Французский грузчик (Часть 3)

Рассказ Алексея Павлова

Любовно-романтическая история.

Продолжение

(Написано в 2017 году)

Форматы PDF, EPUB

ИД «Лит-Издат»
Москва 2021
ISBN 978-5-9907646-6-8

Французский грузчик

Часть 3

– О, это снова вы?
Девушка немного смутилась.
– Вы меня не узнали? Я продаю вам один раз… как его, ананас.
– Продавал, – поправила приятная молодая мадам грамматическую конструкцию иностранца.
– Да, правильно, продавал.
– И не один. Раз.
– А вот здесь вы не правы. Только один.
– Я много раз покупала у вас фрукты, просто вы меня не запомнили. Сегодня не работаете?
– Сегодня я позже пришел. Сейчас буду работать.
– Продавать?
– Нет, только грузить. У нас два грузчика болеют, соседи просили помочь.
– А кто же будет так улыбаться покупателям?
– Они же, соседи. Дали своего продавца. Ее, как это, продавщицу.
– Она тоже иностранка?
– Почему иностранка?
– Не знаю.
Между молодыми людьми возникла короткая пауза, и Жан ничего оригинальнее не смог придумать, чем просто спросить, как зовут хорошенькую парижанку.
– Софи?. А вы?
– Жан.
– Французское имя.
– По-русски Женя.
– Же-ня… – с приятным акцентом повторила Софи.
– Евгений.
– О, это очень сложно.
– И не нужно. Официальное. Называйте просто Женя, если хотите. Или Жан.
– Не хочу. Жан – не ваше имя. А по-простому вас называть нехорошо. Мы с вами не близкие друзья, чтобы так обращаться.
– Давайте станем.
– Что? – повернула чуть вбок голову Софи, бросив укоризненный взгляд.
– Ничего. Я хотел сказать, давайте познакомимся.
– Уже познакомились.
– Поближе.
Подумав, Софи ответила:
– Мне пора. До свидания.

– Вот черт! – с досадой зачесал головной чердак Жан, пожалев, что так по-свойски принялся навязывать более близкое знакомство. Эта молодая француженка, с первого взгляда ничем не примечательная, такое относительно себя вряд ли позволит. То ли дело Эме – как выйдет по теплой погоде в короткой юбочке, джинсах или из тонкой ткани брючках – у всех мужиков шея сразу превращается в подшипник, а зрачки до затылка дотягивают. Но Софи – совсем другое. Она стройненькая, но не демонстрирует это столь нарочито, не обладает густой гривой, как Эме… Тут Жан засмеялся сам над собой по поводу, что сравнивает двух молодых женщин по гриве, как… понятно, в общем, как он их сравнивает. Светлые волосы Софи скромны от природы, но стильная прическа вкупе с парой изящных, едва заметных заколок смотрелась более чем, если присмотреться. Она не так броско одевалась, потому легко сливалась с толпой, тогда как Эме сияла в любой толпе и с любого расстояния. Поверхностно сияла, Арсен бы сразу заметил и до утра уже б не уснул, если не с ней. Значит, сон Арсена покинул бы надолго. И радикально отличались их взгляды – Софи и Эме. Кокетка – вторая, и спокойная, немного задумчивая, хорошо все вокруг оценивающая Софи.

– А что это я их взялся сравнивать? – заговорил сам с собой Жан. – От одной еще отвязаться как-то надо, а другую захочешь не привяжешь. Иного полета эта мадам. Или, может, мадмуазель? Нет, скорее мадам. Ей явно под тридцать. Какая мадмуазель в предпенсионном возрасте, если Эме, похоже, с детского сада уже мадам? Да, интересная женщина.

Ближе к вечеру, когда рынок закрывался, явился полицейский. Вид у него – арестует прямо здесь и навсегда. Жан напрягся. Чуть сбоку показалась спешно приближающая фигура Фреда, когда господин полицейский был уже возле торгового прилавка. С предельно сердитым видом офицер протянул Жану руку, тот в ответ сразу обе – для наручников. Мсьё Перре юмор оценил и вместо ужасных последних неожиданно спросил:
– Вот скажи мне, головоломка ты русская, гм… – он недоверчиво посмотрел назад, покряхтел, повернулся в другую сторону, поздоровался с подошедшим мсьё Фредом Фюрштенбергом и снова обратился к Жану. Тот, в свою очередь, обнаружил милейшего вида женщину средних лет, которая явно была женой господина сердитого полицейского. Иначе почему тот так сердит в ее присутствии?
– Скажи мне, парень, – продолжил дознание полицейский, – зло на земле от женщин или только от жен?
Жан смог понять лишь частично.
– От места неправильной службы, мой друг! – вмешался Фред. Симона, супруга мсьё Перре, ему приветливо подмигнула. Фред улыбнулся, и обстановка разрядилась. Заодно и отпустило внутри у Жана. Никогда не знаешь, что ждать от этих копов, или, как говорят во Франции, фликов, что не без курьеза расшифровывается как легальная федерация идиотов в шлемах. Особенно от такого, совершенно уже не комичного профессионала своего дела, у которого благо сегодня выходной, потому он успел и за фруктами прийти, и с женой душевно побраниться.

Парижская жизнь Жана продолжалась и текла своим чередом. За все то время, что здесь провел, он смог поближе познакомиться с городом, по которому уже намотал не одну сотню километров пешком, гуляя то по одним известным местам, то по другим. Надо признать, что представление о французской столице у Жана в корне изменилось. Чем раньше восхищался, оказалось всего лишь вымыслом романтиков. Знаменитые районы и кварталы, о которых Жан столько в свое время читал и готов был сделать все невозможное, чтобы жить там, после знакомства с ними больше его не привлекали. Не все, конечно, кварталы, но многие разочаровали. А иные места, о которых слышал мимоходом, восхитили настолько, что теперь готов был сделать еще больше невозможного, чтобы когда-нибудь там поселиться. Понятно, что все это мечты, но вдруг, как говорится, клад найдется или… иной какой клад, в виде богатой невесты, к примеру. Хотя вряд ли, быстрее мешок с золотом с неба упадет, чем Жан женится на ком-нибудь ради денег. Губу он так не раскатывал, и крылья у него не росли. Только умение работать, причем последнее время все больше руками. Правда, и языком неплохо получалось. По мере освоения французского, оставаясь ярко выраженным иностранцем, Жан все чаще и чаще привлекал к себе постоянных покупателей, которые умышленно к нему шли за товарами. Фред на сей счет уже строил свои далеко идущие планы, о которых, естественно, никому еще не поведал. Будучи прирожденным торговцем, он понимал, насколько ценен человек, который умеет продавать. Не важно что и почем, главное, умеет.

Итак, парижская жизнь молодого человека по имени Жан, если на французский манер, продолжала течь в своем русле. Утром он, как всегда, выходил в бодром настроении, шел на работу, по пути непременно заглядывал в крохотную забегаловку, где продавались кофе и пресса, перекидывался парой фраз с приветливым хозяином, чье плохо проговариваемое имя до сих пор не застряло в голове, да и не старался, выпивал ароматного бодрящего напитка, после появлялся на рабочем месте. Все чаще Жан стоял за прилавком, весь день общаясь с покупателями и, как наивное дитя, радуясь очередной продаже. Ведь это он, иностранец, еще вчера знавший только «бонжур» и «мерси», теперь продавал фрукты и овощи не кому-то там, а парижанам, общаясь с ними чуть ли не на равных, во всяком случае, на одном языке. И с каждым днем, неделей, месяцем они все лучше и лучше его понимали, все чаще узнавали, хвалили за успехи и рады были его видеть.

