи, после того, как та явилась домой только утром, и не самым ранним.

– Софи, я вот сейчас не посмотрю на твой уже не юный возраст! – негодовал мсьё Гоше, вернувшись с работы, специально пораньше для наведения в семье порядка, который одна из дочерей никак не желала соблюдать. Филипп, конечно же, успокоился, когда Мишель сообщила по телефону, что дочь дома и, хоть страшно напугана, на лице ее сияет счастье. «Чем напугана, дорогая?» – спросил Филипп. «Встречей с тобой, конечно же», – пояснила Мишель. «Ну, ничего, я уже скоро приеду. Никуда эту негодницу не выпускать, поняла?» – «Филипп, ты забываешь, сколько лет твоим дочерям». «Да, дорогая, конечно, забываю. Но все равно – не выпускать!»

И Филипп начал качать права, изо всех сил стараясь напустить на себя гримасу гнева, хотя внутренне конечно же желал, чтобы дочь его нашла свое счастье, и чтобы подушка на ее постели больше не впитывала столько тихих тайных слез по ночам.
– Софи! – продолжил отец, сидя за столом, когда его супруга по-прежнему стояла возле окна, молчала и изображала суровый вид матери, недовольной поведением дочери.
– Да ладно тебе, папа, – нежно произнесла Софи, подойдя к нему со спины и положив руки на плечи. – Хочешь, хоть сейчас меня прибей.
И вдруг:
– Дочка, я так за тебя боюсь, – неожиданно тихо, будто сам ребенок, произнес отец, и столько искренности слышалось сейчас в его голосе, что даже Мишель поразилась неожиданной с его стороны реакции.

Конфликт был исчерпан. Софи внутренне ликовала: сейчас ее отец не правильный, но такой… такой!.. самый лучший отец во всем Париже!

Но на следующий день мсьё Филипп Андрэ Мари Гоше воздвигся! Собственной персоной!.. И кто бы думал, где? Конечно, прямо перед изумленным взором базарного грузчика-продавца, стоящего за прилавком с фруктами. Жан только что притащил несколько здоровенных ящиков, поставил их на землю, отпустил временно замещавшую продавщицу и спросил подошедшего господина, чего тот желает.
Но господин молчал. Только сверлил продавца взглядом.
– Мсьё, что вы желаете? – еще раз поинтересовался Жан, понимая, что здесь что-то не так.
Филипп Гоше продолжал пристально смотреть через прилавок с рядами фруктов. Кто-то из покупателей, стоявших следом, возмутились, нельзя же так долго думать и непонятно зачем рассматривать продавца, у других тоже время дорого, а этот господин совсем никого не замечает.
– Как вы меня нашли? – спокойно спросил Жан.
– По акценту, – ответил господин, не желающий до сих пор что-либо покупать и не обращающий внимания на роптание окружающих.
– Половина Парижа говорит с акцентом, – пожал плечами Жан.
– У тебя особенный, – явно настрой мсьё Гоше был не положительным.
– Желаете фруктов или поговорить?
– Поговорить.
– Хорошо.
Жан снова подозвал соседку-продавщицу, попросив ее еще немного присмотреть за прилавком.