Вечером, если оставались время и силы, Жан до полного их исчезновения гулял по Парижу, продолжая изучать достопримечательности, заодно избегая очередной встречи с Эме, которая не переставала атаковать молодого человека. Но в разуме Жана уже поселилась Софи. И пусть она сама об этом пока и не догадывалась, пусть, или скорее всего, там ничего не получится, все равно поселилась, и точка.

Возвращался в свое жилище Жан поздно. С недавних пор широкая мадам в окне напротив вновь явила себя миру, по-прежнему уперев руки в складки, ну и бог бы с ней – задвигаем занавеску и под приятную французскую радиоволну проваливаемся в сон.

И так каждый день. Почти каждый, исключая выходной на рынке. Тогда Жан с утра до ночи гулял по Парижу, еще сильнее думая о Софи, которая никак не появлялась. Неужели ей больше не нужны фрукты? Или, может, она в другой район переехала? Да и вообще, что он в ней нашел? Самая обычная молодая особа, ничего из себя особо не представлявшая. С первого взгляда, во всяком случае. Не то что Эме! Та как вильнет едва заметно бедрами точеных ножек, мужики сразу шеи ломают. И умела ведь себя подать, зараза!

«Да, Эме – яркая девушка!» – думал Жан, и сразу же от такой ослепляющей яркости ему не хотелось спешить домой. Пусть пока одна где-нибудь еще посияет.

Дождался наконец! Появилась все же Софи на рынке! Наверное, за всю свою торговую практику Жан не рекламировал так искусно товар, как в этот раз самого себя. Он на такие ухищрения шел, лишь бы еще на минутку задержать долгожданную мадам, которых сам от себя не ожидал. И та не спешила уходить. Конечно же, это не Эме, далеко не Эме. Такая не побежит и на шею сама не бросится, чем особенно привлекательна. Но и не робот же Софи, в конце концов. Интересно ей, что это за чудо природы такое, которое прибыло из неблизкой огромной страны, при этом изначально ни в зуб ногой по-французски, и стало работать грузчиком на рынке, а затем все больше продавцом овощей и фруктов. Софи где-то читала, что русская душа – потемки, и эта душа располагалась сейчас прямо перед ней, через прилавок, продолжая взвешивать фрукты и что-то тараторить.
– Вы стали намного лучше говорить, – сделала комплимент Софи.
– Благодарю вас, мадам! Я стараюсь. Вообще, я человек талантливый, у меня все получится.
Девушка, приняв фрукты, с любопытством взглянула на странного продавца, тот спросил:
– А вы не могли бы мне помочь?
– Помочь? В чем?
– Пообщаться. Просто пообщаться. Немного.
– Пообщаться?
– Да.
– Это такая помощь?
– Видите ли, со мной никто не общается, негодники такие.
– Как вы сказали? – Софи заулыбалась, потому что у Жана вышел такой оборот, что любой француз со смеху бы сразу покатился, просто эта девушка по характеру закрытый человек.
– Негодники? Ну, это когда совести нет. Я хочу пообщаться, недолго, а они все говорят, у них нет времени. Для меня у них нет времени! Как вы считаете, мадам, это справедливо? Я ведь не домой к ним навязываюсь и не до утра прошу гулять, а так, чуть-чуть пройти.
– Совершенно несправедливо, – согласилась покупательница, несколько потерявшись в пространстве, отчасти увлеченная столь оригинальным продавцом.
– Вся надежда теперь только на вас.
– На меня? – увлечение стало быстро пропадать.
Теперь ей уж точно ясно, что молодой иностранец откровенно навязывается на свидание. Софи задумалась.
А что она теряет? Почему бы и нет? Да, она девушка знатная, ее отец занимает далеко не последний пост в мэрии Парижа, ну и что? Воспитывалась она всегда в строгости, равно как ее старшая долговязая сестра Эстель и младший брат Этьен. В их семье все было правильно поставлено: мораль, порядочность, никакой кичливости высоким положением отца, и уж тем более показушного превосходства над людьми простыми.

Отец Софи, Филипп Гоше, а если полностью, то мсьё Филипп Андрэ Мари Гоше, как и многие ему подобные, тоже выходец из бедных кварталов. Рос, можно сказать, на улице, в историческом восемнадцатом округе Парижа в окрестностях холма Монмартр. В юности пару раз едва не угодил за решетку, и только страх за престарелых больных родителей заставил его когда-то взяться за ум и начать учиться. И взялся Филипп за дело рьяно. Он много учился, одновременно много и тяжело работая, дабы содержать себя и помогать родителям. И все смог. Получил неплохое образование, встал на ноги – и не остановился. Второе образование мсьё Гоше уже приобрел не где-нибудь, а в одном из тринадцати парижских университетов Сорбонны. Закончил с отличием и массой грамот и наград. Вот так Филипп Гоше, вчерашняя уличная шпана, которой все пророчили прямую дорогу за решетку, ближе к сорока годам стал уважаемым человеком с серьезными перспективами. Он быстро шел по карьерной лестнице, вовремя меняя направления деятельности и трудоустройство, и недавно сумел занять в мэрии значимую должность, на работу теперь ездил в городской дворец Отель-де-Виль, расположенный в четвертом округе на правом берегу Сены. Но Филипп Гоше никогда не бравировал своими достижениями, в жизни оставаясь человеком пусть не совсем уж и скромным, но сдержанным. И детей он воспитывал в том же духе, в чем ему всегда оставалась надежной помощницей супруга Мишель. Поженились они уже давно, еще в эпоху первой учебы Филиппа, и с тех пор не расставались, правда, с завидным постоянством друг на друга сердились и даже по нескольку дней могли не разговаривать. Со стороны это выглядело как ссора, а в реальности Мишель, будучи женщиной все больше молчаливой, попросту ждала, когда бушующий вулкан всесильного мужа остынет и к нему можно будет приблизиться.

Старшая сестра Софи, Эстель, ростом чуть выше дозволенного и с худобой, которую едва ли можно не заметить, пошла по стопам отца и тоже много училась. Даже слишком много, как сам отец и замечал. «Любая учеба должна применяться в практике, моя дорогая! – говорил он старшей дочери. – А ты только учишься и учишься. Так и жизнь пройдет за учебниками, и ты ей не насладишься». Но Эстель жила университетом, учебниками и лекциями. И, надо признать, от этого стала совсем не интересной. Однажды в ее жизни случился роман, едва не приведший старшую сестру Софи под венец, но претендент в мужья не выдержал чрезмерного давления ученостями со стороны невесты и сбежал. Все только с грустью улыбнулись ему вслед. Разве ж это роман, повторяли домочадцы. Вот у Софи не так давно был роман, так то роман! Как полагается, со страстями, драмами и чуть ли не трагедиями. Он так все с ног на голову в семействе господ Гоше поставил, роман этот, что после его несчастливого завершения до сих пор никто в себя прийти не мог.

Младший брат Софи, Этьен – откровенный сорванец. Весь в отца, можно больше ничего и не добавлять, разве что заметить, что влетало ему ото всех сразу: матери, отца, обеих старших сестер – мало никому бы не показалось. Но на то он и сорванец. Огребёт по самое некуда и в окно. После через кусты домой пробирается, понимая, что теперь получит еще больше. Если же семья оставалась в просторной парижской квартире, дело с побегами у Этьена обстояло куда хуже – этаж уж больно высокий. Вот бы натянуть длинный канат между балконом и Эйфелевой башней, не раз мечтал маленький разбойник Этьен и однажды рискнул озвучить свою идею за ужином, тут же получив приличную затрещину от матери. Мишель боялась, что этот неуёмный глазастик с очаровательной мордахой вечно ни в чем не виновного, всерьез вздумает привязать конец какой-нибудь длинной веревки к перилам балкона. Потому, на всякий случай, милая мадам Мишель от души добавила Этьену еще одну затрещину. Сестры тихо подхихикнули, но им брат отомстит после ужина, когда строгая маман закроется у себя в комнате. На сегодня он уже приготовил сестренкам сюрприз ближе к ночи – ух, похихикают они ему!

Еще трижды Софи появлялась на рынке, где что-то покупала, и только на четвертый согласилась вечером недолго прогуляться. Жан от волнения не помнил, как долетел до своих апартаментов, помылся и переоделся со скоростью звука, с той же скоростью опрокинув все что можно, в оговоренное время стоял в назначенном месте, томимый ожиданием.

Свидание состоялось. Хорошо они провели этот вечер. Много говорили, смеялись, шутили, обсуждали серьезные темы, но Софи держалась так, будто нет ни единой надежды на то, что может быть что-то еще, пусть даже в далеком будущем. Занятный этот русский, или все-таки французский, грузчик, очень занятный. Но Софи – девушка серьезная и заводить роман с ним ни за что не станет. Не по причине, что он грузчик, а потому что в нем самом серьезностью и не веяло. Ну какой нормальный человек, когда возраст уже под тридцать, вот так вот возьмет, оставит все, что у него есть там, на родине, и приедет бог весть куда, чтобы записаться в грузчики? Разве можно на что-то серьезное в жизни надеяться с таким человеком? Того и гляди какой очередной фокус решит выкинуть, на которые, по всей видимости, очень даже мастак.
– Спасибо за вечер, – произнесла Софи, когда их встреча подходила к концу и Жан провожал девушку до дома. – Ты не будешь против, если я буду обращаться к тебе не Жан, а Же-ня?.. Интересно звучит на вашем языке. Я не знаю, конечно, но Жан – тебе не идет.
– Конечно не против! Наоборот! – обрадовался Жан, больше довольный тем, что Софи планирует к нему еще как-то обращаться, значит…
– Ты столько слов путаешь, так занятно. Нет-нет, не беспокойся, у тебя все хорошо получается, Же-ня. Теперь тебя можно понимать.
– А других? Иностранцев.
– Я с ними не общаюсь. Вот, мы пришли.
– Это?.. – Жан задрал голову вверх. – Ты здесь живешь?
– Да, – спокойно ответила Софи.
Через несколько секунд Жан спросил еще:
– А твоя фамилия, случайно, не Ширак? Вы не родственники?
– Нет, – засмеялась Софи, – мой папа с господином президентом только один раз в жизни встречался. Моя фамилия Гоше.
– Хм, надо же. Ну, спокойно ночи, мадам Гоше. Спасибо за вечер.
– И тебе спасибо, Женя.
– Вот, уже лучше получается.
Софи улыбнулась и ушла.

Жан, он же Женя, даже не думал теперь идти спать. Он до самого утра будет гулять по Парижу, наблюдая то там, то тут поливальные машины для очистки дорог. А когда утром забежал, переоделся и вскоре оказался на рабочем месте, его красные глаза слипались, самого едва не качало. Фред, заметив такую картину, спросил:
– Вчера много пил?
– Я очень редко пью, Фред, – ответил Жан и как мог приступил к работе.

А вечером этого дня в семействе господ Гоше в парижской квартире творилось обычное представление с криками, возгласами, угрозами и скандалами. О, конечно же, для благородных семейств картина несвойственная, но не в этом случае. Здесь бы всегда царили мир и покой, счастье и уют, порядок, соблюдаемый всеми и строго поддерживаемый мадам Мишель Гоше – раньше оно так и было, в принципе, пока Филипп и Мишель уже в зрелом возрасте не решились все же обзавестись третьим ребенком. И силы еще позволяли его вырастить, а средства тем более. Не жилось ведь спокойно мсьё и мадам Гоше, у которых к тому моменту повзрослели обе дочери, Эстель и Софи. Счастье, а не девочки! Старшая, которая Эстель, ударилась с малых лет в учебу, мечтая выучиться, как папа. Вторая, Софи, в чем-то походила на старшую, такая же принципиально настойчивая во всем, но добрее и мягче. Причем в настойчивости она не уступала Эстель, а в некоторых моментах даже превосходила, но мягкие черты, вкупе с цепкими взглядами на жизнь, все же делали ее более привлекательной.

И вот, примерно десять-одиннадцать лет назад появился на свет светловолосый глазастик Этьен. Стало понятно сразу, что спокойная жизнь в семействе господ Гоше закончилась навсегда. Еще будучи полугодовалым, он умудрялся обязательно что-то натворить: опрокинуть, разбомбить, разорвать, оторвать хвост или ухо мягкой игрушке. И творил свои проказы Этьен всегда по-тихому. Только по упрямому детскому кряхтению Мишель понимала, что в манежике или даже за ее спиной вновь происходит детское правонарушение. А когда Этьену исполнился годик, он быстро встал на ноги и побежал – откручивать те же хвосты и уши игрушкам, а если не получалось, старался их откусить. И опять молча. И лишь когда и тут не получалось, начинал орать так, что, возможно, слышал весь Париж. С этих пор Этьен принялся горлопанить по любому поводу, как что-то не по-его, а вытворять проказы продолжил тихо, постоянно озираясь по сторонам, будто нашкодивший глазастик-котенок. Старшая сестра, Эстель, поначалу его так и называла ласково «котенок», но затем уже «тигренок», а вскоре «бесенок», порой прибавляя что-то не самое хорошее в адрес вновь нашкодившего младшего брата. И тут вступалась Софи. Когда Эстель называла братика «котенок», Софи его прозвала ласково «глазастик», когда та – «тигренок», Софи – милый ушастик. Но как только Эстель впервые добавила что-то грубоватое к «бесенок», средняя сестра сама как тигрица вздыбилась, схватила Этьена, уверенно заявив: «Не смей его так называть!» Эстель обиделась, в глубине души начала ревновать и с тех пор стала недолюбливать Этьена. Конечно, такая «недолюбовь» не более чем малые издержки в кругу большой прекрасной семьи, но и нерв они все равно подматывали. А с годами данная ситуация стала прогрессировать.