– Что-то последнее время всем очень нравится отрывать меня от работы, – сказал Жан, закуривая, когда они отошли чуть в сторону, – вы не находите, мсьё Гоше?
– Меня не интересуют все.
– Понимаю. Только ваша дочь.
– Мои дети и моя семья.
– Тогда вас особенно должен интересовать и я. Уже интересую, в принципе.
– Почему?
– Потому что, возможно, в скором времени я тоже стану членом вашей семьи. Вы не против?
Отец Софи побагровел от ярости.
– Наглец! – выкрикнул он, готовый с кулаками броситься на нахала из России.
– О, мсьё Гоше…
– Наглец! – еще громче повторил Филипп Гоше, сильнее наливаясь багрянцем.
Жан стоял и спокойно наблюдал, что будет происходить далее. Нельзя сказать, что уж очень спокойно, но внешне держался как мог. Но недолго. Как только Филипп Гоше еще несколько раз не совсем вежливо высказался в его адрес, Жан спросил:
– Вам что от меня, собственно, нужно, мсьё Гоше? Вы так себя ведете, потому что знаете, кто я.
– Что значит кто?
– Человек, который не безразличен вашей дочери. Она мне тоже, кстати. А значит, я не могу вам ни слова плохого сказать в ответ. И вы пользуетесь этим.
Филипп задумался.
– Ты слишком хорошо говоришь по-французски для обычного иностранца.
– Я почти два года только этим здесь и занимаюсь, что учу ваш язык, мсьё Гоше.
– А моя дочь тебе в этом помогает, так?
– Не только в этом.
– В чем еще?
– Для изучения языка рынка, улиц и радио достаточно.
– Тогда что еще тебе нужно от Софи, негодяй? Ты не думай, я не молод, но пока еще очень силен. Во всех смыслах. Не смотри, что я в костюмчике, в свое время много что прошел. Вырос черт знает в каких условиях. И таких прохвостов насквозь вижу!
– Мсьё Гоше, достаточно. Нам лучше по-хорошему разойтись по своим местам. Вам в мэрию, мне на базар. Так идёт?
– Так не идёт!
– Почему?
– Я хочу поговорить с тобой.
– Хороший у нас получается разговор. Вы на меня собак спускаете, а я, между прочим, ничего плохого вам не сделал.
– Как это не сделал?
– Что?
– Моя дочь!
– Она жаловалась на меня?
– Не строй из себя дурака, ты на него не похож! Очень даже не похож!
– Спасибо. Никогда не желал выглядеть идиотом, это правда, мсьё Гоше. Так вы пришли поговорить или угрожать мне? Если поговорить, то давайте, как нормальные люди, открыто побеседуем. Без взаимных обвинений. Или вам уже есть в чем меня обвинить?
Филипп Гоше приблизился к Жану вплотную, он был чуть ниже ростом, но пошире в плечах. Посмотрел с прищуром, спросил:
– Что тебе от нее надо?
– Правду сказать?
– Да.
– Ее.
– …
– Мне нужна она. И больше ничего.
– Зачем?
– Люблю.
– Уже?
– Уже.
– Послушай меня. Не знаю, кто ты там, хулиган, разбойник, грузчик или женский обольститель, я найду в себе силы поговорить с тобой спокойно. Но не долго.
– Дальше.
– Я не верю, что ты действительно любишь Софи. Она наивная дурочка, за что уже не раз сильно поплатилась. И я не позволю…
– Мсьё Гоше! – с небрежностью в голосе перебил Жан, переходя на повышенный, но не оскорбительный тон. – Если вы думаете, что я нашел дочь богатого человека, то ошибаетесь. В моей стране, да еще в столице, этого добра хватает, и не обязательно даже старух собирать. Да и богачи у нас посерьезнее.
– Каких старух?
– Разных. Не важно. Поэтому, если бы я хотел просто устроить свою жизнь, то…
– А ты, видимо, решил ее устроить здесь, в Париже! – попробовал перебить Филипп Гоше.
– Зачем? – не уступал в настойчивости Жан.
– А вот этого я не знаю. К сожалению.
– Скажите, мсьё Гоше, за что вы меня уже возненавидели? Только серьезно, без обид, как говорят в моей стране. Послушайте, прошу вас. Что я вам плохого сделал? Я виноват, что какие-то негодяи обманули вашу дочь? За этот год есть намек, что и я такой же? Вы смотрите на меня как на врага. Фред, мой хозяин по работе, круглыми сутками глядел в мою сторону подозрительно. Полиция в мой адрес дышит неровно, угрожает, если что не так. Но у меня ведь даже документы все в порядке, вот, можете посмотреть, если желаете.
– Уже видел. Дальше! – с суровым видом слушал Филипп Гоше.
– Я хоть однажды плохо обошелся с вашей дочерью? Напротив. Это невозможно, она мне нравится. Очень!
– Софи вчера вернулась домой утром. Поздно утром!
– Мсьё Гоше, простите, но… мы уже тоже давно не дети, если заметили.
– Особенно ты!
– Да, особенно я. Но если вы думаете, что Софи мне интересна только потому, что у нее богатый и влиятельный отец, то грош цена тогда вашему разуму, уж простите.
– А почему бы и не так? Мне денег не жаль, могу даже дать тебе круглую сумму, чтобы ты исчез!
– Давайте.
– ?..
– Я уберу в банк и сделаю доверенность на ваше имя. Если вдруг обнищаете, у вас будет запас на жизнь. Скажете мне тогда спасибо.
– Я тебе такое спасибо могу сказать уже сегодня!