В Эстель шкодник Этьен видел лишь угрозу своим проказам и грядущие последствия, в Софи – любовь, ласку и защиту. Надо признать, что от проказ Этьена Софи страдала не меньше сестры, а часто и больше, но она настолько привязалась к нему, видя в братике будущего защитника, что прощала сорванцу все выходки, защищая его от всё больше ревнующей Эстель. И чем ближе становились Софи и Этьен по мере его взросления, тем сильнее их ревновала Эстель, отстранившись от сестры и откровенно невзлюбив брата. Без глупостей, разумеется. Когда Этьен сильно болел, старшая сестра не отходила от него, переживая не меньше всех остальных. Но как только тот пошел на поправку, уже следующим утром Эстель не смогла найти что-то из предметов туалета, когда до выхода из дома ей оставались считанные минуты. Старшая сестра, разгневанная до неприличной красноты лица, ворвалась в комнату брата с криком:
– Если ты сейчас же не отдашь, я тебя прибью! Ты понял меня?!
Этьен испугался, но не сдался, равно как и не признался. Едва его не поколотила Эстель. Благо в комнату успела прибежать Софи.
– Не кричи на него! – вступилась она за брата.
Эстель, еще больше разозлившись, пару раз фыркнула, так и не подобрав нужных слов от охватившего возмущения, и выскочила из комнаты.
– Мне отдашь? – спокойно спросила Софи напуганного брата, который сидел посреди своей кровати, натянув кулачками одеяло до глаз, будто оборонительную амбразуру.
– Не-а… – покачал головой глазастик.
– А если я тебя очень попрошу? – присела рядом Софи. – Не для Эстель, а для меня, пожалуйста, отдай.
Этьен размышлял, напряженно прислушиваясь к криками возмущения старшей сестры, которые доносились из ее комнаты, пока она в дикой спешке старалась найти замену пропавшим предметам туалета.
– Ну, пожалуйста, отдай, – просила Софи, и ее милое, но в то же время настойчивое выражение лица не могло не повлиять на юного рыцаря, пусть даже такого шкодника. – Отдашь?
– Тебе отдам. Вон там, под горшком.
– Под горшком? – не поняла Софи.
– Да. А что она мне его каждый раз на ночь ставит, я уже взрослый, – с обидой доложил взрослый маленький брат, – мама не ставит, а она специально приносит, когда я уже сплю.
– Хм, хулиган ты мой, – улыбалась Софи, обнимая брата.
Когда Софи пошла отдать пропажу Эстель, она умолчала, где это было обнаружено. Но там не хватало любимой заколки для волос, и старшая сестра вновь появилась с воинственным видом в комнате Этьена.
– Заколку сюда быстро, пока в лоб не получил!
Этьен снова натянул одеяло, теперь почти до самого лба, и оттуда заявил:
– Сама ищи.
– Я тебе сейчас так поищу!..
Но в этот момент между ними уже была Софи.
– Чего ты вечно его защищаешь? – возмутилась Эстель. – Он же гад!
– Он не гад.
– Я не гад! – Этьен из-под одеяла.
– Молчи, пока ночным горшком по голове не словил! – в конец рассерженная Эстель.
– Вот там и ищи свою заколку, – теперь Этьен ушел в глубокое одеяльное подполье.
– Что?.. – сразу не поняла Эстель, посматривая то на постельные баррикады брата, то на едва сдерживающееся от предательской улыбки лицо сестры. – Я не поняла, моя любимая заколка… где искать?
– В горшке! – раздалось глухо из-под одеяла, по которому в следующий момент посыпался град ударов женских кулачков ярости и хлестаний, сопровождаемых криками негодования.
– Прекрати его бить! – вцепилась в старшую сестру средняя, оттаскивая ее от брата, из последних сил державшего оборону.

– С ума здесь все посходили?
Мгновенно все затихло. Эстель, пребывая в ярости, все же остановилась, Софи отошла в сторону, извинилась, из-под постельного укрытия появилось сначала ухо главного шкодника, затем правый глаз, после левый. Все созерцали неожиданно вошедшую строгую маман.
– А ну разошлись все быстро!
– Мам, он сложил мои заколки в горшок, ты представляешь? – Эстель.
– И что? – Софи. – Сразу его колотить?
– А что она мне эти дурацкие горшки каждый раз ставит? – Этьен. – Пусть себе их ставит.

Мадам Гоше вынесла свой вердикт, задав каждому из участников потасовки вопросы, ответы на которые никто дать не смог:
– Зачем? Зачем ты их туда сложил, негодяй?
Этьен виновато опустил глаза, осторожно наблюдая внутреннее ликование Эстель, полагающей, что мать на ее стороне.
– Зачем? – теперь Мишель строго посмотрела на старшую дочь. – Зачем ты ставишь ему горшки? Молчишь? Тогда не удивляйся.
Опустила глаза и Эстель. Ей было вдвойне или даже втройне стыдно, ведь ее возраст – извините, уже не юный.
– Зачем? Ты зачем вмешиваешься? – спросила мать Софи.
– Я хотела…
– Он натворил – пусть получает. Что, хочешь сказать, что не надо на него кричать и колотить? А я говорю надо, – Этьен при этих словах матери снова начал подтягивать одеяло к физиономии, – и не только ему надо. И ей.
– Ей? Не понимаю, мам, – сказала Софи, старшая сестра взглядом также выразила недоумение.
– Как же ты не понимаешь? Она ставит ему горшки, он обижается, шкодит, та на него нападает, рано или поздно она этим же горшком от него и схлопочет. А до этого хороших тумаков нахватает этот негодяй. Всем всё по справедливости. А ты вмешиваешься. Тебе, значит, тоже полагается всыпать. Всё, разошлись все!

Инцидент был исчерпан. Но это в тот далекий день несколько лет назад. И только данный инцидент. Остальные даже не собирались прекращаться. Эстель любила брата ровно до тех пор, пока вновь коса не находила на… скалу. И тогда снова вздымались нравы, негодования и крики, время от времени переходящие в тумаки и хлестанья. И опять заступалась Софи, которой тоже доставалось.

А потом Этьен заболел. Сильно. Тяжелейшим двухсторонним воспалением легких с осложнением. Все дежурили возле его койки в больнице. Все как один, от Софи до папы Филиппа. Эстель, наматывая круги по длинным больничным коридорам, от переживаний чуть с ума не сошла. Она плакала, боясь за братика, молилась за него и говорила, что тот может хоть в туалет выбросить любые ее любимые вещи, только бы поправился. Она плакала от радости, когда тот поправился. Смеялась от счастья, когда Этьен вернулся домой. И… на первый раз, вновь что-то обнаружив, стерпела, даже выдавив из себя улыбку. Стерпела во второй раз. В третий уже не промолчала, но на десятый вновь ринулась в бой.

И снова крики, возгласы и миротворческие силы в виде Софи. Бои не утихали, если строгой маман не было дома. Еще более строгого папу наблюдать в семейном кругу можно было только в часы, когда весь круг, кроме Мишель, уже смотрел десятые сны.

Семья Гоше – по-настоящему счастливая семья.
Старшая сестра Эстель делала большие успехи в науке, чем радовала родителей, но одновременно немного расстраивала отца, который часто говорил:
– Дочка, теории практика нужна. А практика в жизни. Но ты замкнулась в науках. Почему? Не понимаешь, дочь? Ты уже взрослая, Эстель, и у тебя в жизни не все так, как тебе хотелось бы. Как нам бы всем хотелось. Науки тебе в этом не помогут, милая. Ты подумай об этом на досуге. Я очень много учился, моя дорогая, но только для того, чтобы в жизни заполучить все, что я хочу. Не прячься от жизни. Не бойся ее. У тебя есть мы: мама, сестра, брат, я, наконец. Любую неудачу, слышишь, любую, мы поможем тебе перенести и найти то, что нужно каждому человеку. Того или ту, кто как воздух необходим любому из нас. Тебе не надо уходить в себя, дочка, чего-то бояться. Не забывай, за твоей спиной стою я, самый лучший папа во всем Париже!
– Па-па… – обнимала его Эстель, но в жизни что-то менять у нее пока не получалось.

Второй дочери Филипп говорил:
– Софи, дорогая моя, не становись такой суровой, такой замкнутой. Не надо, не хмурься. Он подлый человек и за свою подлость еще поплатится. Хорошо, что ты всё узнала рано. Хуже, если бы это случилось годами позднее. Куда больнее б вышло.
– Не рано, пап, – тихо призналась Софи.
– Вот как? – сухо спросил отец.
Софи опустила голову, готовая понести любое наказание.
– А ты случайно не?..
– Отец, что ты подумал? – очнулась Софи.
– То, что ты сказала, моя дорогая! – строг был Филипп.
– Ты не так меня понял, папа!
– А ты научись правильно недоговаривать, дочка! – еще добавил резкости отец.
– Хорошо. Прости меня. Я не это…
– Ну все-все, – сразу же смягчился глава семейства, приобняв дочь, гладя ее по голове, чувствуя, как та хлюпает носом. – О-о, это еще что?
– Я так его полюбила, пап, – уткнувшись в грудь самого лучшего отца во всем Париже, пробормотала Софи. – Никогда не могла подумать!.. Никогда!..
Филипп на мгновение отстранил от себя дочь, посмотрел ей в глаза, спросил:
– Он оскорбил тебя? Только не лги мне.
– Нет, – покачала головой Софи, – не лгу, папа.
– Ой ли?..
– Правда, отец. Не успел.
– Не успел?
– Да, но хотел. Очень хотел меня унизить. Там, на отдыхе, при всех, – видя, как лицо отца начинает багроветь, Софи побыстрее добавила: – Не успел, папа, не беспокойся, пожалуйста. Только не надо никого наказывать. Его уже наказали.
– Кто?
– Ребята. Из нашей группы. После таких слов в мой адрес один из парней так его отделал. Он давно за мной ухаживает.
– А что ты? Он, похоже, благородный молодой человек.
– А что я?.. Не знаю. Он очень хороший, правда.
– Верю.
– Но не мой. Не мой он рыцарь.
– Че-го?! Рыцарь не твой?! А не сошла ли ты с ума, дочь моя? Этот парень с храбрым сердцем с кулаками за твою честь вступился. Я видел того негодяя – не из слабаков, не каждый на такого рискнет. И после этого ты говоришь, что твой защитник не рыцарь?
– Я говорю, пап, что он не мой рыцарь.
– Эх, дети-дети! Глупые вы дети! Какие же тогда рыцари в ваш век в цене, если не с кулаками и благородным сердцем? С деньгами? С франками, долларами или той новой валютой, которую скоро наши умозаправители введут?
Софи оставалась расстроенная, не зная, что и ответить на справедливые замечания отца. И тот снова пожалел ее:
– Успокойся, моя милая. Я понимаю, твоему женскому сердцу сейчас очень нехорошо. Но поверь, это пройдет. Обязательно пройдет, и ты станешь смеяться над тем, над чем сейчас каждую ночь рыдаешь в подушку. Что смотришь, думаешь, твой отец плохо знает жизнь?
– Я никому не верю, пап. Им, я хотела сказать.
– Поверишь.
– Когда? Кому?
– В свое время. Тому, кто достоин будет. А боль пройдет.
– Когда, пап? Мне кажется, что она никогда не пройдет.
– Тоже в свое время, Софи. Иди, встречай, мама пришла.

Филипп посмотрел ей вслед и догадался, что все-таки она кое-что ему не договорила. Софи, на секунду задержавшись в дверях, не оборачиваясь, поняла обо всех догадках отца.

Но вот третьему своему оборванцу Филипп вообще ничего не говорил. Когда хмурил брови, и причины тому были очень весомые, глазастик мигом испарялся из поля зрения отца. Когда хотел уже браться за ремень, то нерешаемой проблемой становилось достать этого сорванца из-под дивана. И не потому что достать не мог, а потому как яростно начинала защищать мелкого хулигана любимая дочь Софи. Эстель была для Филиппа дочерью не менее любимой, но в таких случаях она готова была помогать отцу тащить за ноги шпаненка. А Софи без лишнего шума и эмоций смотрела в глаза отца и просила:
– Пап, не надо, пожалуйста.
Отец тяжело вздыхал, поднимался с колен, заправляя ремень обратно в брюки, затем вновь заглядывал под диван, откуда горела пара напуганных глазёнок-угольков, и грозил:
– Ну, попадешься ты мне, негодяй, когда твоей защитницы рядом не будет, тогда держись!
А когда выходил из комнаты, с теплотой сказал Софи:
– Дорогая, в свое время ты будешь слишком доброй мамой и вырастишь самых отвязанных хулиганов.
– Если эти хулиганы будут такими, как ты в детстве, папочка, я стану еще больше гордиться, что я твоя дочь.
– А не достать ли мне снова ремень, хитрая ты моя? И не позабыть ли, что ты уже взрослая, а? – но затем тепло и серьезно добавил негромким тоном: – Ты будешь прекрасной матерью, Софи, только не переборщи с добротой. Возьми пример со своей мамы, она и добрая, и строгая. Она самая лучшая мама во всем Париже!
– Папочка мой!..

В тот день Этьену прямых наказаний от отца удалось избежать и он отделался лишь угрозами ремня. Но не удалось в день другой, как раз сегодняшний, в который и началось наше подробное повествование о семействе Филиппа и Мишель Гоше. Тут Этьену влетело на все сто. И не окажись вовремя рядом извечная его спасительница Софи, ближайшую неделю он бы слушал уроки в школе только стоя.

Весенний Париж так же неповторим, как и зимний, летний или осенний. Хотя нет, осенний все же неповторим по-своему. Но это дело вкуса, разумеется. Тем не менее Париж весной – счастье созерцать! Описывать бессмысленно, этот город слишком много раз уже был описан самыми закоренелыми романтиками и величайшими мастерами пера и мысли. Поэтому отметим лишь то, что сейчас весна в самом разгаре, дело уверенно движется к лету и действие происходит в столице Франции в одном из ее центральных округов. На рынке.

– О, мсьё Перре! Дорогой Шарль! У тебя проснулась совесть, и ты решил проведать старого друга?
– Пойдем поговорим, Фред, – ответил более чем серьезно на приветственные шутки офицер национальной полиции, выглядевший сосредоточенным, как всегда, в строгом костюме.
– Что случилось, Шарль? – забеспокоился Фред, под локоть уверенно уводимый от торговых рядов полицейским. – Куда ты меня так тянешь? Что произошло? Ты меня арестовал?
– Пока нет. Идем.
– Да куда же, позволь спросить? – безуспешно упирался Фред.
– Идем-идем.

– Всё, стой, никуда я не пойду! – воспротивился мсьё Фюрштенберг, которому пришлось не по нраву, когда его тянут, будто пуделя, в неизвестном направлении. – Или говори здесь, или арестовывай! Иначе с места больше не сдвинусь!
Шарль пристально посмотрел Фреду в глаза, спросил:
– Приятель, ты слышал о таком человеке, как господин Гоше?
– Нет. Откуда мне слышать о каком-то там господине?
– Это очень высокопоставленный чиновник из мэрии.
– Очень хорошо. Меня, рыночного торговца, это особенно касается.
– Зря смеешься. Ты знаешь, что твой русский грузчик уже не первый день встречается с дочерью господина Гоше?
– Чего?..
– Того. Вина выпьем?
Фред, почесав затылок, призадумавшись, ответил:
– Обязательно. Идем. Там. Посидим. И вина выпьем.
– Кстати, он где?
– Не знаю. Выходной взял.
– Идем, Фред.
– Хм, какой интересный у меня грузчик… – Фред продолжал почесывать седую шевелюру и водить ладонью по щеке.