Жан, закурив еще одну сигарету от нескрываемого волнения, сделал шаг назад.
– До свидания, мсьё Гоше. Мне жаль.
– Чего тебе жаль?
– Софи столько рассказывала о вас, о том, с каким упорством вы всего в жизни добивались, сколько выдержали, а при встрече я вижу совсем другого человека. Грубого и… слепого. И это с вашим-то опытом, мсьё Гоше.

Жан развернулся и ушел. Он чувствовал, как простреливает его спину суровый взгляд Филиппа Гоше. Встав опять за прилавок, он постарался позабыть о столь неприятном знакомстве. И позабыл бы, если б отец Софи снова не предстал перед ним, и опять через прилавок.
– Господи, мсьё Гоше, – выдохнул Жан, – вы мне скоро сниться будете, клянусь!
– Ты умеешь убеждать, – сухо произнес отец Софи, – боюсь, тебе сам черт может довериться, если у тебя будет немного времени.
– Ваша дочь не черт, мсьё Гоше. Ангел.
– Послушай, а может, тебе моя старшая подойдет? – съязвил Филипп Гоше. – Тоже ангел.
– Эстель хорошая девушка, просто вы ее когда-то потеряли.
Филипп Гоше подумал и спросил несколько неожиданно:
– Думаешь, навсегда?
– Думаю, что не вовремя.
– Да, согласен.

А после паузы громко заявил:
– Я смотрю, у тебя отменно получается продавать, парень!
– Да, я умею это делать. Что хотите продам. Хотите ваш прекрасный дом или огромную квартиру?
– Ну уж нет, спасибо. Смотри, дочь мою не продай! За бесценок!
– Реализую дорого.
Мсьё Гоше ничего не ответил и ушел не попрощавшись.

Следующим шагом крайне обеспокоенного отца был поход в полицию. Там он нашел офицера Шарля Мориса Перре и с видом полного превосходства потребовал, чтобы тот все вверх дном перевернул, а каждую мелочь выяснил об этом дерзком русском.
– Вы должны понимать, мсьё Перре, дело касается моей дочери! – важно заявил Филипп Гоше.
На это мсьё Перре пояснил:
– Мсьё Гоше, я уважаю ваше высокое положение, но смею напомнить, здесь префектура полиции, а не сыскное или охранное агентство.
Высокий чиновник из мэрии негодовал. Он принялся угрожать офицеру едва ли не увольнением с позором, на что тот спокойно ответил, с достоинством поднявшись:
– Простите, мсьё Гоше, но вы пока еще не префект полиции.
– Что?! А не забываетесь ли вы, мсьё Перре?! Невзирая ни на какие ваши заслуги, я с легкостью вышвырну вас из полиции! Да мне достаточно!.. – окончательно терял над собой контроль Филипп Гоше.
– Позвонить мадам Бенош?
Высокий чиновник из мэрии от неожиданности замер, глаза не моргали.
– Вы это хотели сказать, мсьё Гоше? – осторожно поинтересовался мсьё Перре.

Будто гром среди парижского неба прозвучали эти слова для Филиппа. В ушах зазвенело, стоящий перед ним полицейский едва ли не раздвоился.
– Что?.. – кое-как выдавил из себя Филипп Гоше, полностью теряясь и во времени, и в пространстве.
– Я имел в виду мадам Патрис Бенош, – увереннее добавил Шарль Перре.
– Откуда вам известно это имя? – теперь тон чиновника звучал совсем иначе.
– Не имеет значения, мсьё Гоше. Садитесь, думаю, теперь мы можем поговорить спокойно.
– Да… можем, спасибо, – Филипп Гоше опустился в скромное кресло для посетителей и окончательно растерялся. Он тер пальцами у виска, устремив взгляд куда-то вниз и вдаль, под большой шкаф с различными папками с документами.