А после двух фужеров вина, когда разговор старых друзей принял более спокойный характер, Фред вдруг возмутился:
– Шарль, ну не террорист же он, в конце концов?
– Но и не простачок, на которого очень старается быть похожим.
– А кто тогда? Твои предположения? Ты ведь нюх имеешь собачий.
– Мои? Мои предположения очень простые, приятель. Этот русский богат. Или как минимум не беден.
Фред с недоверием посмотрел на друга из полиции.
– Шарль, признаюсь, подобные мысли меня тоже посещали, но… нет… богачи, тем более из России, так себя не ведут.
– Он не из простачков, Фред, – стоял на своем Шарль.
– Не спорю. Но зачем ему все это? У него проблемы с законом?
– Думаю, да. И большие.
– Тогда бы он затаился где-нибудь в неприметном месте, и сидел несколько лет тихо, лишь по ночам посещая закрытые клубы, которые никогда не сдадут свою клиентуру. Так ведь в таких случаях поступают?
– Вот именно, что так.
– А тебе удалось что-то найти на него?
– Нет. Ничего, Фред. Почти ничего. Так, мелкие детали. О нем, о матери, о первом неудачном браке.
– Дети?
– Нет у него детей.
– А его состояние ты нашел, Шарль?
– Не нашел. Но ты забыл, это Россия. Она огромная, и спрятать можно так, что всю жизнь будешь безуспешно искать авиационный завод, к примеру, не то что деньги.
– Да, в России есть где спрятать, – согласился Фред. – И что дальше?
– Ничего. Он настолько гол, что я больше ничуть не сомневаюсь – он очень не беден.
Фред едва ли не взорвался бурей негодования, привлекая внимание посторонних:
– Ну зачем ему тогда грузчиком работать? Продавцом?
– Не знаю. Видимо, правда хобби у него такое – учить французский язык на улицах Парижа. Хотя в эту сказку я меньше всего верю.
– А я вообще не верю, мой дорогой Шарль! – разволновавшийся Фред швырнул на стол небольшое белое полотенце, предназначенное для того, чтобы положить на колени. Затем вновь его взял, вытер губы, выдохнул и, стараясь принять спокойный вид, спросил: – И что там о дочке господина?..
– Гоше?
– Господина Гоше, будь он пять раз мэром Парижа или Лондона! – снова вознегодовал мсьё Фюрштенберг.
– Ты, мой друг, как я посмотрю, очень привязался к этому русскому, – серьезным тоном отметил полицейский.

Фред отмахнулся, поморщился, взял фужер, сделал глоток и отвернул голову в сторону. Повернувшись, заявил:
– Да, уважаемый господин офицер! Я уверен, что этот парень – человек хороший и добропорядочный. Я каждый день его вижу. Я, а не ты, позволь заметить, дорогой мой друг! И вообще я не первый день людей вижу, не первый год и даже не первый десяток лет. С утра и до ночи, с утра до ночи. Передо мной, перед моими глазами столько их прошло: грузчиков, продавцов, покупателей – столько! И знаешь, не хочу бравировать, но последние годы не ошибаюсь. Негодяя с гнилой душонкой за километр чувствую. Мадам, которая пьет, но человек добрый, только слабый, не смогла справиться с жизненными передрягами. Хитреца вижу! У меня на них мгновенная аллергия! Сопли, чихать начинаю, представляешь себе такую картину? – Фред смешно жестикулировал, мсьё Перре, посматривая на него чуть склонив голову, едва заметно улыбнулся. – А этот русский не из таких! Я не знаю, кто он, тебе должно быть виднее, ты в полиции всю жизнь, а я на базаре. Но меня удивляет, ты уж прости старого дурака, почему такие, как ты, в упор не видят хорошего человека! Уж твое-то чутье – собачье! Хороший он, я тебе говорю! – Фред еще раз швырнул полотенце на стол, после чего официант поднял с пола слетевшие приборы и принес новые.
– Успокойся, мой друг, – попросил Шарль, – и не обижайся на меня. Я тоже очень хочу верить, что твой грузчик – человек законопослушный. Но ты же сам видишь, что творится на улицах нашего города. В некоторые кварталы… А!.. – теперь мсьё Перре швырнул на стол свое полотенце, и на пол упал фужер с вином и разбился. Последовали претензии от администратора заведения, полицейский извинился и сразу же заплатил за разбитый фужер, а администратор почему-то извинился перед мсьё Перре, пожелал буйным посетителям приятного отдыха и лично принес еще пару фужеров.
– Может, тюремные железные кружки попросим? – спросил Фред.

Шарль усмехнулся и оставил предложение без комментариев.
– Извини, приятель, тоже нервы сдают, – признался мсьё Перре. – Эх, обидно, черт! Всю жизнь в полиции, столько ей же рисковал, а порядка сейчас меньше в сотни раз, нежели когда я только пришел на службу. Тогда зачем во мне дырки от пуль? Зачем гибли мои товарищи? Это были достойные люди, настоящие офицеры. Для чего столько седых волос прямо смолоду получила моя жена Симона? О ее безвозвратно потраченных нервах и здоровье я даже не упоминаю.
– Скажи мне, дорогой, а что нужно, чтобы порядка в Париже стало больше, чем когда ты только пришел на службу?
– Приказ.
– Что? Приказ? Какой?
– Самый обычный и с самого верха. Да хоть от самого президента. Приказ навести порядок, и точка. Мы успеем его выполнить до того, как он перестанет быть президентом.
– А почему ты думаешь, что перестанет?
– Не знаю. Это уже политика, я там ни черта не понимаю. Но видится мне, что кому-то очень хорошо от того, что в самом сердце Франции крепко обосновалось слишком много не французов. И нутро у них не прозрачное, на доброе не похоже. Нам бы только приказ, и поверь, мой друг, мы бы вверх дном весь Париж перевернули и навели порядок. Вот тогда я бы с таким легким сердцем ушел в отставку, передав эстафету молодым офицерам. Я бы сказал им: «Парни, мы никого не боялись, защищая Францию и ее столицу! Не подведите ж теперь и вы!» Обидно, старина.