Мадам Патрис Бенош – приятная дама во всех отношениях, дочь еще более влиятельного человека, уже из правительства всей Франции, а также супруга одного из советников президента по внешнеэкономическим связям. Мадам Бенош много лет была тайной любовницей Филиппа Гоше. Причем скрывалось это со всех сторон: и со стороны Филиппа, и тем более со стороны Патрис. Случаем узнал об этом только ее отец, пригрозил отсечь дочери голову, но он же отец, и тоже считал себя лучшим во всем Париже. Стал догадываться о неверности супруги и ее муж, но тот был человеком умным, сильно грамотным и противоположно слаб духом и полностью неуверен в себе. Патрис когда-то вышла за него замуж лишь по причине выгодности партии, и не более того. Но она была женщина яркая и привлекательная, и муж страшно боялся потерять ту, о которой все вокруг только и твердили: «Ах, это сама прелесть Патрис! Как она хороша!» Прелесть Патрис на попытку упрека со стороны супруга ответила резко и уверенно:
– Если ты, дорогой, еще раз обвинишь меня в такой низости, я подам на развод немедленно! И выйду замуж за человека более достойного, который не будет меня унижать!
– Уже есть за кого? – затрепетал супруг.
– Очередь стоит! И прямо за этой дверью! – властным жестом сопроводила столь резкое заявление мадам Бенош.
Больше упреков со стороны мужа не последовало. Для пущей надежности Патрис добавит разгромленному супругу:
– И прекрати за мной следить!
– Конечно, дорогая…

А Филипп Гоше, мужчина зверь, в некотором роде, и этого так не хватало Патрис, которая всегда мечтала иметь такого… ну, хотя бы приятеля, но только очень близкого приятеля. И вот когда-то, волей случая, она его заполучила, заодно и в качестве любовника, которого ей не хватало больше, чем приятеля. Выгоду же по социальной лестнице мадам Бенош не преследовала, ей достаточно было возможностей отца и одураченного муженька. Она просто наслаждалась жизнью. Что же касается Филиппа, тот, напротив, поимел множество преференций благодаря столь приватному знакомству с мадам Бенош. Причем он не искал этих преференций, не просил о содействии, оно само как-то выходило. Однажды мсьё Гоше нужно было всего лишь добиться аудиенции с министром, и проблем никаких не возникло. Министр посодействовал в некоторых пустяках, но для непосредственного руководства мсьё Гоше это оказалось совсем не пустяками. Еще несколько таких случаев, и мсьё Гоше резко пошел в гору, а о его невероятных возможностях и умении договориться с любым министром стали ходить легенды.

Могла ли об этом догадываться мадам Мишель Гоше, жена Филиппа? Могла, но не догадывалась. Или… но все равно не догадывалась. И вообще, лучше об этом не думать, и главное – не знать. Тогда можно остаться вполне счастливой женой, если, конечно же, супруг проявит максимум благоразумия и осторожности, и ни одна живая душа ничего не пронюхает. Лишняя живая душа. Как показало время, к таким не относился офицер национальной полиции мсьё Шарль Морис Перре.

– Откуда вы о ней узнали? – немного придя в себя, спросил Филипп, по-прежнему не отрывая пальцев от виска, сидя полубоком в кресле.
– Я полицейский с большим стажем, мсьё Гоше. Вы были слишком обеспокоены судьбой своей дочери, а я этим русским. Пришлось перекопать все вокруг.
– Хорошо копаете, стоит заметить.
– Благодарю за оценку.
– Ну что ж, окажите честь, поведайте все, что узнали.
– Многое.
Филипп поднял подозрительно взволнованный взор на офицера.
– Не беспокойтесь, мсьё Гоше, больше ничего… компрометирующего вас.
– Очень надеюсь.
– Так что, поговорим по душам, забыв о званиях и статусах, мсьё Гоше?
– Конечно, мсьё Перре, буду очень вам признателен за откровенность.
– Вот и отлично!
– Да… простите… у вас не найдется что-нибудь выпить?
Офицер ничуть не удивился такому вопросу, пару секунд поразмышлял, затем поднялся, запер изнутри дверь кабинета, достал из самого дальнего и глубокого угла шкафа начатую бутылку коньяка. Подумав еще две-три секунды, решил поставить на стол все-таки пару рюмок, а не одну.