Дальше они оба сидели молча, время от времени посматривая друг другу в глаза, понимая друг друга, чувствуя. Каждый держал в руках по фужеру вина, делая маленькие глотки. Наконец, мсьё Фюрштенберг спросил, будто возвращаясь к давно забытой теме:
– Так что там о дочери большого чиновника из мэрии? Как ее?..
– Софи. Ее зовут Софи Гоше, Фред. Милейшая дама. Недавно рассталась с одним негодяем. Благо их союз продлился недолго. Кстати, это уже вторая неудачная попытка Софи создать семью. Первая закончилась браком и провалом несколько лет назад.
– И теперь она завязала роман с моим грузчиком?
– Продавцом.
– Мне почему-то привычнее грузчиком.
– Да, представь себе, дорогой Фред, завязала мадам Гоше отношения с твоим грузчиком.
– Не представляю.
– Но это факт. Они до полуночи гуляют по Парижу.
– Вот как?
– Да. Мадам Гоше помогает ему в изучении французского. Как тебе это нравится?
– А как это нравится ее отцу, мсьё?..
– Мсьё Филипп Андрэ Мари Гоше, если полностью.
– Мсьё Филиппу Гоше как такое?
– О, он поначалу даже не поверил.
– А от кого узнал?
– От меня.
– От тебя? Как это случилось и зачем?
– Я предупредил господина Гоше. На всякий случай. Приехал к его дому и подождал, когда он вернется с работы…

– Господин Филипп Гоше? – вышел из машины полицейский, представившись, предъявив удостоверение.
– Слушаю вас, господин… господин Перре. Чем могу быть полезен национальной полиции?
– Вы можете уделить мне несколько минут, господин Гоше?
– Надеюсь, мне не потребуется адвокат и я могу отпустить водителя?
– Боже упаси, господин Гоше!

Шарль Перре поведал мсьё Филиппу Гоше о том, что его средняя дочь начала встречаться с русским молодым человеком, который непонятно по каким причинам остался в Париже и работает грузчиком или продавцом, а точнее и грузчиком, и продавцом на рынке.
– С кем?! – крайне удивился господин Гоше.
Офицер национальной полиции более подробно описал персонажа, с которым завязался роман у дочери господина Гоше. Не забыл упомянуть и о степени своего недоверия к нему, и о причинах их возникновения.
– Вы в своем уме, уважаемый? – продолжал негодовать господин Гоше, сразу же извиняясь перед полицейским, честь и достоинство которого он никак принизить не желал.
– Я понимаю вас, мсьё Гоше. Поэтому не обижаюсь.
– Подождите-подождите! Давайте еще раз. Значит, моя дочь Софи встречается с совершенно непонятным продавцом с базара, который из России, так?
– Так.
– Но зачем ей базарный продавец? Что в нем может быть привлекательного? Нет, я понимаю… хм…
– Могу я знать, что вы понимаете или что недопонимаете, мсьё Гоше?
– Ну, как вам сказать?.. – замешкался Филипп Гоше. – Не самое удобное время и место… Хорошо, я вижу, вы настаиваете.
– Ни в коем случае.
– И тем не менее. Хорошо, раз уж дело касается моей семьи, то у меня нет оснований не доверять офицеру полиции вашего возраста. Видите ли, несколько лет назад моя дочь по молодости и глупости влюбилась в одного проходимца. Сволочь еще та оказался. Она выскочила замуж как ненормальная, и тот сразу же ее предал, как только узнал, что от меня никаких преференций не получит. Извините, мсьё Перре, что я вам это рассказываю прямо вот так, стоя на улице и при первой же встрече.
– Мсьё Гоше, в моей порядочности можете не сомневаться.
– Я вижу людей. И вас тоже, мсьё Перре.
– Благодарю вас, мсьё Гоше. Могу я узнать еще какие-то подробности? Простите великодушно.
– Софи очень переживала по этому поводу. У нее была глубокая депрессия, пришлось даже к психологу обратиться. И вроде бы умная девочка, но не так давно встретила однокурсника. И снова влюбилась. Они часто отдыхали с однокурсниками. Софи увлеклась им, но он тоже оказался негодяем, вы представляете? Вот так, два раза подряд ей не повезло. Куда смотрела, не знаю. А теперь вот, как вы сообщили, непонятный грузчик на базаре. Нет, это что-то невероятное с моей дочерью. Что-то совершенно невероятное, мсьё Перре. Кстати, – Филипп Гоше неожиданно заволновался, – ну, грузчик и грузчик, только почему вы так, можно сказать, конфиденциально со мной встречаетесь, мсьё Перре? Полагаете, моей дочери что-то может угрожать?
– Не думаю, мсьё Гоше. Просто не доверяю тем, о которых ничего не могу узнать.
– И о нем тоже?
– Да. Мне стыдно признаваться, мсьё Гоше, но я так ничего и не смог выяснить об этом человеке.
– А почему вы вообще им заинтересовались?
– Видите ли, он работает на моего старинного друга мсьё Фреда Фюрштенберга. Торговец на рынке.
– Простите, не знаком.
– Вполне логично, мсьё Гоше. И вот он-то меня и насторожил, когда сообщил, какой смекалистый русский грузчик появился у него на рынке.
– А что забыл здесь этот русский?
– Говорит, остался, потому что Париж – мечта его детства.
– Ну да, ну да, прямо детства. Мечта. Дальше.
– Желает очень хорошо изучить наш язык прямо изнутри. С улиц.
– И всё?
– Да.
– Вы ему верите?
– Кому именно? Мсьё Фюрштенбергу? Да.
– А этому русскому?
– Конечно, нет.
– Он ведет себя как-то подозрительно?
– Тоже нет. Пока не приблизился к вашей дочери, мсьё Гоше.
– И все же вы полагаете, мсьё Перре, Софи может что-то угрожать?
– Не думаю. Но не могли бы вы быть повнимательнее, мсьё Гоше? И если хоть что-то приметите, дайте мне знать, прошу вас. Вот здесь все мои телефоны.
– Обязательно. Благодарю вас за такую бдительность, мсьё Перре. Возможно, я чем-то вам обязан?
– Что вы, мсьё Гоше? Зарплата офицера национальной полиции часто вызывает улыбку даже торговца с рынка, но не до такой же степени!
– Не поймите превратно, мсьё Перре, я рассуждаю всего лишь как отец, который страшно переживает за своих детей.
– Понимаю вас, мсьё Гоше. Прекрасно понимаю. Поэтому и не обижаюсь. Ну, извините за беспокойство! До свиданья!
– До свиданья, мсьё Перре! Еще раз вас благодарю!

Возле своей машины офицер заметил, что господин Гоше вновь к нему приближается немного спешным шагом.
– Вы вспомнили что-то интересное, мсьё Гоше? – опередил его вопросом полицейский.
– Нет. Вы, я вижу, опытный офицер и опытный в жизни человек. Вот скажите мне… помните, когда мы с вами были совсем еще юными, детьми, можно сказать?
– Что именно, мсьё Гоше?
– Актриса французская. И русский шансонье, которого швыряло по жизни так, что даже российских, тогда советских просторов ему мало было. Я не понимаю, за что наши вполне уважаемые актрисы в сумасшедших русских бардов влюбляются, страдают, но все равно летят за ними на любой край света. А другую историю помните?.. Вот теперь моя дочь по этому грузчику как бы с ума не сошла. Я догадывался, но… Как вы думаете, куда мир катится, мсьё Перре?
– Сейчас… я выучил, как это по-русски, мсьё Гоше. Вот – к черту на ку-лич-ки!
– Что, простите?..
– Это вы простите, мсьё Гоше, но я не смогу объяснить вам смысл этих слов на родном языке. Полагаю, его немного и на русском. Всего хорошего!

Сегодня выдался потрясающе приятный день, как по погоде, так и по настроению. А оно у Жана пело! Он и сам не знал почему, но пело однозначно. Может, потому что Софи явно им стала интересоваться больше, чем другом. И вообще, как рассуждал Жан, отношение к мужчине как к другу – едва ли не оскорбление со стороны женщины. Привлекательной женщины, разумеется. Она может быть занята, или даже замужем, но достойного мужчину оценить обязана. А тут вам на вот однажды:
– Женя, ты очень хороший человек. Мы можем быть друзьями.
– Не можем! – отрезал Жан.
– Почему? – опешила Софи. – Почему ты так резко ответил?
– Друг из меня не получится.
– Не понимаю.
– Нечего тут не понимать.
– Еще больше не понимаю. Объясни, пожалуйста.
– Приставать буду.
– Что?..
– Кофе выпьем? Вон там.
– Кофе?.. Приставать?.. Ты… ко мне?..
– Я. К тебе. Поэтому про друга забудь! Так кофе идем пить?
– Кофе?
– Кофе.
– А что потом?
– Потом приставать начну. Чуть-чуть попозже.
– Когда, позволь спросить?
– Как только ты получше ко мне привыкнешь.

Когда они пили кофе в уютном небольшом кафе близ Триумфальной арки, Софи призналась:
– Я уже к тебе привыкаю, Женя, – и тут же добавила: – но это ничего не значит.
«Пока не значит», – подумал довольный кавалер, выразительно посмотрев на привлекательную парижанку.
– А я поняла, о чем ты подумал.
– Ты умная. Я люблю таких. Надеюсь, полюблю и тебя. Еще больше надеюсь, что и ты меня… полюбишь. Причем очень скоро.
Софи чуть кофейную чашку на себя не опрокинула. А Жан понял, что еще чуть, и будет перебор. И так мурашки по телу мадам Софи Гоше он вызвал с лихвой. Достаточно, пора заканчивать встречу. На сегодня. На тогдашний день.

А сегодня выдалась невероятно чудная погодка, и так как тогдашний день был всего лишь вчера, настроение Жана пело вне зависимости от того, что торговля с утра шла совсем вяло. Даже Фред спросил, как обычно и спрашивают французы, если дословно:
– Это идёт? – дела, то бишь, идут, спросил мсьё Фюрштенберг.
– Это идёт! – ответил Жан, улыбаясь на всю Францию из-за прилавка. – Для меня!
– Вижу, что для тебя все идет, – проворчал Фред, и ненадолго отошел в сторону, поздороваться и перекинуться парой «Это идет?» со знакомым, только что забредшим на рынок.
Но вскоре Фред услышал за спиной, как раз где и был прилавок Жана, некоторое оживление, странное такое оживление. Фред обернулся, присмотрелся и, почесав в волосах и проведя ладонью по шее и щеке, медленно приблизился.
– Вы не правы, мсьё! Я не могу это взять!
– Возьмешь, я сказал! – стоял на своем Жан.
– Не возьму!

– Что случилось, мадам? – поинтересовался напряженный Фред.
– Ваш продавец, мсьё, не желает получить с меня деньги, – заявила молодая француженка.
– Что?.. – Фред подозрительно посмотрел на Жана, который только и знал сегодня, что озорно улыбался.
– Да-да, мсьё! Я купила вот эти фрукты, а он категорически отказывается получить деньги.
– В чем дело, Жан? – сухо спросил Фред. – Ты желаешь сделать презент этой милой мадам?
– Очень желаю, Фред! Очень! Именно этой премилой мадам!
Некоторое время Фред стоял в замешательстве, не обращая внимания на чрезмерное любопытство соседних продавцов и даже посторонних покупателей. А потом вдруг спросил, сам разулыбавшись во всю упитанную физиономию:
– Простите, а вы случайно не мадам Гоше, Софи Гоше?
– Откуда вы меня знаете, мсьё? – удивилась Софи, бросив на Жана далеко не лучший взор, осудительный взор, крайне недовольный.
– Я – ни-ни! – тут же ответил Жан.
– А!.. – вступился Фред за своего оригинального продавца. – Не беспокойтесь, мадам! О вас я знаю не от этого молодого человека.
– А от кого же тогда?
– От своего приятеля. Он из полиции и крайне порядочный человек. Поверьте, вам не о чем беспокоиться.
– Из полиции? – Софи готова была негодовать.
– Хорошо-хорошо! – приподнял обе руки Фред. – Мадам, не переживайте! Просто мой старый друг из полиции очень много наслышан о вашем отце. Вот мы как-то в дружеской беседе и упомянули о семье господина Гоше. В самых лучших помыслах, поверьте!
– Вот деньги! – сказала Софи.
– Не возьму, и всё! – вновь заявил продавец, обращаясь к Фреду. – Я русский и не могу брать деньги с понравившейся мне женщины! Понимаю, Фред, это не по-европейски, но здесь уже ничего не поделать. Какой есть!

В очередной раз Фред обнаружил свой излюбленный жест – в момент недопонимания проводить ладонью по шее и щеке, после чего, будучи уже сам в приподнято-игривом настроении, встал за прилавок, театрально недружественным движением выпихнув оттуда незатейливого продавца.
– Ничего страшного, мадам, с русскими такое случается! Можете заплатить мне! Даже больше, если желаете!
– Больше?.. Нет, спасибо, – мило улыбнулась та.
– Вашему уважаемому отцу, господину Гоше, поклон от меня, мадам. Хотя он, конечно же, меня не знает. Но все равно.
– Благодарю вас, мсьё!
– И я вас, мадам!

Когда Софи начала искать глазами Жана, у нее сразу ничего не вышло. Тот сидел неподалеку на пустом опрокинутом ящике и курил.
– Ты хотел бросить курить, – подошла с упреком Софи, ее лицо ничего сейчас не выражало. Она замкнулась.
– Я бы рад, но никак.
– Почему? Кто в этом виноват?
– Ты.
– Я?.. – бедная парижанка почувствовала, что начинает уставать от таких русских сюрпризов с утра.
Почувствовал это и Жан, сразу же поднимаясь и бросая в ближайшую урну сигарету.
– Вот, возьми, – он протянул ей спелый ананас. – Послушай, могу я хоть что-то тебе подарить? Всего лишь ананас. Извини, я беден, и квартиру с видом на Эйфелеву башню пока не тяну.
– Она у меня уже есть.
– Нисколько меня это не… как же это по вашему-то… не колебёт, если по-русски.
– Что?.. Не ко-л…
– Стоп-стоп! Лучше по слогам, моя дорогая, и очень осторожно. Русский язык – он такой, одно неправильное движение… Не…
– Не… – повторила Софи.
– …ко…
– …ко… А что это значит?
– Это? Это значит, я очень рад, что у тебя есть квартира с видом на Эйфелеву башню, но мне все равно.
– Безразлично?
– Абсолютно.
– Зависть?
– Нет. Не колебёт!
– Не ко-ле-бёт, – повторила Софи, взяла ананас и хотела уйти.
– Я позвоню тебе завтра вечером! – сказал ей вслед Жан, Софи обернулась:
– Жаль.
– Почему?
– Если бы ты не стал звонить, я бы тебя забыла. И скоро перестала бы ждать твоего звонка.

О! Эти слова прозвучали для русского парня как признание в любви! Он хотел тут же выкрикнуть чуть ли не на весь Париж, что теперь станет ей звонить и день и ночь, и по сто раз в час. Но воздержался. Ничего не ответил, лишь смотрел ей вслед и думал, как бы не соскочила эта прелестная парижанка со столь скользкого и ненадежного крючка. Она вон какая – папа из мэрии, квартира в центре, и все это как само собой разумеется. Одно приятно – как же скромна и неприметна Софи при всем при этом. Сразу видно – воспитание строгого отца.

. . .

© Алексей Павлов

Добавить комментарий

два × пять =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.