Спустя полчаса мсьё Гоше сидел в кресле в той же позе полубоком-полулежа, только теперь он оторвал все же пальцы рук от виска и размяк. В мсьё Перре он неожиданно обнаружил родственную душу, не понимал какую, но точно родственную. Они были и противоположны, и одновременно имели много общего, и то и другое настолько переплеталось, что определить общее и противоположное становилось едва ли возможным. Шарль Перре устроился в кресле напротив, которое пододвинул специально, и последние минут десять слушал спокойный углубленный в себя монолог высокопоставленного чиновника. Офицер также пропустил пару рюмок, и теперь и ему полегчало. Последние дни на работе у Шарля выдались слишком напряженными, поэтому ему такое расслабление пришлось как нельзя кстати.

– Хм, – то и дело усмехался сам над собой Филипп Гоше, – когда я был пацаном и рос на улице, имея стопроцентный путь в ближайшем будущем за решетку, это старые кварталы Монмартра, вам известны эти края, мсьё Перре, – офицер кивнул, – я ничего не боялся, верите? – мсьё Перре кивнул еще раз. – А когда мне удалось пробить головой очень много стен, в том числе и научных, то, выйдя в высокое общество, вдруг почувствовал, что мне крайне нужна опора. Иначе я быстро утону. Это, в принципе, те же хулиганские улицы, только глубже, шире, вода в них мутнее, а здесь же повсюду страшные, и самое главное, неожиданные водовороты. Хм, вы сочтете меня кретином, мсьё Перре.
– Ничуть, мсьё Гоше. Прошу вас, продолжайте. Еще коньяк?
– Нет, чуть позже. Благодарю, мсьё Перре.
– Хорошо.
– …И вот, как ни странно, Патрис для меня оказалась лучшей опорой. Никогда не думал, что я опущусь до такого, но даже не заметил, как с головой влетел в такой водоворот, пока без оглядки несся по течению. Правильному течению, как мне всегда казалось.
– А сейчас?
– Я не знаю. Это жизнь, наша с вами жизнь, мсьё Перре. А у кого она правильная, у кого нет – кто бы дал ответ? – Филипп Гоше резко подался вперед и заговорил неожиданно громко: – А может быть, жизнь правильная как раз у нашего русского? Продавца-грузчика, а? Как вы считаете, мсьё Перре?
Офицер пожал плечами.
– Вот смешно-то станет, если он живет правильно, а не мы! Я себя имею в виду. Вы – кристально чистый человек, борец с преступностью! Не спорьте, я тоже внимательно изучил ваше досье уже после первой нашей встречи. Признаюсь, впечатлило! Давайте ваш коньяк!

Еще примерно через полчаса немного разговорился мсьё Перре, правда порядком скромнее своего изрядно захмелевшего, но не теряющего самоконтроля и концентрации внимания гостя.
– Вы зря сочли меня святым, мсьё Гоше. Откровенность за доверие, как говорится. Я тоже не чист.
– Вы?..
– Я, я. Но это было давно. Мне, как раз, никакая опора тогда была не нужна, и меня носило. Молод, привлекателен, перспективен, силен, кулаки-кувалды и смел, как лев, – Шарль сжал кулаки, которые были уже не такими кувалдами, как в молодости, но все равно внушительными. – Женщины вокруг меня толпились! Толпились, мсьё Гоше! Красивые женщины! Но чужие. На них не то чтобы опереться, о них разбиться в самый раз. А ведь Симона, супруга моя, дама очень видная и умная, состояла со мной на тот момент уже в браке. Но я этим не дорожил. Не понимал, кто рядом. Думал, если узнает – уйти не сможет. Любит без памяти. А если сможет, то я, конечно же, буду страдать! Очень буду страдать! Месяца три. Полгода! А потом женщины меня утешат, а Симона пожалеет. Сильно пожалеет. Захочет вернуться, а что я?.. Ой, что-то хороший коньяк, мсьё Гоше.
– Прошу, теперь вы продолжайте, мсьё Перре. И что, вам не нужна была опора?
– Нет! Мне нужна была та бешеная трасса. У вас своя, у нас – своя. Но тоже с водоворотами и дикими виражами. После очередного, а точнее первого и самого… можно сказать, я был приговорен. Я очутился почти на том свете. И тогда Симона раскрылась во всей своей… эх, слов правильных подобрать не могу. Потом еще один водоворот, и опять я весь в дырках, а у моей Симоны седая голова. Вся. Но она снова с того света за ноги своего мужика вытащила! Не дала ангелам забрать меня на небеса. И хорошо если ангелам, мсьё Гоше! И только потом я оценил, что за опора рядом со мной, которую я до сих пор не видел. Как я тогда испугался, мсьё Гоше, вы не поверите! Я так боялся, что она разлюбила меня, узнала о моих… о моих похождениях… нет, о моих подлостях, если не сказать еще более прямо, разлюбила и вот-вот уйдет. Мне казалось, что она, как женщина достойная, только выходит меня, поставит на ноги, а после скажет: «Все, дорогой, теперь ты здоров, и я могу спокойно исчезнуть из твоей жизни. Прощай, тебя ждет множество прекрасных женщин Парижа!» Если бы она так сделала, я бы сразу застрелился. Клянусь, мсьё Гоше, дня бы жить не стал.
– Выходит, нам обоим примерно на одном возрастном этапе понадобилась эта самая опора.
– Да, только… простите великодушно, уважаемый мсьё Гоше, я нашел ее в жене.
– Да… а я… Моя жена – женщина слишком, как бы это получше сказать… Нет-нет, она прекрасна! Я так за ней ухаживал когда-то! Так ухаживал! Никто в Париже не умел так ухаживать, как молодой Филипп Гоше!

Дальше их разговор пошел в более радужно-воспоминательно-романтическом русле. Они допили коньяк, как ни странно, практически протрезвели, Шарль угостил Филиппа целым литром свежего сока, затем чаем, после чего новоиспеченные друзья собрались расставаться.
– Я еще раз прошу меня извинить за дерзкое поведение, мсьё Перре.
– Нет проблем, мсьё Гоше. Я прекрасно понимаю ваше состояние. Дочка ведь.
– Доч-ка, за-ра-за такая! Все нервы отцу измотала! А, если бы только она. У меня их трое! А каков последыш, я вам скажу! Если бы не Софи, получал бы у меня ремня от утра и прямо до следующего утра! Но хорош сорванец растет! Благородный шалопай!
– Это счастье, мсьё Гоше.
– Да, вы абсолютно правы, мсьё Перре! Это такое счастье!
– …
– Но как думаете, не бандит ли этот русский грузчик? – вдруг вернулся к начальной теме Филипп.
– Французский. Он сам себя так называет.
– Тогда уж парижский.
– Ну, может, и так. Нет, мсьё Гоше, он не бандит. Мошенник.
– Ох, успокоили, господин офицер! Ох и успокоили!
– Не думаю, что вы бы не раскусили мою неискренность, мсьё Гоше.
– Вашу?.. Кто знает? Опасный мошенник?
– Полагаю, не очень. У себя на родине он увел немало денег, поэтому здесь и отсиживается.
– А грузить зачем, если деньги есть?
– А куда энергию деть, когда кровь кипит? Себя в молодости уже забыли, мсьё Гоше? Сами ведь только что поведали.
– А вот это идея! Это отличная мысль, мсьё Перре! Я буду ходатайствовать о переводе вас туда! Туда, на самый верх! Знаете, скажу вам по секрету, пока не совсем трезв, мсьё Перре. Там столько идиотов, вам в самом страшном сне не снилось!
– Надеюсь выйти в отставку раньше, чем наступят последствия деятельности этих идиотов, мсьё Гоше.
– Не пойдете?
– Не пойду.
– Устали?
– Симона ждет.
– Что?.. Чего ждет?
– Чтобы мы с ней успели пожить. Спокойно. Чтобы она не боялась каждый день, что вместо меня в дверь позвонят другие офицеры и скажут, что ее муж герой. Был.
Филипп Гоше едва заметно несколько раз кивнул головой, стоя в дверях, глядя куда-то вниз в сторону.
– Понимаю, мсьё Перре. Очень хорошо вас понимаю. Ну, салют!
– Салют, мсьё Гоше! Можете на меня рассчитывать!
– Я буду на вас надеяться. Буду стараться верить вам, что этот русский не опасный мошенник.
– Постараюсь не подвести, мсьё Гоше.
– Филипп.
– Что?.. А, да. Шарль.

Они крепко пожали руки и расстались.

. . .

© Алексей Павлов

Добавить комментарий

шесть + 16 =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.